Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Глава 22

«Королевский Орёл» возвышался над улицей, как крепость.

Нет, не крепость – собор. Собор, посвящённый единственному богу, которому здесь поклонялись: богу денег. Кирпичные стены, почерневшие от копоти, но всё равно внушительные. Узкие окна, забранные частыми переплётами, поблёскивали в лучах солнца, как десятки холодных глаз.

Над воротами, распахнутыми настежь, восседал чугунный орёл. Крылья его были раскинуты в стороны, клюв хищно изогнут. Краска на перьях давно облупилась, обнажив ржавый металл, но от этого орёл казался только страшнее. Древний, потрёпанный временем хищник, который пережил всех и переживёт ещё.

Под орлом висела чёрная доска с золотыми буквами: «Блэквуд и сыновья. Основано в 1756 году».

Я остановилась в двадцати шагах от ворот, и сердце моё сжалось.

Пивоварня Таббса была мастерской ремесленника: грязной, тесной, пропахшей потом и страхом человека, который едва сводит концы с концами. Там пахло отчаянием. Здесь пахло властью. Это была не мастерская – это была империя. Машина по производству денег, отлаженная десятилетиями, работающая с холодной, безжалостной точностью хорошо смазанного механизма.

И принадлежала она человеку, который наверняка таких, как я, съедал на завтрак, не разжёвывая.

Я провела языком по пересохшим губам. Во рту стоял кислый привкус страха, тот самый, который появляется, когда понимаешь, что следующий шаг может стать последним. Мешок с золотом Таббса оттягивал полу сюртука, и я машинально поправила его, чувствуя сквозь ткань твёрдые края монет. Четыреста пятьдесят гиней. Уже много. Уже достаточно, чтобы начать новую жизнь. Но там, за этими воротами, было больше. Намного больше.

Мэри стояла на другой стороне улицы, в тени между двумя домами. Она смотрела на меня, и на её лице застыл настоящий, животный страх, тот, что заставляет кроликов замирать перед лисой.

Собственный страх я загнала куда-то глубоко, в самый дальний угол сознания, и заперла там на все замки. Потом можно будет трястись. Потом можно будет рыдать в подушку и благодарить всех богов, что осталась жива. Сейчас работать. Я одёрнула сюртук, поправила шляпу и двинулась к воротам.

У входа стояли двое. Первое, что бросалось в глаза – размеры. Оба были здоровенные, широкоплечие, с руками как окорока и шеями, которые плавно переходили в плечи, минуя такую ненужную деталь, как подбородок. Лица красные, обветренные, с маленькими глазками, глубоко утопленными в складках жира.

Один жевал табак. Челюсть его двигалась медленно, размеренно, как у коровы, пережёвывающей жвачку. Время от времени он сплёвывал длинной бурой струёй, которая шлёпалась на булыжники с мокрым, омерзительным звуком.

Второй ковырял в зубах щепкой. Его мутные и равнодушные глаза, скользнули по мне, как по пустому месту, и вернулись к созерцанию улицы.

Два цепных пса. Выращенных не для того, чтобы думать, а для того, чтобы кусать по команде.

Я подошла ближе. Остановилась в трёх шагах, достаточно близко, чтобы меня услышали, достаточно далеко, чтобы успеть отскочить.

– Добрый день, – сказала я, стараясь растягивать гласные на немецкий манер. – Мне нужно видеть мистера Блэквуда. У меня к нему дело. Важное дело, да.

Табачник медленно повернул голову. Взгляд его, тяжёлый и липкий, пополз по мне сверху вниз.

– Чего? – буркнул он, не переставая жевать.

– Мистер Блэквуд, – повторила я. – Мне нужно с ним говорить. У меня предложение. Сер гут… очень выгодное предложение.

Они переглянулись.

– Слышь, Берт, – сказал второй. – Этот говорит, у него предложение. Выгодное.

– Ага. Слышу.

– И чего делать будем?

– А чего тут делать. – Берт сплюнул. – Проваливать ему надо. Вот чего.

Он повернулся ко мне.

