Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

– Ещё раз, – говорил дед своим спокойным, ровным голосом. – Не думай. Думать будешь потом. Сейчас – делай.

Он учил нас не для спорта. Не для соревнований и медалей. Для жизни. Для того момента, когда некогда будет думать, некогда бояться, когда нужно просто выжить.

– Если кто полезет – бей первой. Не жди. Не разговаривай. Вот сюда, – он показывал на горло, на пах, на колено. – Коротко, резко. И беги. Не оглядывайся.

Мне было семь. Потом восемь, девять, десять, четырнадцать. Каждый вечер: маты, пот, синяки. Мальчишки сначала смеялись, потом перестали. Потом стали уважать. Потом бояться.

Когда я уехала в город, перестала заниматься. Некогда было, негде, да и незачем… казалось. Город большой, люди вокруг, кому я нужна?

Но рефлексы, вбитые дедом за годы тренировок, никуда не делись. Они просто ждали. И дождались в том переулке…

И эти же дедушкины руки учили меня насаживать червя на крючок.

– Не бойся, Кира. Червяки не кусаются. Вот так бери, за серединку, и на крючок. Он и не почувствует ничего.

Я боялась. Черви были скользкими, извивались в пальцах. Но я делала, потому что дед был рядом, потому что его большая рука лежала на моём плече, тёплая и надёжная.

Рыбалка на рассвете. Туман над рекой, поплавок – красная точка в серой мгле. Мы сидим рядом на перевёрнутом ведре, дед курит свой табак, я смотрю на воду. Тихо. Так тихо, что слышно, как рыба плещется где-то далеко, у камышей.

– Дед, а почему мама с папой не приезжают?

Он молчит. Долго молчит. Потом кладёт тяжёлую, теплую руку мне на голову.

– Они бы приехали, внучка. Если бы могли. Но не могут. Так бывает. Главное мы с бабушкой тебя любим…

Образы ускорились.

Школа. Маленькая деревенская школа. Потом городская, большая, шумная. Я приехала к тёте, чтобы учиться в нормальной школе, получить нормальное образование. Скучала по деревне, по бабушке с дедом, плакала по ночам в подушку. Но училась. Старательно, упрямо, потому что бабушка сказала: «Образование – это единственное, что у тебя никто не отнимет».

Университет. Большой город, общежитие, комната на четверых. Запах столовской еды: кислых щей и подгоревшей каши. Библиотека до полуночи, конспекты, экзамены. Крошечная стипендия, которой едва хватало на проезд. Подработки: репетиторство, раздача листовок, официанткой по выходным.

Первая любовь.

Его лицо мелькнуло в памяти и тут же исчезло, размытое, нечёткое. Я не вспомнила его имени, не вспомнила, как он выглядел. Только чувство: бабочки в животе, глупая улыбка, мир в розовых тонах. И потом боль. Он ушёл? Изменил? Предал? Не помню. Помню только урок, который остался навсегда: не верь. Не надейся. Полагайся только на себя.

Посиделки с друзьями.

Чьи-то размытые, нечёткие лица. Смех, звон бокалов, разговоры ни о чём. Подруга – какая подруга? как её звали? – вертится перед зеркалом в новой куртке.

– Ну как тебе? Правда, классная?

– Классная. Тебе идёт.

Какого цвета была эта куртка? Синяя? Зелёная? Бирюзовая? Я пыталась вспомнить и не могла. Такая мелочь, а я не помню. Сколько ещё мелочей я забыла? Сколько ещё лиц, имён, разговоров стёрлось из памяти?

Пивоварня. Мой завод. Моя работа.

Белый халат, каска, планшет в руках. Я иду вдоль рядов стальных чанов, и они уходят вверх, к потолку, огромные, блестящие, гудящие. Сладкий, тёплый, почти хлебный запах солода. Горький, резкий запах хмеля. Запах брожения…

Я знаю этот завод как свои пять пальцев. Каждый чан, каждую трубу, каждый вентиль. Знаю весь процесс – от затирания до розлива. Температуры, плотности, кислотности, цифры, которые я читаю как книгу.

Квартира. Маленькая, однокомнатная, на девятом этаже панельного дома. Своя. Заработанная. Свой угол. Своя крепость.

