Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Глава 3

Первые дни слились в одну тягучую, бесконечную полосу боли и скуки. Я просыпалась от серого света, сочащегося сквозь шторы, лежала, глядя в лепной потолок, слушала, как где-то внизу оживает дом: скрип половиц, приглушённые голоса слуг, звон посуды на кухне, и снова проваливалась в беспокойную дрёму, полную обрывочных, бессмысленных снов.

Нога болела постоянно. Не острой, пронзающей болью первого дня, а тупой, ноющей тяжестью, которая пульсировала в такт сердцебиению и не давала забыть о себе ни на минуту. Доктор Моррис приходил каждое утро, осматривал шину, менял повязки, кивал с удовлетворённым видом и повторял одно и то же: полный покой, никаких движений, терпение. Месяц. Целый месяц в этой постели, в этой комнате, в этом теле.

Я была узницей, и стены моей роскошной тюрьмы давили всё сильнее с каждым днём.

Труднее всего оказалось привыкнуть к мелочам. К тому, что, казалось бы, должно быть простым, обыденным, незаметным, но здесь, в этом времени, превращалось в испытание.

Утро начиналось с Мэри. Она появлялась на рассвете, неся медный таз с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар, и стопку полотенец. Ставила всё это на прикроватный столик, помогала мне приподняться, и я умывалась, сидя в постели, протирая влажной тряпкой лицо, шею, руки. Это называлось «утренний туалет». Не душ. Не ванна. Таз.

В первое утро я машинально спросила, нельзя ли принять ванну, и Мэри посмотрела на меня с таким искренним недоумением, что я тут же исправилась, сослалась на головокружение, на спутанные мысли после удара. Но её взгляд я запомнила. И больше таких ошибок не делала.

Я знала, что где-то существует другой способ умываться. Вода, льющаяся сверху, тёплая, обильная, смывающая всё одним потоком. Я помнила ощущение, но не могла вспомнить место. Не могла представить свою ванную комнату, её стены, цвет плитки, форму зеркала. Только смутное, тоскливое знание: раньше было проще. Раньше было иначе.

Волосы мыли раз в неделю, если повезёт. Какой-то травяной настойкой, густой и пахучей, от которой они становились жёсткими, как солома, и путались так, что Мэри по часу расчёсывала их гребнем из слоновой кости, а я закусывала губу, чтобы не вскрикнуть. Зубы чистили порошком из толчёного мела с мятой, он скрипел на эмали и оставлял во рту привкус извести, который не смывался до самого завтрака.

А ещё был ночной горшок.

Он стоял в углу комнаты, спрятанный в деревянном «стуле», задрапированном бархатом, якобы для приличия. Мэри опорожняла его дважды в день, утром и вечером, и каждый раз я отворачивалась к стене, чувствуя, как щёки заливает жаром. Для неё это была обычная работа, часть рутины, не заслуживающая внимания. Но для меня, меня настоящей, той, которая помнила что-то другое, – это было унизительно до тошноты.

Я знала, что существует иной способ. Что-то белое, гладкое, удобное. Мягкая бумага, не царапающая кожу. Не это грубое полотно, от которого всё саднило. Но откуда я это знала? И почему тело Катрин не испытывало никакого дискомфорта, принимая всё как должное?

Эти мелочи: таз вместо душа, мел вместо пасты, горшок вместо… чего-то другого, напоминали мне каждый день, каждый час – я здесь чужая. Я не Катрин. И никогда ею не буду.

Запахи преследовали меня постоянно, неотступно, не давая забыть, где я нахожусь.

В коридорах пахло свечным воском, застоявшимся воздухом и чем-то затхлым: старым деревом, пылью, скопившейся за портьерами, плесенью, притаившейся в углах. Когда Мэри открывала дверь, впуская сквозняк из коридора, я ловила эти запахи и морщилась, хотя старалась не показывать. Из кухни иногда тянуло жареным мясом, но к нему примешивалось что-то прогорклое, то ли масло было не первой свежести, то ли сама печь давно требовала чистки.

