Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Глава 20

После яркого уличного света густой, плотный, почти осязаемый полумрак помещения навалился сразу. Я на некоторое время остановилась у порога, давая глазам привыкнуть.

Постепенно из темноты проступили очертания. Низкий потолок, почерневший от копоти. Длинная стойка вдоль дальней стены. Столы, расставленные без всякого порядка. Люди за ними – много людей, хотя солнце едва перевалило за полдень.

Несколько пар глаз скользнули по моей фигуре. Оценивающе. Равнодушно. И тут же вернулись к своим кружкам и разговорам, будто я была не интереснее мухи, залетевшей с улицы.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли, и я незаметно вытерла их о полы сюртука. Но лицо… лицо я держала. Спокойное. Чуть скучающее. Так смотрят люди, которым не впервой заходить в подобные заведения.

Наконец, я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

Пивная была невелика – приземистая, тесная, с потолком таким низким, что высокий человек задел бы его макушкой. Вдоль стены тянулась стойка из тёмного дерева, отполированного тысячами локтей до тусклого блеска. За ней громоздились бочки разных размеров – от маленьких, в обхват руки, до огромных, в которых мог бы спрятаться человек. На полках поблёскивали ряды оловянных кружек, и толстый мужчина в кожаном фартуке, заляпанном бурыми пятнами, наполнял одну из них из крана в боку ближайшей бочки.

Грубо сколоченные столы, из потемневших досок, со следами бесчисленных кружек и ножей, стояли где густо, где пусто, будто их когда-то побросали как попало и так и оставили. За каждым сидели люди: по двое, по трое, а где и по пятеро, тесно прижавшись плечами на узких лавках.

Пол был усыпан грязными, влажными опилками, перемешанными с чем-то бурым и липким. Пролитое пиво? Кровь от вчерашней драки? Что-то похуже? В таких местах лучше не задавать вопросов.

Стены когда-то были белёными, но теперь приобрели цвет старого сала – желтовато-серый, в потёках и пятнах. Кое-где висели гравюры в дешёвых рамках, но под слоем грязи разобрать на них ничего было нельзя. В углу чадила масляная лампа, добавляя к общему смраду запах прогорклого жира.

За столами сидели рабочие в грязных кожаных фартуках, с руками, чёрными от угольной пыли или бурыми от кирпичной крошки. Извозчики в засаленных куртках, от которых несло конским потом. Какие-то типы в мятых сюртуках и несвежих рубашках – не поймёшь, то ли мелкие торговцы, то ли мелкие жулики, а скорее всего, и то и другое разом.

Кто-то ел – макал куски серого хлеба в миски с чем-то бурым и жидким, что должно было изображать похлёбку. Кто-то пил – жадно, большими глотками, запрокидывая кружки так, что пиво стекало по подбородкам и капало на рубашки. Кто-то играл в кости в дальнем углу, и каждый бросок сопровождался криками, руганью и хлопаньем ладоней по столу. Кто-то просто сидел, уставившись в пустоту тем особым взглядом, который бывает у людей, давно махнувших на жизнь рукой.

И ни одного свободного стола. Даже у стойки не протолкнуться. Впрочем, мне это было только на руку. Сесть за пустой стол – значит выделиться, привлечь внимание. А вот подсесть к кому-то – обычное дело в переполненной пивной.

Я снова обвела зал взглядом, теперь уже выбирая.

Не тех двоих в углу – один уже клевал носом в столешницу, второй что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону как китайский болванчик. Слишком пьяны. Начнёшь с ними разговаривать, будут орать на весь зал, привлекут ненужное внимание.

Не того здоровяка у окна – руки как окорока, шея как у быка, а взгляд мутный и злой, как у цепного пса, которого давно не кормили. Такой может вспыхнуть от одного неосторожного слова, и тогда… Я невольно сжала трость покрепче. Нет. Лучше не рисковать.

Не компанию у стойки – их там пятеро, они громко смеются, хлопают друг друга по плечам, перебивают друг друга. Старые приятели, давние знакомые. Чужак за их столом будет как бельмо на глазу. Начнут расспрашивать, откуда да кто такой, а мне лишние вопросы ни к чему.