Тишина по вечерам. Телевизор бормочет что-то фоном. Чашка чая на столе, ноутбук на коленях. Привычное, почти уютное одиночество. Не страшное. Просто так есть.

Образы всё мелькали, всё ускорялись. Каждая мелочь, каждая деталь: цвет стен в моей квартире, скрип двери в подъезде, запах кофе из автомата на работе, лицо соседки по лестничной клетке, мелодия будильника на телефоне…

Телефон. Маленькая плоская коробочка, которая умеет всё: звонить, писать, показывать карты, играть музыку, выходить в интернет… Я больше никогда не позвоню бабушке. Не услышу её голос. Не скажу, что люблю её.

Горло сжалось. Всхлип вырвался сам, я прикусила губу. Нет. Не сейчас. Об этом не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом…

Интернет. Метро. Самолёты. Машины. Горячая вода из крана. Свет, который включается одним щелчком.

Мир, которого здесь нет. И не будет ещё двести лет.

Всё, что я знала. Всё, к чему привыкла. Всё, что казалось само собой разумеющимся – горячий душ по утрам, кофе из автомата, музыка в наушниках по дороге на работу. Мелочи. Глупые, незначительные мелочи, о которых не думаешь, пока они есть.

Теперь их нет. И не будет. Никогда…

И от этого объёма, от каждого образа, каждого лица голова становилась тяжёлой. Такой тяжёлой, будто в неё насыпали камней. Булыжников. Чугуна. Я лежала на кровати, и подушка подо мной была мокрой – от пота? от слёз?

– Госпожа? Госпожа, вы стонете. Вам больно? Что мне сделать? Воды принести? Компресс? Госпожа?

– Воды…

Шорох, звук шагов, плеск воды. Потом рука под моей головой, приподнимает. Край кружки у губ. Вода тёплая с привкусом металла, потекла в горло. Я глотала жадно, как человек, который не пил несколько дней.

– Ещё?

– Нет. Хватит. Спасибо.

Мэри осторожно опустила мою голову на подушку. Я слышала, как она возится рядом: ставит кружку на стол, поправляет одеяло, которое я не помнила, чтобы она на меня накидывала. Потом скрип табурета. Она снова села рядом.

– Госпожа, – её голос дрожал. – Вы меня так напугали. Вы пришли белая как смерть, шатались, бормотали что-то… Я думала, вас кто-то ударил. Или отравили. Или… я не знаю.

Я открыла глаза. Комната была тёмной. Когда успело стемнеть? Только слабый отблеск уличного фонаря сочился сквозь щели в ставнях. Лицо Мэри белело рядом, бледное пятно в полумраке.

– Меня не отравили. И не ударили. Просто… голова. Что-то с головой.

– Может, всё-таки доктора?

– Нет. Никакой доктор не поможет.

Мэри молчала. Я чувствовала её встревоженный, испуганный взгляд.

– Мэри, – сказала я тихо. – Я не умираю. Обещаю. Просто мне нужно… переварить кое-что. Понять. Дай мне время.

– Хорошо, госпожа.

Она не двинулась с места. Сидела рядом. Я лежала в темноте, и мысли медленно, с трудом, собирались во что-то осмысленное.

Кира.

Меня звали Кира Королева. Мне было тридцать два года. Я работала технологом на пивоварне. Жила одна. Родителей не было, только бабушка с дедушкой, которые меня вырастили. Дед умер, бабушка осталась одна.

И я умерла. В переулке, поздним вечером. А потом я очнулась здесь. В теле Катрин Сандерс, виконтессы Роксбери. Двадцать пять лет, замужем за садистом.

Два имени. Две жизни. Одно тело.

Вот откуда руки знали, как ощипать курицу, как сварить бульон, как потрошить птицу. Не Катрин, она и яйцо сварить не умела, у неё для этого были слуги. Бабушка научила. В деревне, на той старой кухне с геранью на окне.

Вот откуда тело знало, как драться. Как перехватить руку, как ударить в горло, как добить коленом. Дед со своим командным голосом: «Не думай, просто делай».

Я не думала. Я просто делала. И тот ублюдок в переулке убежал, скуля, как побитая собака…

Я – это не Катрин. Не та женщина, которая терпела побои мужа и боялась собственной тени. Её больше нет. Она умерла, может, в тот момент, когда я очнулась в её теле. А может, раньше, когда ее столкнули с лестницы.