Духи Лидии были отдельным испытанием. Она обливалась ими щедро, не жалея, и тяжёлый, приторный аромат: роза? жасмин? что-то удушающе-сладкое. Он въедался в обивку мебели, в шторы, в само постельное бельё, и висел в воздухе ещё долго после её ухода. После каждого визита у меня раскалывалась голова, и я просила Мэри открыть окно хоть на минуту, хоть на щёлочку, но та качала головой и объясняла, что сквозняки опасны для больных.

Сама я пахла лавандовой водой, которой Мэри опрыскивала постельное бельё. Это был единственный запах в этом доме, который не вызывал у меня желания задержать дыхание.

На второй день Мэри принесла завтрак, и я поняла, что еда станет ещё одной битвой.

Поднос опустился на прикроватный столик: овсяная каша в фарфоровой миске, от которой поднимался пар, и чашка горячего шоколада: густого, тёмного, пахнущего какао и чем-то пряным. Рядом лежали два кекса, политых мёдом, с корочкой, усыпанной сахарной пудрой.

Я взяла ложку и зачерпнула кашу.

Сладко. Невыносимо сладко. Сахар был везде: в каше, в шоколаде, в кексах. Во рту першило от приторности, язык словно покрылся плёнкой, и я потянулась к чаю, надеясь смыть этот вкус, но чай тоже оказался сладким, с молоком, которое едва уловимо отдавало кислинкой.

Я заставила себя съесть половину каши, откусить кусок кекса, допить чай. Потом отодвинула поднос и откинулась на подушки, чувствуя тяжесть в желудке.

– Миледи совсем ничего не съела, – Мэри смотрела на полупустые тарелки с беспокойством. – Доктор велел вам набираться сил.

– Я стараюсь, – ответила я, и это была почти правда.

Тело Катрин, наверное, привыкло к этой еде, к бесконечному сахару, к жирным соусам, к мясу, обильно сдобренному перцем и специями, чтобы замаскировать душок не первой свежести. Но что-то внутри меня, та часть, которая помнила другую жизнь, протестовало. Я тосковала по еде, которую не могла вспомнить: лёгкой, простой, несладкой. Какой именно не знала.

Обед, который подавали около шести вечера, был ещё тяжелее. Жирное мясо в густом соусе, маринованные овощи, пересоленные до оскомины, хлеб, размокший в подливе. Я ела через силу, по несколько ложек, и каждый раз Мэри качала головой, унося почти нетронутые тарелки.

Лидия приходила дважды в день – это стало частью распорядка, таким же предсказуемым, как утренний таз с водой или вечерние свечи.

Она появлялась после завтрака, когда солнце, если оно вообще показывалось из-за туч, добиралось до восточных окон. Шурша юбками, впархивала в комнату, окутанная облаком своих удушающих духов, и каждый раз на ней было новое платье. Я заметила это на третий день и начала считать: изумрудный шёлк, потом бледно-розовый муслин с вышивкой, потом голубой атлас с кружевной отделкой. Гардероб Катрин, тот, что висел в соседней комнате, я помнила смутно, но была уверена: сестра успела примерить добрую его половину.

– Ох, Кэти, ты не представляешь, какая сегодня чудесная погода!

Лидия опустилась на край кровати, как всегда, не обращая внимания на то, что матрас просел под её весом и боль вспыхнула в моей ноге. Я стиснула зубы и промолчала. Катрин бы промолчала. Катрин всегда молчала.

– Мы с Колином завтракали в зимнем саду, – продолжала Лидия, поправляя локон, упавший на плечо. Движение было отрепетированным, кокетливым, даже без зрителей она не могла отказать себе в удовольствии покрасоваться. – Он такой внимательный, ты не представляешь! Велел садовникам нарезать свежих роз специально для меня. Целый букет, представь! Алые, мои любимые.

Она прижала ладони к груди, изображая восторг, и её голубые глаза сияли тем особенным блеском, который я уже научилась узнавать. Блеск триумфа, плохо скрытого за маской сестринской заботы.

– Как мило, – сказала я, и голос прозвучал ровно, слабо, как и подобало больной.

– Знаешь, управлять таким большим домом невероятно утомительно. – Лидия изящно вздохнула и обмахнулась веером, хотя в комнате было прохладно, почти зябко. – Сегодня целый час разбиралась с меню на неделю. Повар просто невозможный человек! Всё время спорит, говорит, что для дичи не сезон. Но Колин так любит жаркое из оленины, я просто не могла ему отказать.