– Слышал, немец? Мистер Блэквуд с оборванцами не разговаривает. Проваливай, пока цел.

– Это важно, – сказала я. – Sehr wichtig. Очень важно. Если вы просто передадите ему…

– Ты глухой? Или тупой? Сказано проваливай.

Рука его, похожая на волосатую лопату, потянулась к моему плечу. Я отступила. Быстро, инстинктивно, как отступают от оскаленной собаки.

– Хорошо, – сказала я, поднимая руки. – Хорошо, я ухожу.

Развернулась и пошла прочь. Не быстро, не медленно, так, как уходит человек, который знает, что вернётся. За спиной раздался грубый смех.

– Пошёл вон, иностранец! Нечего тут шляться!

Я остановилась у стены соседнего дома, привалилась спиной к тёплому кирпичу. Сердце колотилось где-то в горле. Руки мелко дрожали, и я сунула их в карманы, чтобы унять дрожь.

Так просто сюда не войти. Нужен другой путь. Другая дверь. Другой ключ. Я огляделась, прищурившись от бьющего в глаза солнца.

Ворота «Королевского Орла» были широко распахнуты настежь, чтобы пропустить гружёную телегу. Внутри кипела работа: рабочие катили бочки, гремели цепи подъёмника, кто-то кричал, кто-то ругался, откуда-то доносился визг пилы и грохот молотков. Двор был огромен, целая площадь, вымощенная булыжником, с лужами грязной воды в выбоинах.

И там, у дальнего крыла главного здания, стояла карета.

Я замерла, вглядываясь.

Не простая карета – богатая, с лакированными дверцами, которые блестели на солнце как чёрное зеркало. На дверце герб: тот самый орёл, только золотой. Кучер сидел на козлах, лениво пощёлкивая кнутом. Две гнедые, холёные лошади, с расчёсанными гривами нетерпеливо переступали копытами, позвякивая сбруей.

Кто-то собирался уезжать. Кто-то важный.

Я прижалась к стене, стараясь слиться с тенью, и ждала. Минута. Две. Они показались мне вечностью.

Но наконец из дверей главного здания вышел человек. Высокий. Это первое, что бросалось в глаза, он был на голову выше всех вокруг, и рабочие расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Не болезненно худой, а поджаро, как гончая или породистый конь. Чёрный сюртук сидел на нём безупречно, ни единой складки, не единой морщины. Цилиндр тоже чёрный, тоже безупречный покоился на голове как корона.

Лицо его я разглядела, когда он подошёл ближе к воротам. Узкое, с острыми скулами и тонким носом, похожим на клюв того самого орла над воротами. Губы бледные и сжатые в линию. Блэквуд. Это мог быть только он.

Он шёл к карете быстрым, размеренным шагом, так ходят люди, которые знают цену своему времени и не тратят его попусту. Кучер заметил его, спрыгнул с козел, бросился открывать дверцу и…

Сейчас или никогда. Я оттолкнулась от стены и побежала.

Не к входу, охранники всё ещё стояли там, и соваться к ним было бы самоубийством. Я бежала вдоль улицы, к тому месту, где карета должна была выехать. Ноги скользили по булыжникам, а мешок с золотом больно бил по боку.

Краем глаза я видела, как охранники повернули головы. Один из них что-то крикнул, но слов было не разобрать из-за грохота собственного сердца.

Карета уже выкатывалась из ворот. Лошади перешли на рысь, колёса загрохотали по камням. И я выскочила на дорогу прямо перед ними.

– Стой!

Голос вырвался хриплым, надтреснутым воплем. Я подняла руки, загораживая дорогу, отчаянный, безумный жест человека, которому нечего терять.

Кучер рванул поводья. Лошади заржали, вскинулись и остановились в двух шагах от меня.

– Какого дьявола⁈ – Кучер замахнулся кнутом. Глаза его, вытаращенные от неожиданности, метали молнии. – Прочь с дороги, ублюдок! Задавлю!

Дверца кареты распахнулась, и Блэквуд высунулся наружу.