Вот эти двое.

За столом у стены – не в самом углу, но и не на виду, в полутени между двумя чадящими лампами. Средних лет, одеты прилично по меркам этого заведения. Сюртуки поношенные, но чистые, без явных дыр и заплат. Рубашки не первой свежести, но и не засаленные до черноты. На столе перед ними две почти пустые кружки и тарелка с остатками чего-то, что когда-то было, вероятно, пирогом с мясом.

Один постарше, лет пятидесяти на вид, с седеющими бакенбардами и носом-картошкой, красным и пористым, выдающим давнюю дружбу с выпивкой. Лицо широкое, простое, из тех лиц, которые забываешь сразу, стоит отвернуться. Второй помоложе, лет тридцати пяти, с длинным лошадиным лицом и водянистыми глазами, которые смотрели куда-то мимо собеседника, словно высматривая что-то интересное за его плечом.

Они разговаривали негромко. Не шептались, но и не орали на весь зал, как многие вокруг. Жестикулировали умеренно. Выглядели… нормально. Обычно. Как приказчики из какой-нибудь лавки средней руки или мелкие торговцы, зашедшие пропустить кружку-другую в обеденный перерыв.

Я направилась к их столу уверенным шагом. Подошла. Остановилась у края стола. И тут едва не выдала себя. Рот открылся сам собой, и слова уже были на языке, готовые сорваться: «Простите, можно ли присесть?» Вежливые слова. Слова, которые я говорила тысячу раз в прошлой жизни, прося разрешения, извиняясь за беспокойство.

Но я вовремя осеклась. Стиснула зубы. Проглотила непроизнесённые слова как горькую пилюлю. Здесь мужчины не просят разрешения. Не спрашивают, можно ли им сесть за стол в общественной пивной. Они просто садятся, раздвигая локти, занимая столько места, сколько им нужно.

Я молча опустилась на лавку, коротко без улыбки кивнув.

Они подняли на меня глаза. Бакенбарды чуть нахмурился – не недовольно, скорее оценивающе. Водянистые глаза моргнули, скользнули по моему лицу, по сюртуку, по рукам на столе. И оба вернулись к своему разговору, будто я была предметом мебели, а не человеком.

Я медленно выдохнула. Первое испытание пройдено.

Теперь нужно было понять, куда девать руки. Глупая мысль, но она вдруг показалась невероятно важной. Я положила руки на стол ладонями вниз, как делают за обедом. Нет, это как-то по-женски. Убрала. Положила снова, но по-другому – кулаками вниз, костяшками вверх. Нет, слишком агрессивно. Откинулась назад, сложила руки на груди. Нет, это закрытая поза, будто я чего-то боюсь или жду нападения.

В конце концов, я положила одну руку на столешницу, другую на колено под столом. Откинулась чуть назад, но не слишком. Попыталась расслабить плечи, которые сами собой поднялись к ушам от напряжения.

Мужчины за столом продолжали свой разговор, не обращая на меня внимания.

– … и я ему говорю, Джеймс, говорю, ты что ж это делаешь, это же чистый грабёж… – Бакенбарды возмущённо махнул рукой.

– И что он? – спросил Водянистые глаза без особого интереса.

– А что он! Ухмыляется, подлец, и говорит: не нравится, иди к другому. Будто я не знаю, что другого-то и нет! Все в сговоре, один другого стоит…

Появился разносчик. Молодой парень, лет семнадцати, может, восемнадцати. Тощий, нескладный, с длинными руками, которые словно мешали ему самому. Сальные волосы неопределённого цвета свисали на лоб, красные от недосыпа глаза смотрели устало и безразлично. Фартук – некогда белый, а теперь бурый от бесчисленных пятен – вонял кислым элем и чем-то ещё, о чём лучше не думать.

– Чего изволите?

Вот он. Мой шанс заговорить.

Я повернулась к соседям по столу нарочито, с лёгким поклоном головы, как кланяются иностранцы, не до конца освоившие местные манеры.