Но я – это и не Кира. Той Киры тоже больше нет. Она умерла в переулке, с проломленной головой. Её тело лежит где-то там, в будущем, в морге или уже в могиле. Бабушка, наверное, плачет. Друзья, наверное, в шоке.

Я – что-то третье. Что-то новое. У меня есть тело Катрин. Молодое и почти здоровое. У меня есть её титул, её имя, её место в этом мире.

И у меня есть знания Киры. Образование. Профессия. Понимание вещей, о которых здесь никто не слышал.

Я закрыла глаза. Голова всё ещё болела, но уже не так сильно. Тяжесть отступала, образы бледнели. И сон накатывал мягкой, тёмной волной, без сновидений, унося меня в долгожданную темноту.

Глава 17

Я проснулась рано, ещё до рассвета. Лежала с открытыми глазами и прислушивалась к себе.

Было странное ощущение. Будто что-то внутри сдвинулось, встало на место. Будто я долго носила тяжёлый камень на груди, не замечая его веса, а теперь он исчез. Появилась лёгкость. Небывалая и почти пугающая.

Даже осознание, что в моей жизни сейчас жуткий хаос: беглая жена, чужое тело, чужой век, ни денег, ни прав не портило этого ощущения. Впервые с момента, как очнулась здесь, я точно знала, кто я. И это меняло всё.

Я осторожно села на кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Нога почти не болела, только лёгкая ломота, привычная, почти незаметная. Голова тоже была ясной, никакой вчерашней тяжести, никаких образов, бьющих изнутри. Тело казалось лёгким, послушным, готовым к действию.

Мэри спала на топчане у стены, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Лицо её было бледным, осунувшимся, она ещё не до конца оправилась после болезни, и вчерашняя ночь, когда она сидела рядом со мной, наверняка далась ей нелегко.

Но стоило мне опустить ноги на холодный пол, и Мэри тут же вскинулась, будто и не спала вовсе.

– Госпожа!

Она села, моргая спросонья, волосы выбились из-под чепца, на щеке отпечатался след от грубой ткани.

– Госпожа, как вы? Вам лучше? Вчера вы меня так напугали, я думала… я не знала, что делать…

– Мне лучше. Намного лучше. Не волнуйся.

Она смотрела на меня недоверчиво, изучающе, будто пыталась найти признаки вчерашней болезни. Я встала, потянулась, мышцы приятно заныли, и от этого простого движения по телу разлилось тепло.

– Правда лучше? – Мэри всё ещё не верила. – А то вчера…

– Мэри. Я в порядке, просто разболелась голова.

Стук в дверь прервал наш разговор, а через секунду раздался скрип петель. Томми, не дожидаясь ответа, протиснулся в комнату с ведром воды в одной руке и корзиной угля в другой. Лицо сосредоточенное, серьёзное, мальчишка явно гордился своей работой и относился к ней со всей ответственностью, на которую был способен.

Он молча поставил ведро у умывальника, корзину у камина, коротко кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Ни слова, ни лишнего взгляда.

Я подошла к умывальнику, плеснула воды в лицо. Вода была холодной, колодезной, и от её прикосновения остатки сонной мути окончательно рассеялись. Мысли стали чёткими и ясными, как никогда.

Мэри уже возилась у топчана, заправляя постель и поглядывая на меня украдкой. Я чувствовала её встревоженный, вопрошающий взгляд. Она хотела спросить о чём-то, но не решалась.

– Умывайся, – сказала я, вытирая лицо полотенцем. – И пойдём вниз. Я голодна. Хочу приготовить завтрак.

Мэри замерла с одеялом в руках.

– Вы… вы хотите готовить? Сами?

– Да, сама.

Она открыла рот, закрыла. Я видела, как она пытается подобрать слова, которые не прозвучали бы дерзостью.

– Вы же леди, госпожа. Леди не готовят.

Я усмехнулась. Леди не готовят. Леди не убегают от мужей. Леди не живут в дешёвых пансионах и не считают каждый пенни. Много чего леди не делают, а мне приходится.