– Что здесь происходит?

– Мистер Блэквуд! – выпалила я. – Простите, прошу, одна минута. Только одна минута вашего времени. У меня есть… мне нужно…

– Кто ты такой? – перебил он. – И почему бросаешься под колёса моей кареты?

Охранники уже бежали к нам, я слышала топот их сапог, тяжёлое дыхание. Секунды. У меня были секунды, чтобы его зацепить.

– Ваше пиво заражено, – выпалила я.

Блэквуд замер. Охранники тоже замерли в двух шагах от меня, с занесёнными кулаками.

– Что ты сказал?

– Та партия, которую грузят. – Я указала в сторону двора, где стояли телеги с бочками. – Ваше пиво «заболело». Я чувствую кислый дух, который бывает перед тем, как партия превращается в уксус.

Блэквуд долго и пристально, почти не мигая смотрел на меня. Взгляд его был как скальпель, вскрывающий черепную коробку. Он пытался понять: кто я, откуда взялся, чего хочу. Блефую или говорю правду.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он наконец.

– Потому что я знаю про пиво больше, чем любой человек в этом городе. – Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё тряслось. – Дайте мне десять минут, мистер Блэквуд. Только десять минут. Если не заинтересую, то уйду сам.

Пауза. Бесконечная, мучительная пауза.

– Джонс, – сказал Блэквуд, не отрывая от меня взгляда. – Скажи, чтобы проверили ту телегу. Вторую слева. Откройте бочку и понюхайте пену.

Один из охранников тотчас бросился выполнять. Я стояла неподвижно, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Блеф. Это был чистейший блеф. Я понятия не имела, заражено их пиво или нет. Но я знала, что в любой пивоварне этого времени есть проблемы с дикими дрожжами. Это была чума, эпидемия, от которой страдали все без исключения. Просто никто не понимал, почему.

Если повезёт в той бочке будет хоть лёгкий намёк на скисание. Если не повезёт…

– Мистер Блэквуд!

Растерянный и недоумевающий голос Джонса донёсся от телеги.

– Тут и правда… какой-то кислый дух. Еле-еле, но есть. Я б не заметил, если б не принюхался.

Я не шевельнулась. Не улыбнулась. Только спокойно и уверенно смотрела на Блэквуда, как смотрит человек, который всегда знает, о чём говорит.

Блэквуд медленно вышел из кареты. Выпрямился во весь рост, он был выше меня на полголовы, и смотреть на него приходилось снизу вверх. Вблизи его лицо казалось ещё более хищным: острые скулы отбрасывали тени на впалые щёки, тонкие губы были почти бескровными.

– Десять минут, – сказал он. – Ни секундой больше.

Кабинет Блэквуда был полной противоположностью кабинету Таббса.

Там хаос, горы бумаг. Здесь холодный, геометрический порядок, от которого по спине пробегал озноб. Огромный стол из тёмного дерева, почти пустой, если не считать чернильницы, пера и стопки документов, выровненной с математической точностью. Ни пылинки. Ни единой бумажки не на своём месте.

А на стенах не портреты, не гравюры, не охотничьи сцены, какие любят вешать богатые англичане. Графики. Десятки графиков в простых чёрных рамках. Линии, ползущие вверх и вниз. Столбцы разной высоты. Таблицы, испещрённые цифрами.

Этот человек думал числами. Дышал числами. Видел мир как гигантскую бухгалтерскую книгу, где всё: люди, товары, чувства, жизни можно свести к дебету и кредиту, к прибыли и убыткам.

И если я хотела его убедить, то говорить нужно было на его языке.

Блэквуд прошёл к столу и сел в своё кресло. Движения его были экономными, выверенными, ни одного лишнего жеста, не одной потраченной впустую секунды. Положил руки на столешницу, переплёл длинные бледные пальцы. Посмотрел на меня и взгляд его серых глаз был холоден, как зимнее небо над Темзой.

– Садись. Говори.