– Простите… – сказала я, старательно выговаривая слова с немецким акцентом, растягивая гласные там, где не нужно, и глотая согласные там, где англичанин произнёс бы их чётко. – Какое пиво вы советуете? Я здесь первый раз. Не знаю, что хорошо.

Бакенбарды оторвался от своей гневной тирады и посмотрел на меня. Впервые, по-настоящему посмотрел. Взгляд его скользнул по моему лицу – по саже на щеках и подбородке, по надвинутой на лоб шляпе, – по сюртуку, по рукам.

– Иностранец, что ли? – хмыкнул он.

– Ja. Из Баварии.

– Баварии? – Он нахмурился, явно не слишком уверенный, где это. – Это где ж такое будет?

– На юге. От Германии. – Я махнула рукой, показывая направление – неопределённо, как показывают все, кто объясняет дорогу иностранцу. – Далеко.

– А, немец, значит. – Он кивнул, будто это всё объясняло. – Ну, немец, слушай сюда. Бери портер. Всё остальное здесь – чистые помои, даже свиньям не годится. А портер ещё туда-сюда. Пить можно.

– Портер, – повторила я разносчику, который ждал с выражением терпеливой скуки на лице.

Он кивнул и исчез, лавируя между столами с ловкостью, которая приходит только с многолетней практикой.

Я осталась ждать.

Это оказалось труднее, чем я думала. Просто сидеть. Не ёрзать. Не оглядываться по сторонам, как испуганная мышь. Не теребить край сюртука, не барабанить пальцами по столу, не делать ничего из тех тысяч мелких нервных жестов, которые выдают человека, чувствующего себя не в своей тарелке.

Выглядеть скучающе. Расслабленно. Так, будто ты бывал в сотне таких мест и ничего интересного не ждёшь от этого.

Я разглядывала зал медленно, лениво, как разглядывает человек от нечего делать. Закопчённый потолок с тёмными балками, между которыми висели клочья паутины и ещё чего-то непонятного. Стены в пятнах и потёках, с кривыми гравюрами, которые никто не удосужился почистить за последние лет двадцать. Людей вокруг – пьющих, едящих, спорящих, играющих в кости.

Обрывки разговоров долетали до меня, смешиваясь в неразборчивый гул.

– … этот чёртов Питт совсем страх потерял, налоги дерёт…

– … а я ему говорю: да ты знаешь, с кем разговариваешь…

– … война, война, только и слышно про войну, а толку…

– … жена, говорю, ты с ума сошла, откуда у меня деньги на…

Разносчик вернулся.

В руке у него была кружка – грубая глина, тяжёлая, шершавая на ощупь. Оловянная крышка с потемневшей от времени ручкой. Внутри плескалось что-то тёмное, почти чёрное, с буро-коричневой пеной, которая выглядела так, будто в неё плюнули.

Я положила на стол монету. Парень сгрёб её привычным движением, скользнул по ней взглядом проверяя, не фальшивая ли, и ушёл, даже не кивнув.

Я подняла кружку. Тяжёлая. Холодная. Неудобная, маленькая ручка, в которую едва помещаются пальцы.

Поднесла к губам. Откинула крышку, сделала глоток. И скривилась.

Не притворно – искренне, всем лицом, так, что заныли скулы. Потому что это… Нет. Это нельзя было назвать пивом. Это было оскорблением самого понятия.

Кислое, но не той благородной кислинкой, которая бывает у хорошо выдержанного лагера или молодого эля. Это была кислота испорченного, прокисшего, забытого в тепле пойла. Мутное, я видела какие-то хлопья, плавающие в тёмной жиже, и что-то похожее на осадок на дне. С затхлым привкусом будто бочка, в которой его хранили, давно прогнила изнутри, а воду для варки черпали прямо из Темзы, не потрудившись даже процедить.

– Scheisse, – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Настоящее немецкое ругательство.

Оба мужчины за столом повернулись ко мне.

– Ну и пойло, – добавила я по-английски, отодвигая кружку с таким выражением, будто она была полна отравы. – У нас в Баварии за такое… как это сказать… – я пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, которое на самом деле прекрасно знала, – … били бы. Сильно били. Очень сильно.