Я слушала, сохраняя на лице выражение вежливого интереса, и мысленно усмехнулась.

Память Катрин услужливо подсказала: Колин терпеть не мог оленину. Морщился каждый раз, когда её подавали, отодвигал тарелку, требовал заменить на говядину или птицу. Лидия либо не знала этого, что было странно для женщины, которая явно претендовала на роль хозяйки дома, либо просто не утруждала себя правдоподобной ложью. Зачем? Я была больна, слаба, беспомощна. Кто станет слушать мои возражения?

– А ещё Колин показывал мне конюшни!

Лидия оживилась, подалась вперёд, и веер в её руках задвигался быстрее.

– У него такой великолепный жеребец, гнедой, с белой звёздочкой на лбу. Таймлесс, кажется, так его зовут? Колин обещал, что мы завтра отправимся на прогулку верхом. Ты ведь не против, правда?

Она наклонила голову, и светлые локоны скользнули по обнажённому плечу, движение отрепетированное, рассчитанное на эффект. В её глазах плескалось неприкрытое торжество, и она даже не пыталась его скрыть.

– Конечно, – выдавила я сквозь стиснутые зубы, стараясь, чтобы голос звучал слабо, безразлично. – Развлекайся.

– Ты такая добрая!

Лидия похлопала меня по руке, так хлопают по голове послушную собачку – и вскочила, встряхивая юбками. Шёлк зашуршал, и я проводила взглядом отделку на подоле: брюссельское кружево, каждый дюйм которого стоил целое состояние.

– Ну, мне пора одеваться к ужину. Колин не любит ждать. – Она уже была у двери, уже выплывала в коридор, когда обернулась через плечо: – А ты отдыхай, поправляйся скорее. Мне так хочется, чтобы ты встала!

Последнюю фразу она произнесла с такой фальшивой теплотой, что меня чуть не вырвало.

Дверь закрылась, и я осталась одна в облаке её духов, в тишине, нарушаемой только потрескиванием свечей. Тошнота и глухое раздражение, которые я научилась прятать глубоко внутри, медленно отступали, оставляя после себя холодную, ясную злость…

Колин не приходил вовсе.

За несколько дней он не заглянул ни разу, только передавал через Мэри короткие записки на дорогой бумаге цвета слоновой кости. Его вензель – переплетённые инициалы «К. С.» в окружении витиеватых завитков, красовался в углу каждого листа. «Надеюсь, твоё состояние улучшается». «Доктор Моррис говорит, ты идёшь на поправку. Это радует меня». «Прошу тебя, следуй всем указаниям доктора».

Холодные, формальные строчки, написанные размашистым почерком. Записки для приличия. Чтобы потом, если что, можно было предъявить доказательства: смотрите, я заботился о жене.

Зато по вечерам я слышала их голоса.

Они доносились из коридора – приглушённые, смеющиеся. Шаги – лёгкие, женские, и тяжёлые, мужские – удалялись в сторону столовой. Вместе. Каждый вечер. Как муж и жена.

Я лежала в темноте, глядя в потолок, где тени от единственной свечи вырисовывали странные, уродливые фигуры, и слушала, как их голоса затихают где-то внизу. Считала шаги – двадцать три до лестницы, потом скрип ступеней, потом тишина. И так каждый вечер, пока звук не растворялся в пустоте большого дома.

К концу недели я поняла: если не найду себе занятие, то сойду с ума.

Лежать и смотреть в потолок, прокручивая в голове одни и те же вопросы без ответов – почему я здесь, кем я была, как выбраться, – было невыносимо. Мозг требовал работы. Действия. Хоть чего-нибудь.

И ещё мне нужна была информация. Факты. Понимание этого времени, этого мира, в который я провалилась. Нельзя сражаться с врагом, не зная правил, по которым он живёт. А у меня были враги – это я уже поняла.

Когда Мэри принесла утренний завтрак – очередную порцию овсяной каши, от которой поднимался пар, и чай в тонкой фарфоровой чашке, – я остановила её прежде, чем она успела уйти.

– Мэри, подожди.