Я опустилась на стул напротив. Жёсткий, неудобный, с прямой спинкой, которая не давала расслабиться. Наверняка выбран специально, чтобы посетитель чувствовал себя неуютно, чтобы ёрзал, нервничал, торопился закончить.

Я не стала ёрзать. Положила руки на колени. Вдохнула и заговорила.

– Мистер Блэквуд. – Я старалась говорить медленно, размеренно, тщательно выговаривая каждое слово. – Я не буду тратить ваше время на разговоры про… как это… качество пива. Про семейные традиции. Про вкус и аромат. – Я покачала головой. – Nein. Вы деловой человек. Geschäftsmann. Я тоже. Поэтому давайте говорить про деньги, ja?

Он чуть приподнял бровь, это было единственное движение на этом каменном лице.

– Продолжай.

– Сколько вы тратите в год на коричневый солод?

Пауза. Пальцы его чуть дрогнули, едва заметно, но я уловила.

– Это конфиденциальная информация.

– Ja, ja, конечно. Verstehe. Понимаю. – Я кивнула, изображая уважение к его скрытности. – Но я могу… – пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, – прикинуть. Оценить. Schätzen, ja? Ваша пивоварня производит, я думаю, тысяч двадцать бочек портера в год. Может, двадцать пять. Может, больше – вы большой. – Я обвела рукой кабинет, показывая на графики. – Sehr groß. Очень большой.

Блэквуд молчал, но я видела, он слушает. Внимательно слушает.

– На каждую бочку нужно… – я загнула пальцы, делая вид, что считаю, – примерно три бушеля коричневого солода. Это получается шестьдесят тысяч бушелей. Может, семьдесят. По нынешним ценам… – я наморщила лоб, изображая человека, который переводит в уме с одной валюты на другую, – около пяти тысяч фунтов в год. Только на один сорт солода. Nur Malz. Только солод.

Лицо его оставалось каменным, но я заметила, что глаза чуть сузились. Цифры попали близко. Может, даже в точку.

– Плюс патока, – продолжала я, загибая ещё один палец. – Вы добавляете патоку для цвета, ja? Все добавляют. Плюс… – ещё палец, – потери на браке. Когда оттенок не тот, когда партия отличается от предыдущей. Плюс… – я понизила голос, подавшись чуть вперёд, – плюс рекламации. Как это по-английски… жалобы? Когда торговцы возвращают бочки, потому что пиво не такое, как было в прошлый раз. Сколько это всё вместе стоит, мистер Блэквуд? Семь тысяч в год? Acht tausend? Восемь?

– К чему ты ведёшь? – Голос его был ровным, но я уловила в нём нотку нетерпения. Хороший знак. Значит, зацепило.

– Я могу… – я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза, – сократить эти расходы вдвое.

Я показала два пальца, чтобы он точно понял.

– Вдвое. Die Hälfte. Четыре тысячи фунтов экономии. Каждый год. Jedes Jahr. В ваш карман.

Тишина повисла в кабинете. Я слышала, как где-то за стенами грохочут бочки и кричат рабочие. Здесь же не было ни звука, только тиканье часов на каминной полке.

– Как? – спросил он наконец.

Я достала из-за пазухи мешочек с чёрным порошком. Положила на стол точно посередине, на равном расстоянии от него и от меня. Чёрный холщовый мешочек на тёмном полированном дереве.

– Вот это. – Я указала на мешочек. – Заменяет коричневый солод. Заменяет патоку. Заменяет всё остальное, чем вы пытаетесь… – я пошевелила пальцами, изображая поиск слова, – добиться цвета. Wie sagt man… получить нужный оттенок. Горстка этого порошка на бочку и у вас идеальный портер. Цвет, вкус, плотность – alles. Всё, что нужно. И каждый раз одинаково. Jedes Mal gleich.

Блэквуд протянул руку, взял мешочек, развязал тесёмку и заглянул внутрь. Понюхал, резко втянув воздух узкими ноздрями.

– Что это?