Бакенбарды коротко и одобрительно хмыкнул.

– А я о чём толкую, – сказал он, кивая на свою почти пустую кружку. – Помои и есть, чистые помои. Ты, немец, правду говоришь. Раньше тут приличный портер наливали, не лучший в Лондоне, врать не буду, но пить можно было, не морщась. А теперь…

– С тех пор как старый Бенсон заведение продал, – подхватил Водянистые глаза, оживляясь, – всё под откос покатилось. Новый хозяин, Крейг, совести ни на грош. Покупает самое дешёвое пойло у самых дрянных пивоварен, а дерёт с нас как за лучший эль из Вест-Энда.

– Вор, – веско заключил Бакенбарды. – Вор и мошенник. Но куда деваться? Другие пивные ещё дальше, а ноги к вечеру не ходят.

Вот он. Мой шанс. Тема завязалась сама собой, будто кто-то там, наверху, решил мне помочь.

Я печально покачала головой, с видом человека, которому больно смотреть на это безобразие.

– У нас в Баварии, – сказала я, понизив голос, будто делилась секретом, – такое невозможно. Мой отец – пивовар. – Я ткнула себя пальцем в грудь. – Mein Vater. Пивовар. Он варит пиво… – я поискала слово, – … как мёд. Да. Как мёд. Золотое. Чистое. Не это… – презрительный кивок на кружку, – … не это Schmutz. Грязь.

Бакенбарды приподнял брови. В глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Пивовар, говоришь? В Баварии этой твоей?

– Ja. Пивовар. – Я кивнула с гордостью, которая не была полностью наигранной. – Его отец тоже был пивовар. И его отец. И его. – Я показала пальцами: много, много поколений. – У нас это… как сказать… Tradition. Понимаете? Традиция. Сын учится у отца. Внук у деда. Много-много лет.

– И что ж тебя, сынок пивовара, занесло в наш Лондон? – спросил Водянистые глаза, чуть подавшись вперёд. – Далеко ведь от твоей Баварии.

Я вздохнула. Тяжело, протяжно, с видом человека, у которого на душе камень.

– Дела, – сказала я. – Приехал по делам. Хотел… – пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, – … договор делать. С торговцами здесь. Мой отец думал – может, сын в Англию поедет, связи заведёт, будем пиво продавать. Английское пиво плохое, – я кивнула на свою кружку, – значит, хорошее баварское купят. Логично, ja?

– Логично, – согласился Бакенбарды. – И что, не вышло?

– Не вышло. – Я снова вздохнула, ещё тяжелее. – Совсем не вышло. Ограбили меня. – Я развела руками, показывая масштаб трагедии. – Всё забрали. Деньги. Письма. Документы. Всё. Первую же неделю – бац! – и ничего. Как это говорят? Чисто. Начисто.

– Подчистую, – подсказал Водянистые глаза.

– Да! Подчистую. Остался я ни с чем. Домой ехать – денег нет. Здесь оставаться – тоже денег нет. – Я ткнула себя в грудь, в поношенный сюртук. – Видите это? Это не моё. Моё было лучше. Намного лучше. Пришлось продать. И часы продал. И кольцо фамильное. Всё продал. А денег всё равно мало. Еле-еле на еду хватает, на комнату… – Я махнула рукой.

Бакенбарды сочувственно покачал головой. На его простом, грубоватом лице отразилось что-то похожее на жалость.

– Скверно, парень. Ох, скверно. В Лондоне этого добра хватает – воров да жуликов на каждом углу. Хорошо ещё, жив остался.

– Ja, ja, – я кивала, соглашаясь. – Так и есть. Скверно. Очень скверно. Пишу отцу: помоги, пришли денег на дорогу. А письма идут долго. Месяц, два. Пока дойдёт, пока он пришлёт, пока обратно… – Я снова махнула рукой. – А кушать каждый день хочется. И за комнату платить надо. Каждую неделю.

– И как же ты выкручиваешься? – спросил Водянистые глаза с любопытством.