Она обернулась у двери, всё ещё держа в руках пустой поднос.

– Да, миледи?

– Мне очень скучно, – жалобно проговорила я, как сказала бы прежняя Катрин. – Целыми днями лежу, смотрю в потолок… Не могла бы ты принести мне что-нибудь почитать? Книги, журналы, всё, что найдёшь в кабинете или библиотеке.

Мэри удивлённо моргнула. В её круглых карих глазах промелькнуло недоумение.

– Книги, госпожа? Но вы никогда…

– Я знаю, – быстро перебила я.

Память Катрин подсказала: она умела читать, её учили в детстве, как всех девочек из хороших семей, но интереса к книгам никогда не испытывала. Вышивание, музыка, акварель – вот подобающие занятия для леди. Не чтение.

– Но сейчас мне больше нечем заняться, – продолжила я, стараясь говорить естественно. – И я слышала, что чтение помогает отвлечься от боли. Доктор Моррис говорил… что отвлечение полезно для выздоровления.

Это была ложь, доктор ничего подобного не говорил, а голова до сих пор раскалывалась от любого напряжения. Но Мэри, похоже, не заметила подвоха. Её лицо смягчилось.

– Конечно, миледи. Я принесу что-нибудь. – Она помялась, теребя край передника. – Только я не очень разбираюсь в книгах. Читать-то не умею. Возьму, что есть?

– Да, бери всё. Мне всё равно.

– Хорошо, госпожа. Сейчас схожу.

Она вышла, и её шаги затихли в коридоре. Я откинулась на подушки, чувствуя, как колотится сердце. Первый шаг сделан.

Каша остывала на подносе. Я заставила себя съесть несколько ложек, приторная сладость снова заполнила рот, потом сдалась и отодвинула миску. Чай оказался чуть лучше, хотя молоко опять было на грани, едва уловимая кислинка, от которой сводило скулы. Я допила через силу и отставила чашку.

Мэри вернулась примерно через полчаса.

Я услышала её тяжёлое дыхание ещё до того, как она появилась в дверях, согнувшись под тяжестью внушительной стопки книг, журналов и каких-то бумаг. Она с трудом протиснулась в комнату, кряхтя и пыхтя, и опустила всё это на край кровати. Матрас качнулся, в ноге отозвалась тупая боль, но я не обратила внимания – всё моё внимание было приковано к книгам.

– Ох и тяжёлые же! – выдохнула Мэри, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Чепец сбился набок, из-под него выбились пряди рыжеватых волос. – Я брала всё, что лежало на столе в кабинете хозяина. И на полке рядом тоже. Он с мисс Лидией как раз отправились к дальнему пруду, так что никто меня не видел.

– Спасибо, Мэри. Ты просто чудо. – Я потянулась к ближайшей книге, чувствуя, как ускоряется пульс. Потом остановилась, подняла взгляд: – К пруду, говоришь?

– Да, миледи. – Мэри поправила чепец, бросила взгляд на дверь – проверяя, не идёт ли кто, – и продолжила тише: – Садовник Томас говорит, мисс Лидия каждый день просит показать ей какие-нибудь новые уголки сада. Вчера розарий, позавчера оранжерею, сегодня вот пруд. Говорит, она очень любит природу и свежий воздух.

Она помолчала. Я видела, как дрогнули её губы – лёгкая, быстро подавленная усмешка.

– И его светлость всегда с ней. Каждый раз. Такой внимательный к гостье.

В её словах звучало что-то большее, чем простая констатация факта. Ирония? Осуждение? Или сочувствие ко мне, такое же тихое и осторожное, как её шаги?

Я подняла на неё глаза и встретилась с её взглядом. Мэри стояла, теребя передник, но в её карих глазах читалось понимание. Она знала. Может, не все детали, но достаточно. Слуги в таких домах всегда знают.

– Это очень мило с его стороны, – сказала я ровным, бесцветным тоном, наблюдая за её реакцией. – Развлекать гостью, пока я больна.

Мэри опустила взгляд.

– Конечно, миледи. Очень мило. Истинный джентльмен.