– Пока не заплатите… – я позволила себе лёгкую улыбку, – это просто чёрный порошок. Schwarzes Pulver. После оплаты – это ваш билет к… – я сделала вид, что считаю в уме, шевеля губами, – двадцати тысячам фунтов дополнительной прибыли. За пять лет.

– Сколько ты хочешь?

– Zweitausend. – Я выдержала его взгляд. – Две тысячи гиней.

Он не вздрогнул. Не поперхнулся. Не выпучил глаза, как Таббс. Только смотрел на меня немигающим взглядом хищника, который оценивает добычу. Или другого хищника.

– Много.

– Мало, – возразила я тут же. – За пять лет это принесёт вам в десять раз больше. Zehnmal mehr. Это как… – я пощёлкала пальцами, – как вложение. Инвестиция, ja? Sie zahlen einmal… вы платите один раз и получаете… как это по-английски… – я наморщила лоб, – дивиденды. Profit. Каждый год. Много лет.

– Откуда мне знать, что это работает?

– Покажу. – Я развела руками. – Сейчас. Hier und jetzt. Прямо здесь. Дайте мне котёл и светлое сусло, и через пять минут вы будете пробовать портер. Настоящий портер, сделанный у вас на глазах. Mit eigenen Augen.

Блэквуд молчал. Я видела, как за его холодными серыми глазами что-то движется: мысли, расчёты, прикидки. Шестерёнки крутились, цифры складывались и вычитались, риски взвешивались против выгоды.

– Хорошо, – сказал он и потянулся к серебряному колокольчику на столе. – Покажи.

Звон колокольчика был тонким, мелодичным. Через несколько секунд дверь открылась, и в кабинет скользнул немолодой слуга, с бесстрастным лицом вышколенного лакея.

– Принеси котёл, – распорядился Блэквуд, не глядя на него. – Небольшой, медный. И кувшин светлого сусла из сегодняшней варки.

Слуга поклонился и исчез так же бесшумно, как появился.

Мы ждали молча. Блэквуд смотрел на меня, я смотрела на него. Два игрока за карточным столом, каждый с картами, прижатыми к груди. Наконец, слуга вернулся с медным котелком и глиняным кувшином. Поставил всё на стол и снова исчез.

Я встала. Взяла кувшин, понюхала сладковатый, чуть мучнистый запах солодового сусла. Налила в котелок, примерно до половины. Золотистая жидкость плеснула о медные стенки.

– Смотрите, – сказала я. – Schauen Sie.

И высыпала весь оставшийся порошок в сусло. Чёрная пыль коснулась поверхности и тут же пошла ко дну, окрашивая жидкость на своём пути. Я подняла котелок, взболтала раз, другой и золотистое сусло потемнело, загустело, превратилось в чёрную, непрозрачную жижу с характерной пеной портера.

Я подвинула котелок к Блэквуду.

– Bitte. Пожалуйста. Пробуйте.

Он взял котелок, поднёс к лицу. Долго, закрыв глаза, вдыхал аромат и, наконец, пригубил. После несколько секунд держал во рту, прислушиваясь к вкусу, как прислушиваются к далёкой музыке, и проглотил.

Лицо его не изменилось. Ни тени удивления, ни проблеска восторга. Он просто поставил котелок обратно на стол и посмотрел на меня.

– Тысячу, – сказал он.

– Tausend achthundert. Тысячу восемьсот.

– Тысячу двести.

– Тысячу пятьсот. – Я покачала головой. – Letzte Preis. Последняя цена, мистер Блэквуд. Меньше, и я ухожу.

– Куда? – Губы его дрогнули в намёке на усмешку. – К конкурентам?

– Может быть, ja. – Я пожала плечами с напускным равнодушием. – Барклай заплатит. Труман заплатит. Вопрос только… – я подняла палец, – кто заплатит первым. Wer zuerst kommt, mahlt zuerst. Как это по-английски… кто успел, тот и съел, ja?

– Тысячу триста, – сказал он. – Наличными. Сейчас.