– Как могу. – Я пожала плечами. – Продаю что осталось. Одежду продал. Последнее почти. Скоро нечего будет продавать. – Я помолчала, будто собираясь с духом, и добавила тихо, как бы между прочим: – Думаю уже… Может, секреты продать. Отец меня много чему учил. Про пиво. Как варить. Как делать хорошо. Рецепты, методы… Это ведь стоит денег, ja?

– Секреты, говоришь, – протянул Бакенбарды, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. – Пивоваренные секреты. Ну-ну.

– Пивоварни-то все за рекой, – сказал Водянистые глаза, понизив голос, будто делился тайной. – В Саутуарке. Там их много – больших, богатых. Барклай. Таббс. Уитбред. Слыхал про таких?

Я покачала головой.

– Нет. Не слыхал. Я ведь здесь недавно. И всё больше в этом районе… Не знаю, где что.

– Барклай Перкинс, – начал объяснять Бакенбарды, загибая пальцы. – Самая большая пивоварня во всём Лондоне, а может, и во всей Англии. Портер варят тысячи бочек в год. Потом Труман, на Брик-лейн. Уитбред на Чизвелл-стрит, тоже не маленькие.

– Большие люди, – добавил Водянистые глаза. – Богатые. Им, может, и пригодится человек со знаниями. Если знания настоящие, конечно. – Он посмотрел на меня с лёгким прищуром. – А они настоящие, немец? Или ты нам тут сказки рассказываешь?

– Настоящие, – сказала я твёрдо. – Мой отец – лучший пивовар в нашем городе. Его пиво… – Я поцеловала кончики пальцев, изображая восторг. – Превосходно. И меня он учил с детства. Всё показывал, всё объяснял. Как выбирать солод. Как варить. Как хранить. Секреты, которые в семье передаются. Поколениями.

Я потянулась к кружке, сделала ещё один глоток. Через силу, едва сдерживая гримасу. Пиво не стало лучше. Если что, оно стало ещё хуже – тёплое, выдохшееся, с усилившимся привкусом тухлятины.

Да уж. Тот, кто сварил это пойло, заслуживал быть утопленным в собственной продукции.

– Эй.

Голос раздался откуда-то сбоку. Низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много кричит. Или и то и другое.

Я обернулась.

Возле нашего стола стоял мужчина.

Невысокий – на полголовы ниже меня, – но широкий, коренастый, с короткой шеей и плечами грузчика или возчика. Руки большие, грубые, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмоешь никаким мылом. Лицо обветренное, красноватое, как у человека, который проводит много времени на улице в любую погоду. Глаза маленькие, близко посаженные, глубоко утопленные под тяжёлыми надбровными дугами. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

Сколько он тут стоит? Я не слышала, как он подошёл. Не видела. Слишком увлеклась разговором.

– Так твой отец, говоришь, пивовар? – Он не спрашивал – утверждал. Голос плоский, бесцветный, без тени улыбки.

Я выпрямилась на лавке. Постаралась, чтобы голос звучал твёрдо.

– Ja. Пивовар. В Баварии.

– И ты, значит, готов секретами делиться? За звонкую монету?

Слишком быстро. Всё шло слишком быстро. Я думала – посижу, послушаю, осмотрюсь, прощупаю почву. А тут – человек из ниоткуда и сразу к делу…

– Если цена хорошая, – сказала я, пожимая плечами с напускным равнодушием, – почему нет? Мне деньги нужны. Очень нужны.

Он кивнул. Медленно, словно обдумывая каждое моё слово.

– Мой хозяин, – сказал он, – как раз ищет людей со знаниями. Толковых людей. Которые в пивном деле понимают. Поехали. Прямо сейчас поговоришь с ним.

– Сейчас? – Я моргнула. – Прямо сейчас?

– А чего тянуть? – Он криво усмехнулся – одним углом рта, без веселья в глазах. – Ты ж говоришь, деньги нужны. Вот и поехали. У меня дрей за углом стоит. Довезу.

Дрей. Пивная телега для бочек. Значит, он возчик. Развозит пиво по пивным и тавернам.