Пауза. Потом она добавила, уже у двери:

– Мне пора, у меня ещё работа. Миссис Хэдсон велела перебрать бельё. Если что-то понадобится – просто позовите.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Я откинулась на подушки и выдохнула.

Мэри на моей стороне. В этом доме, полном лжи и притворства, у меня появился союзник. Маленькая победа, но сейчас мне нужна была каждая.

Глава 4

Я повернулась к стопке книг и бумаг, лежащих на одеяле в живописном беспорядке. Мэри, не умея читать, принесла настоящий винегрет. Тут было всё – от поэзии до деловых документов, сваленных в одну кучу без всякой системы. Я провела пальцами по корешкам, ощущая шершавость старой кожи, гладкость более новых переплётов, и принялась разбирать добычу.

Сверху лежал томик в потёртом бордовом переплёте – стихи Роберта Бёрнса, судя по золотому тиснению на корешке. Я открыла наугад:

«Любовь, как роза красная, цветёт в моём саду. Любовь моя – как песенка, с которой в путь иду…»

Дальше шли страдания, клятвы, разлуки и прочая чепуха, от которой сводило зубы. Я поморщилась и уже хотела захлопнуть книгу, когда заметила закладку – атласную ленточку нежно-розового цвета. Кто-то зачитал эти стихи до дыр. Наверняка Лидия, она обожала такие сентиментальные излияния, это я помнила из памяти Катрин.

Отложила в сторону. Бесполезно.

Под стихами обнаружился увесистый трактат в тёмно-зелёной коже – «О разведении и натаске охотничьих собак». Я пролистала, разглядывая страницы: подробные описания пород, родословные, уходящие на несколько поколений назад, методы дрессировки с детальными иллюстрациями. Гравюры изображали гончих в разных позах: в стойке, в прыжке, у ног хозяина. Между страницами торчали многочисленные закладки: обрывки бумаги, засушенные листья, даже перо.

Скучно для меня, но любопытно с точки зрения информации о Колине. Значит, он всерьёз увлекался охотой, и это была не данью моде, а настоящей страстью. Держал собственную псарню, судя по толщине книги и количеству пометок на полях. Некоторые были сделаны карандашом, размашистые, уверенные буквы, комментарии вроде «проверить у Хиггинса» или «помёт от Геры удачный». Ещё одна деталь для копилки знаний о муже. Любая информация могла пригодиться.

Следующей в стопке оказалась пачка деловых писем, перевязанных грубой бечёвкой. Узел был тугой, и мне пришлось повозиться, прежде чем он поддался. Я развернула первый лист. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками, которые проступали на свет. Почерк мелкий, аккуратный, с тем особым наклоном, который выдавал профессионального писца.

'Многоуважаемый лорд Роксбери,

В ответ на Ваше письмо от 12 марта сего года вынужден сообщить, что позиция лорда Бентли остаётся неизменной в вопросе спорного участка земли близ северной границы Вашего поместья…'

Я углубилась в чтение, щурясь при тусклом дневном свете, который едва пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Буквы были мелкими, чернила местами выцвели от времени, и приходилось напрягать зрение, наклоняясь ближе к странице. Глаза быстро начали уставать, в затылке зародилась знакомая тупая боль – отголосок травмы. Но я упрямо продолжала, игнорируя нарастающий дискомфорт. Это было важнее.

Корреспонденция велась с адвокатом по фамилии Хебс, судя по шапке письма, контора располагалась в Лондоне, на Флит-стрит. Спор шёл о каком-то участке земли размером в двадцать акров, который граничил с владениями соседа, лорда Бентли. Оба претендовали на этот клочок, оба предъявляли документы, и дело тянулось уже два года, запутавшись в юридических тонкостях, свидетельских показаниях и противоречащих друг другу картах межевания.

Я перебирала письмо за письмом, выстраивая хронологию. Судя по тону последних посланий, Колин проигрывал. Барристер писал всё более обескураженно, мягко, но настойчиво намекая на неизбежное: «дальнейшее сопротивление лишь увеличит издержки, которые уже составили значительную сумму» и «было бы в интересах всех сторон рассмотреть возможность мирового соглашения, которое лорд Бентли милостиво соглашается обсудить». За сухими юридическими формулировками читалось: сдавайтесь, вы проиграли.