– Эта леди голодна, – сказала я. – Так что поторопись, умывайся, одевайся и пошли.

Кухня была пуста. Раннее утро, миссис Причард и мисс Эббот ещё не спускались, и мы с Мэри оказались одни в мрачном помещении с низким потолком и маленькими окнами, забранными мутным стеклом.

– Госпожа, может, я сама? – Мэри топталась рядом, не зная, куда деть руки. – Вы присядьте, отдохните, а я…

– Сядь, – перебила я. – Ты ещё слаба.

Она хотела возразить, я видела по её лицу, но промолчала. Села на табурет у стены, сложила руки на коленях. Смотрела на меня во все глаза, будто я собиралась совершить что-то невероятное.

А я просто начала готовить.

Растопила огонь в печи, угли ещё тлели с вечера, достаточно было подбросить щепок и раздуть пламя. Нашла кастрюлю, налила воды из ведра, поставила на огонь. Пока вода грелась, достала овсяную крупу. Не лучшего качества, но сойдёт.

Потом взялась за сковороду. Тяжёлая, чугунная, чёрная от нагара, такие служат десятилетиями, если правильно ухаживать. Отрезала кусок сала от куска, висевшего на крюке, бросила на раскалённый чугун. Сало зашкворчало, потянуло жирным, сытным запахом, от которого рот наполнился слюной.

Лук и морковь покрошила мелко, мелко, как учила бабушка. И бросила всё на сковороду, к вытопившемуся салу.

Одурманивающий дух тотчас поплыл по кухне: лук карамелизировался, морковь становилась мягкой, и этот аромат был таким знакомым, таким родным, что на мгновение я снова оказалась на бабушкиной кухне, в том старом доме с геранью на окне…

– Надо же…

Я обернулась. В дверях стояла мисс Эббот. Лицо её выражало крайнее изумление, будто она застала меня за чем-то непристойным.

– Доброе утро, – сказала я, помешивая лук и морковь.

– Доброе… – Она не могла отвести глаз от сковороды. – Вы… опять готовите?

– Как видите.

За её спиной показалась миссис Причард. Она вытянула шею, принюхиваясь, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на голодный интерес.

– Пахнет хорошо, – сказала она, покосившись на сковороду.

Мисс Эббот бросила на неё неодобрительный взгляд, но промолчала. Обе женщины вошли в кухню и занялись своими делами – миссис Причард достала из шкафа кусок сыра и принялась нарезать его тонкими ломтиками, мисс Эббот возилась с чайником, то и дело поглядывая в мою сторону.

Я вернулась к готовке. Вода закипела, я засыпала крупу, убавила огонь. Помешала. Лук с морковью были уже золотистыми, ароматными, я сняла сковороду с огня и накрыла крышкой, чтобы не остыли. И пока каша варилась, я думала.

Деньги. Всё упиралось в деньги.

У меня осталось около пятидесяти гиней после аванса Финчу и прочих трат. Этого хватит на пару месяцев скромной жизни: комната, еда, уголь. Но не на развод. Парламентский развод стоил сотни фунтов, Финч называл цифры, от которых темнело в глазах.

Честным трудом женщине здесь не заработать. Вернее, заработать можно, но гроши. Швея, прачка, служанка – несколько шиллингов в неделю, если повезёт. Чтобы собрать нужную сумму, понадобятся годы. Может, десятилетия.

А Колин не будет ждать. Он затянет процесс, измотает меня, заставит сдаться. У него деньги, связи, власть. У меня ничего.

Мысль пришла сама. Лауданум.

Маленький флакон с коричневой жидкостью. Который он приготовил для Катрин. Я могла бы вернуться. Подлить ему в бренди, он пил каждый вечер, по два-три бокала. Он бы уснул и не проснулся. И я была бы свободна.

Рука с ложкой замерла над кастрюлей… Нет.

Одно дело защищаться в драке. Случайно лишить жизни человека, чтобы выжить. Это – рефлекс, инстинкт.

Но отравить человека – это другое. Это смотреть, как он пьёт, зная, что через час он умрёт. Это планировать, готовить, выполнять. Это жить потом с этим знанием, каждый день, каждую ночь.

Колин заслуживал смерти. Может быть. За всё, что он делал с Катрин. За синяки, за страх. Но я не убийца. Не палач. И не хочу им становиться.