– Тысячу пятьсот. – Я не отступала. – Вы экономите четыре тысячи в год, мистер Блэквуд. Тысяча пятьсот – это меньше, чем… – я показала на пальцах, – sechs Monate… полгода экономии. Через шесть месяцев эти деньги вернутся к вам. Через год – verdoppeln… удвоятся.

Пауза. Долгая, тягучая. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как между нами что-то вибрирует, какая-то невидимая струна, натянутая до предела. Кто первый моргнёт. Кто первый отступит.

– Тысячу четыреста, – сказал Блэквуд. – Это последнее слово.

Я колебалась секунду, может, две. Голова говорила: бери, хватит, уходи. Сердце стучало: ещё, ещё немного, дожми.

– Tausend vierhundertfünfzig, – сказала я. – Тысячу четыреста пятьдесят. И мы договорились. Und wir haben einen Deal.

Блэквуд долго и неподвижно смотрел на меня. Потом губы его дрогнули, и он усмехнулся. Впервые за всё время холодная, узкая усмешка, от которой лицо его стало ещё более хищным, ещё более опасным.

– Хватка у тебя есть, немец, – сказал он. – Не знаю, где ты этому научился, но хватка есть.

Он встал из-за стола и направился к массивному сейфу в углу кабинета. Чёрная железная громадина, украшенная бронзовыми ручками и замком размером с мой кулак. Блэквуд остановился перед ней, заслоняя от меня обзор широкой спиной. Я услышала щелчки и тяжёлый лязг открывающейся дверцы.

Когда он повернулся, в руках его были пачки банкнот. Аккуратные, перетянутые бечёвкой, пахнущие типографской краской и деньгами. Он положил их на стол передо мной.

– Тысяча четыреста пятьдесят гиней, – сказал он. – Можешь пересчитать.

Я взяла верхнюю пачку. Банкноты Банка Англии по десять и двадцать фунтов, с вензелями и водяными знаками, с изображением Британии в шлеме. Хрустящие, почти новые. Пальцы мои едва заметно дрожали, когда я перелистывала их, считая про себя. Десять, двадцать, тридцать… Сто… Двести…

– Stimmt, – сказала я наконец, откладывая последнюю пачку. – Всё верно. Alles korrekt.

– Теперь рассказывай.

И я рассказала. Те же слова, что говорила Таббсу, только медленнее, старательнее выговаривая каждое слово, спотыкаясь на сложных местах, вставляя немецкие слова там, где якобы не могла вспомнить английские.

– Берёте солод. Светлый, хорошо… как это… пророщенный. Гекеймт. Сухая сковорода, без масла, ohne Öl. Нагреваете и мешаете. Помешиваете постоянно, да? Rühren, rühren, всё время. Зёрна темнеют. Сначала золотой цвет, потом braun… коричневый, потом совсем чёрный. Schwarz wie die Nacht. Чёрный как ночь. Идёт горький запах, как жжёный хлеб. Тогда снимаете. Даёте остыть. Мелете в порошок. Fein mahlen. Мелко-мелко.

Блэквуд слушал молча, не перебивая, не задавая вопросов. Лицо его было непроницаемым, но я видела, он запоминает. Каждое слово, каждую деталь.

– На бочку портера… – я показала на пальцах, – вот столько. Две-три горсти. Больше будет слишком горький. Меньше цвет не тот. Пробуете и смотрите. Пробьерен и сэйн.

Когда я закончила, он коротко и деловито кивнул.

– Просто, – сказал он. – Слишком просто.

– Да. – Я развела руками. – Поэтому никто раньше не… как это… Nicht darauf gekommen… не додумался. Все делают, как деды делали. Как прадеды. Никто не спрашивает почему? Никто не пробует по-другому.

Я сунула пачки банкнот за пазуху, к мешку с золотом Таббса. Тяжело. Неудобно. Бумага хрустела при каждом движении, и я чувствовала себя набитым чучелом.

– Danke schön за дело, мистер Блэквуд. – Я встала, одёрнула сюртук, который топорщился теперь на груди. – Было приятно… иметь с вами дело. Geschäft mit Ihnen zu machen.

Я повернулась к двери.

– Подожди.