Я отложила письма, потёрла глаза, они слезились от напряжения, веки тяжелели, и хотелось просто закрыть их хоть на минуту. Но любопытство было сильнее усталости.

Значит, дела у мужа шли не так блестяще, как он хотел показать. Земельный спор, который он проигрывал. Растущие судебные издержки. Уязвлённая гордость, я уже достаточно знала о Колине, чтобы понимать, как болезненно он воспринимал любое поражение. Это стоило запомнить. Любая слабость врага могла пригодиться.

Я потянулась к следующему предмету в стопке.

Старый номер газеты «The Times», датированный тремя месяцами ранее. Бумага пожелтела по краям, один угол был надорван, но текст сохранился хорошо. Я развернула её жадно, бережно расправляя заломы, словно держала в руках сокровище. В каком-то смысле так и было. Это была связь с внешним миром, с тем, что происходило за стенами этой комнаты, этого поместья, где я была заперта, как птица в золочёной клетке.

Новости из Лондона разворачивались передо мной, страница за страницей.

Заседание Парламента – обсуждение новых пошлин на импорт зерна. Неурожай прошлого года ударил по запасам, цены росли, и депутаты спорили, как справиться с кризисом. Тори настаивали на повышении налогов, виги предлагали искать другие источники дохода для казны. Дебаты, судя по сухому тону репортажа, были жаркими, но безрезультатными.

Ирландский вопрос занимал несколько абзацев – осторожные формулировки о «необходимости решения религиозных противоречий» и «католической эмансипации», смысл которых я понимала лишь смутно. Память Катрин мало что знала о политике – это была не женская сфера, девочек не учили интересоваться такими вещами.

Война с Францией. Имя Наполеона мелькало в каждой второй статье, он укреплял свои позиции на континенте, его армии продвигались, его амбиции, судя по встревоженному тону авторов, не знали границ. Британский флот блокировал французские порты, держа оборону на море. Адмирал Нельсон одержал очередную победу в Средиземном море – статья пестрела восторженными эпитетами о «славе британского оружия» и «несокрушимом духе наших моряков». А внизу, мелким шрифтом: потери: двести человек убитыми, четыреста ранеными. Цифры, холодные и безличные, за которыми стояли чьи-то сыновья, мужья, отцы.

Я перевернула страницу.

Светская хроника занимала целый разворот, напечатанный более изящным шрифтом. Герцогиня Девонширская устроила бал в честь дня рождения принца Уэльского: «событие отличалось необыкновенной роскошью, были приглашены все знатные семейства королевства, убранство залов поражало воображение». Леди Шарлотта Грей вышла замуж за графа Пемброка – свадьба состоялась в часовне Сент-Джеймс, невеста была «одета в платье из брюссельского кружева стоимостью более тысячи фунтов». Виконт Честерфилд приобрёл новое поместье в Дербишире. Маркиза Солсбери родила наследника, и всё семейство «пребывает в величайшей радости».

Я читала каждое слово, впитывая информацию, как пересохшая земля впитывает воду.

Это теперь было моё время. 1801 год. Георг III всё ещё король, хотя судя по осторожным намёкам в одной из статей о королевском дворе, его психическое здоровье «вызывало некоторую озабоченность у ближайшего окружения Его Величества». Аристократия жила балами, свадьбами и охотой, словно война была чем-то далёким и нереальным, не касающимся их сияющего мирка. Простой народ упоминался только в контексте бунтов из-за цен на хлеб – несколько строк о «беспорядках в северных графствах», которые «были решительно подавлены местными властями».

И женщины, женщины в этих новостях были декорацией. Их наряжали, выдавали замуж, они рожали наследников, украшали собой балы и приёмы, и на этом их роль заканчивалась. Ни слова о том, чтобы женщина владела чем-то своим, решала что-то сама, имела хоть какое-то влияние. Даже богатейшие аристократки, чьи имена мелькали на страницах светской хроники, были лишь приложением к своим титулованным супругам.

Я отложила газету аккуратно, разгладив заломы. Нужно попросить Мэри приносить свежие номера, если Колин их выписывает, а судя по тому, что этот экземпляр лежал в его кабинете, выписывает регулярно.