Внутри всё похолодело. Ехать неизвестно куда, с незнакомым мужиком, на его телеге. Одна. Без защиты. Без возможности позвать на помощь…

Это мог быть шанс. Настоящий шанс попасть куда нужно, встретиться с нужными людьми. А мог быть… Что угодно. Ловушка. Грабёж. Или что-то похуже, о чём даже думать не хотелось.

Я коротко, нервно хохотнула, и тут же испугалась: не слишком ли высоко прозвучал этот смех? Не выдал ли меня? Но мужчина, кажется, не заметил ничего странного. Или сделал вид, что не заметил.

– Нет, – сказала я, качая головой. – Danke, благодарю, но нет. Я лучше сам доберусь. На кэбе. Мне потом… обратно надо будет ехать. Дела кое-какие. Вещи забрать.

Слабая отговорка. Я сама слышала, как неубедительно это прозвучало. Какие вещи? Я только что жаловался, что всё продал. Что забирать-то?

Глаза мужчины сузились. Он смотрел на меня долго, пристально, не мигая. Взгляд тяжёлый, давящий, как камень на груди.

Мгновение – бесконечно долгое, растянувшееся в вечность – я была уверена, что он всё понял. Сейчас схватит за шиворот. Сорвёт шляпу. Заорёт на всю пивную: «Глядите! Это ж баба! Переодетая баба!»

Но он только кивнул. Медленно, неохотно, с выражением, которое я не смогла прочитать.

– Ладно, – сказал он, и голос его стал жёстче, холоднее. – Как хочешь, немец. Твоё дело. Знаешь пивоварню Таббса? На Парк-стрит, за Саутуарком?

– Найду, – сказала я. – Спрошу дорогу.

– Через два часа будь там. У ворот. Спросишь Билла Хокинса. – Он ткнул себя большим пальцем в грудь. – Это я.

– Билл Хокинс, – повторила я. – Через два часа. Пивоварня Таббса. Буду.

Он постоял ещё секунду, глядя на меня сверху вниз. Потом развернулся и пошёл к выходу. Тяжёлые шаги гулко отдавались в полупустом зале.

На пороге он остановился. Обернулся через плечо, и его маленькие, холодные, оценивающие глазки снова нашли меня.

– Не опаздывай, немец, – бросил он. – Мой хозяин не любит, когда его время тратят попусту.

Дверь хлопнула за ним, впустив на мгновение полосу яркого дневного света.

Я сидела неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Пальцы стискивали кружку с недопитым пивом так крепко, что побелели костяшки.

Что я наделала? Согласилась на встречу. С незнакомым человеком. На какой-то пивоварне. Через два часа.

– Ну и дела, – протянул Бакенбарды, глядя мне вслед. – Быстро тебя, немец, подцепили. Билли Хокинс – мужик серьёзный. На Таббса работает давно, его там знают.

– Это хорошо или плохо? – спросила я, не поворачивая головы.

– Смотря для кого, – хмыкнул Водянистые глаза. – Для тебя, может, и хорошо. Если не врёшь про секреты свои.

– Не вру.

– Ну, тогда удачи тебе, немец. Может, выгорит.

Я кивнула. Встала из-за стола – чуть резче, чем нужно, чуть быстрее. Оставила недопитую кружку на столе, пусть допивает кто хочет. Бросила прощальный взгляд на своих собеседников.

– Danke, – сказала я. – Спасибо за… за совет. За разговор.

– Не за что, парень. – Бакенбарды махнул рукой. – Заходи ещё, если что.

Я двинулась к выходу. Лавируя между столами. Стараясь не спешить, не бежать. Толкнула дверь. Вышла на улицу.

Солнце тотчас ударило в глаза – яркое, безжалостное после полумрака пивной. Я зажмурилась, поднесла руку к лицу, прикрываясь от света. А когда открыла глаза, увидела Мэри.

Она стояла там, где я её оставила – у стены, в тени между двумя домами, с корзинками в руках. Увидев меня, она вся подалась вперёд – глаза расширились, губы шевельнулись в беззвучном вопросе.

Я едва заметно качнула головой. Не здесь. Не сейчас. Не на виду у всех. И пошла по улице. Широким мужским шагом. Зная, что она идёт следом.