Холодный и острый, как лезвие ножа голос остановил меня на полпути. Я замерла, не оборачиваясь. Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Кому ещё ты это продал?

Опасный вопрос повис в воздухе. Я медленно обернулась.

– Это имеет значение, мистер Блэквуд?

– Имеет. – Глаза его сузились. – Если ты продашь это Барклаю, моё преимущество исчезнет.

Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё сжималось в тугой ком.

– Вы заплатили за секрет, мистер Блэквуд, – сказала я ровно. – Не за… как это… Exklusivität. Эксклюзивность. Эксклюзивность стоит дороже. Viel teurer. Намного дороже.

– Убирайся, немец, – сказал он. – Пока я не передумал.

Я не стала ждать повторного приглашения. Развернулась и вышла из кабинета, прошла по коридору и покинула здание.

Улица встретила меня послеполуденным солнцем и запахом пива. Я остановилась у ворот, вдохнула полной грудью. Голова кружилась. Ноги подгибались. Хотелось громко, истерически смеяться на всю улицу. Хотелось плакать. Хотелось упасть на колени и благодарить всех богов, каких знала.

Почти две тысячи гиней. Четыреста пятьдесят от Таббса, тысяча четыреста пятьдесят от Блэквуда. За один день. За несколько часов.

Я нашла глазами Мэри, она стояла на другой стороне улицы, в тени между домами. Бледная, измученная ожиданием. Увидев меня, вся подалась вперёд. Я едва заметно кивнула, всё хорошо, и шагнула с крыльца…

– Эй! Немец! Стой!

Я обернулась. По улице катила не богатая, но добротная карета, запряжённая парой гнедых. Она остановилась в десяти шагах от меня, и из окна высунулась багровая физиономия.

Таббс.

Рядом с ним в карете сидели ещё двое, незнакомые мне люди в дорогих сюртуках. Партнёры? Кредиторы? Неважно. Важно было лицо Таббса и то, как оно менялось. Удивление – недоумение – понимание – ярость. Всё за одну секунду.

– Это он! – взревел он, тыча в меня толстым пальцем. – Тот самый немец! Мошенник! Он выходит от Блэквуда! Он и им продал!

Дверца кареты распахнулась, и Таббс вываливался наружу, путаясь в полах сюртука, а за ним уже лезли те двое.

Я не стала их дожидаться и рванула с места в узкий переулок. Ноги скользили по булыжникам, пачки банкнот под рубашкой хрустели и мешали дышать, мешок с золотом бил по рёбрам при каждом шаге. Краем глаза я заметила Мэри, она бежала по другой стороне улицы, прижимая к груди корзинки, не отставая.

А топот за спиной был всё ближе.

– Стой, сволочь!

– Держи его!

– Вон туда побежал!

Поворот. Я влетела в тёмный проход, заваленный какими-то ящиками и гнилыми досками. Перепрыгнула через кучу мусора, ногу тотчас прострелило болью, и я едва не упала, но удержалась, вцепившись в стену.

Ещё поворот. Улочка сузилась, пройдут лишь двое. Я метнулась в проём между домами и едва не сбила с ног Мэри. Она вынырнула откуда-то слева, запыхавшаяся, с перекошенным от страха лицом. Как она умудрилась меня обогнать? Или просто бежала быстрее, пока я петляла по переулкам?

Тупик. Глухая стена в десяти шагах. Слева – кирпичная кладка без единого окна. Справа такая же. Выхода не было. Мы попали в ловушку. Топот приближался. Голоса стали слышны совсем близко.

– Куда он делся?

– Туда побежал, я видел!

– Проверь тот угол!

Секунды. У нас были считанные секунды.

– Платье! – выдохнула я, срывая с головы шляпу. – Быстро!

Мэри поняла мгновенно, быстро откинула крышку корзины и выхватила скомканное коричневое платье.