И наконец, в самом низу стопки, почти утонувшая среди бумаг и книг, лежала она.

Тяжёлая книга в потрёпанном кожаном переплёте тёмно-зелёного цвета. Углы были стёрты от частого использования, кожа местами потрескалась и пошла мелкими морщинами. Золотое тиснение на корешке, местами выцветшее от времени, гласило: «Хозяйственная книга. Поместье Сандерс. 1796–1801».

Сердце пропустило удар. Потом застучало быстрее – гулко, тяжело, отдаваясь в висках.

Домовая книга. Гроссбух. Бухгалтерия поместья за пять лет. Все доходы и расходы, каждый фунт, каждый шиллинг, каждый пенни.

Мэри, сама того не ведая, принесла мне оружие.

Я провела пальцами по переплёту, ощущая шершавость старой, потрескавшейся кожи под подушечками. Задержалась на металлических уголках, потускневших от времени, на тиснёных буквах названия. Книга была тяжёлой, солидной, пахла пылью и чернилами. Потом медленно, почти благоговейно открыла первую страницу.

Пожелтевшая бумага, плотная и шершавая на ощупь. Ровные колонки цифр, выстроившиеся аккуратными рядами. Размашистый, уверенный почерк – я уже научилась узнавать руку Колина по его запискам. Он вёл счета сам, не доверяя эту задачу управляющему или секретарю. Контроль над деньгами. Контроль над каждой мелочью. Ему это нравилось чувствовать, что всё в его руках, что ни один фунт не ускользнёт без его ведома.

Я открыла страницу наугад, где-то из середины книги. Март текущего, 1801 года.

«12 марта. Овёс для конюшни – 15 фунтов».

«14 марта. Ремонт крыши восточного крыла (замена черепицы, оплата мастерам) – 8 фунтов 12 шиллингов».

«16 марта. Жалованье слугам (квартальное) – 23 фунта».

«18 марта. Свечи восковые (200 штук) – 6 фунтов».

«20 марта. Мясо, рыба, провизия (месячная закупка) – 32 фунта».

Обычные расходы большого поместья. Я пробегала глазами строчку за строчкой, отмечая суммы. Всё выглядело разумно, хозяйственно, даже скуповато. Ничего лишнего, ничего, что вызывало бы подозрения. Рачительный хозяин, следящий за каждым пенни.

Я листала дальше, ближе к апрелю, к текущему месяцу, вглядываясь в строчки при тусклом свете.

«2 апреля. Модистка мадам Леблан, Бонд-стрит – новое выездное платье (шёлк лионский, отделка кружевом брюссельским) – 45 фунтов».

Я замерла, перечитывая строчку. Потом ещё раз, медленно и по слогам, чтобы убедиться, что не ошиблась.

Сорок пять фунтов. За одно платье.

Я быстро прикинула в уме, сопоставляя с записями, которые видела раньше. Сорок пять фунтов – это было почти годовое жалованье трёх горничных, вместе взятых. Или двух конюхов. Или пяти подёнщиков, работающих от рассвета до заката шесть дней в неделю. За одно платье.

Память услужливо подсказала: в апреле Катрин лежала больная, разбитая. Какое выездное платье? Она не выезжала никуда уже несколько недель.

«10 апреля. Ювелир Дж. Смит, Нью-Бонд-стрит – гарнитур с изумрудами (колье, серьги, браслет, работа мастера) – 120 фунтов».

Сто двадцать фунтов.

Я уставилась на цифры, чувствуя, как пересыхает во рту. Это было целое состояние. Маленькое состояние. На такие деньги можно было содержать небольшое поместье целый год. Или нанять дюжину слуг. Или купить несколько лошадей, или…

Изумруды.

И тут память Катрин подбросила картинку – настолько яркую, настолько живую, что я физически ощутила тяжёлый запах духов, услышала шелест шёлка, почувствовала пульсирующую боль в разбитом лице.

Десятое апреля. Катрин лежала тогда в постели с жестокой мигренью – последствие особенно сильного удара три дня назад, от которого распухла скула. Комната была погружена в полумрак, шторы задёрнуты, потому что свет причинял боль. Холодный компресс на лбу, пропитанный уксусом, – единственное облегчение.