Я сунула руку за пазуху, вытащила мешок с золотом и пачки банкнот, всё своё состояние, почти две тысячи гиней и запихнула на дно корзины. А затем принялась быстро стаскивать с себя сюртук, путаясь в рукавах, проклиная непослушные пальцы. Пуговицы не поддавались, скользили под вспотевшими подушечками. Рванула сильнее, одна отлетела и покатилась по грязи, сверкнув тусклой медью. Плевать. Сбросила сюртук, швырнула Мэри, и она тут же принялась запихивать его в корзину вместе со шляпой, прикрывая сверху какой-то тряпкой.

Платье. Накинуть на плечи, запахнуть на груди, нащупать завязки сбоку. Руки тряслись так сильно, что я никак не могла попасть пальцами в петли, тесёмки выскальзывали, путались, не желали слушаться.

Шаги. Тяжёлые, торопливые. Уже на входе в переулок.

– Тут тупик!

– Проверь!

Мэри выхватила откуда-то платок и сунула мне в руки. Я прижала его к лицу, скрывая сажу на щеках и подбородке.

– Рыдайте, госпожа! – шепнула Мэри. – Громко!

Я завыла. Это было нетрудно. После всего напряжения этого дня, после страха и безумия, после бега и ужаса, слёзы хлынули сами. Я согнулась пополам, вжимая платок в лицо, и громко, надрывно рыдала, захлёбываясь воем.

Мэри обхватила меня руками, прижала к себе. Две женщины – служанка и её убитая горем госпожа.

В переулок влетели двое. Потные, запыхавшиеся, с перекошенными от злости лицами. Они остановились, глядя на нас.

– Эй! – рявкнул один из них. – Вы тут парня не видели? Молодого, в сюртуке?

Мэри выпрямилась. Развернулась к ним. И её обычно тихий и робкий голос, превратился в визг разъярённой фурии.

– Да как вы смеете⁈ – завизжала она так, что у меня заложило уши. – Имейте совесть! Нет в вас ни капли человечности!

– Чего? – опешил мужчина. – Мы спрашиваем…

– Прочь! – Мэри топнула ногой, и грязь брызнула во все стороны. – Прочь отсюда, нелюди! У моей госпожи горе! Её муж… её бедный, бедный муж… – голос её задрожал, сорвался на рыдание, – он умер! Сегодня утром! А вы… вы врываетесь сюда со своими криками… Звери! Скоты! Нет в вас ничего святого!

Я взвыла громче, содрогаясь всем телом. Неподдельные слёзы текли по щекам.

– Мы ищем… – начал один из преследователей, но голос его звучал уже неуверенно.

– Никого мы не видели! – отрезала Мэри. – Никого! А теперь убирайтесь прочь! Дайте вдове оплакать мужа! Или вам мало того что вы уже сделали? Хотите добить несчастную женщину?

– Ладно. Его тут нет, наверное, дальше побежал.

Топот их сапог начал удаляться. Громкий, потом всё тише и тише, пока не растворился где-то вдали, за поворотами переулков.

Мы стояли неподвижно, не шевелясь, не дыша, прижавшись друг к другу в этом вонючем тупике, и я считала удары собственного сердца: один, два, десять, двадцать. Минута прошла, потом другая, а может больше, я потеряла счёт времени.

Наконец, я медленно подняла голову и убрала платок от лица, чувствуя, как влажная ткань отлипает от щёк. Посмотрела на Мэри.

Она смотрела на меня, бледная как мел, с трясущимися губами и глазами, полными слёз, которые уже катились по щекам.

– Получилось, – прошептала я, и собственный голос показался мне чужим.

– Получилось, – эхом откликнулась она.

И мы обе начали смеяться, сначала тихо, нервно, всхлипывая и давясь, а потом всё громче и громче, истерически, захлёбываясь, хватаясь друг за друга, чтобы не упасть на грязные камни. Мы смеялись и плакали одновременно, и это было чистое безумие, но остановиться мы не могли, потому что всё напряжение этого бесконечного дня: страх, азарт, триумф, ужас, всё выплеснулось наружу, и мы хохотали как сумасшедшие в грязном тупике, провонявшем нечистотами, но нам на это было всё равно.