И тут дверь открылась, впуская облако духов и шелеста юбок. Лидия. Она заглянула «проведать бедняжку» перед тем, как спуститься к ужину.

На ней было новое платье – глубокого изумрудного цвета, с декольте, отделанным кружевом, и юбкой, расшитой шёлковыми нитями в тон. Платье сидело идеально, подчёркивая тонкую талию и пышную грудь.

Но не платье приковало внимание Катрин.

На шее Лидии, в ушах и на запястье сверкали камни, которых она никогда раньше не видела. Крупные, тёмно-зелёные, идеально огранённые изумруды в старинной золотой оправе, каждый размером с ноготь большого пальца. Они ловили свет единственной свечи и вспыхивали глубоким, завораживающим блеском.

Катрин тогда, лёжа в полутьме с компрессом на лбу, спросила робко, сквозь пульсирующую боль:

– Лидия, какие красивые украшения. Я не помню, чтобы видела их раньше. Откуда они?

А Лидия рассмеялась – тем звонким, беззаботным смехом, который так шёл к её кукольному личику. Прикрыла рот расшитым веером из слоновой кости – кокетливый, отрепетированный жест – и ответила игриво:

– Подарок от поклонника, дорогая. Однако дама не должна раскрывать всех своих секретов.

И подмигнула, словно они делились девичьими тайнами. Словно это была весёлая игра, а не…

Катрин тогда ничего не поняла. Просто улыбнулась слабо, насколько позволяла распухшая скула, и пожелала сестре приятного вечера. И Лидия упорхнула вниз, к ужину, к Колину, сверкая изумрудами на каждом шагу.

Но я понимала. Сейчас, глядя на эту запись в гроссбухе, я понимала всё.

«15 апреля. Винный погреб, поставщик мсье Дюпон – „шампанское Вдова Клико“, урожай 1798 г. (6 бутылок) – 18 фунтов».

«20 апреля. Парфюмер Жак Готье, Пикадилли – „духи Роза Прованса“ (флакон хрустальный, 4 унции) – 25 фунтов».

Двадцать пять фунтов за флакон духов. Память Катрин немедленно откликнулась: тяжёлый, сладкий, цветочный аромат, который окутывал Лидию при каждом визите. «Роза Прованса». Она сама называла эти духи – хвасталась, что это эксклюзивный аромат, что его делают специально для неё. И Катрин верила. Конечно, верила. Сестра не могла лгать, правда?

«25 апреля. Портной мсье Дюбуа – выездное платье (бархат бордовый), утреннее платье (муслин с вышивкой шёлком) – 67 фунтов».

«3 мая. Модистка мадам Леблан – перчатки лайковые (6 пар), шляпки (2 шт. с отделкой страусовыми перьями), веера (3 шт., слоновая кость, роспись) – 30 фунтов».

Я листала страницу за страницей, и каждая запись была как удар под дых. Платья, украшения, духи, сладости, вино, цветы – бесконечный поток роскоши, изливавшийся на Лидию. На мою сестру. На любовницу моего мужа.

Пальцы дрожали, когда я лихорадочно перелистнула назад, к прошлому году. Апрель 1800-го – я помнила из памяти Катрин, что Лидия гостила тогда целый месяц. Сослалась на то, что «маменька отправила её отдохнуть от городской суеты, бедняжка так устала от бесконечных балов и приёмов».

И вот они, записи, выстроившиеся в обвинительный ряд:

«12 апреля 1800. Ювелир Г. Аспри – золотой браслет с филигранью и россыпью бриллиантов – 89 фунтов».

Бриллианты. Восемьдесят девять фунтов.

«20 апреля 1800. Модистка мадам Леблан – бальное платье (атлас розовый, отделка жемчугом) – 52 фунта».

«30 апреля 1800. Кондитер мсье Шарлье – французские сладости (марципаны, цукаты, шоколад) – 15 фунтов».

Я вспомнила: Лидия обожала марципаны. Она могла съесть целую коробку за вечер, сидя у камина с книгой, откусывая по кусочку и облизывая пальцы. Катрин однажды попросила попробовать, и Лидия милостиво протянула ей одну конфету. Одну. Из коробки, которую купил для неё муж Катрин.