Значит, развод. Долгий, дорогой, мучительный. Но законный. Такой, после которого я смогу смотреть на себя в зеркало без отвращения. А для развода нужны деньги. Много денег. И быстро.

Каша загустела. Я сняла кастрюлю с огня, добавила обжаренный лук с морковью, перемешала. Запах стал ещё насыщеннее, ещё аппетитнее.

– Это что же… – мисс Эббот смотрела на кастрюлю с выражением глубокого недоумения. – Это каша с луком?

– Да. – Я достала тарелки, начала раскладывать. – Семейный рецепт.

– Никогда о таком не слышала.

– Теперь услышали. Попробуйте.

Я поставила перед ней тарелку. Потом перед мисс Эббот, перед Мэри. Себе последнюю. Села за стол.

Мисс Эббот осторожно взяла ложку, зачерпнула немного, поднесла ко рту. Лицо её изменилось, брови поползли вверх, губы приоткрылись.

– Это… это вкусно, – сказала она с таким удивлением, будто я сотворила чудо.

Мисс Причард уже быстро и жадно ела, не поднимая глаз от тарелки. Мэри взялась за ложку, всё ещё бросая на меня изумлённые взгляды.

Я тоже присоединилась к трапезе, продолжив думать.

Знания. У меня есть знания, которых здесь нет ни у кого. Двести лет прогресса: технологии, химия, понимание вещей, которые местным и не снились. Пивоварение, например. Я знала процесс от и до – температуры, плотности, роль дрожжей, санитария. Здесь все еще варили пиво наугад, по традиции, не понимая почему что-то работает, а что-то нет.

Но чтобы применить эти знания, нужен стартовый капитал. И мужчина за спиной, потому что женщине здесь не дадут открыть дело, не дадут подписать договор, не дадут ничего.

А ни того, ни другого у меня нет.

Ложка заскребла по дну тарелки. Я отодвинула пустую тарелку, налила себе чаю и откинулась на спинку стула, глядя в окно, за которым серело лондонское утро.

Нет капитала. Нет мужчины. Нет законных путей… значит, будут незаконные.

Если система не даёт мне играть по правилам, я буду их нарушать. Обходить, обманывать, притворяться. Делать то, что нужно, чтобы выжить.

Я усмехнулась про себя. В прошлой жизни я была законопослушной. Платила налоги, не нарушала правил, жила как положено. Обычная жизнь обычного человека.

Но это – не обычная жизнь. Это мир, где у меня нет прав. Где я собственность мужа. Где все двери закрыты просто потому, что я родилась женщиной. К чёрту.

К концу завтрака план начал обретать очертания. Рискованный, безумный, опасный, но возможный. Нужно было продумать детали, просчитать риски, подготовиться. И для начала собрать сведения. О рынке, о ценах, о людях, которые могут стать моими… клиентами? Жертвами? Партнёрами?

Я встала из-за стола.

– Спасибо, – пробормотала миссис Причард, облизывая ложку.

Мисс Эббот ничего не сказала, но её тарелка была пуста, и это говорило само за себя.

– Мэри, – я обернулась к служанке, – доешь и отдыхай. Мне нужно выйти.

Она вскинула голову, в глазах мелькнула тревога.

– Выйти? Куда?

– Недалеко. Хочу купить газету.

– Газету? – Она моргнула. – Зачем вам газета?

Зачем мне газета. Хороший вопрос. Чтобы узнать, что происходит в этом городе. Кто продаёт, кто покупает. Где крутятся деньги и как до них добраться.

– Давно не читала, – сказала я, взяла с полки корзину и пустую бутыль для молока. Раз уж выхожу, заодно куплю продуктов на обед. Но Мэри, конечно же, упрямо увязалась следом.

– Я же сказала – отдыхай.

– Но госпожа…

– Мэри.

Она замолчала. Опустила глаза, сжала губы. Но послушалась, осталась в коридоре. Только провожала меня тревожным взглядом, пока я закрывала входную дверь.

Утро было свежим, почти прохладным. После нескольких дней дождя небо, наконец, расчистилось, и солнце пробивалось сквозь редкие облака, отбрасывая длинные тени на мокрую мостовую. Лужи ещё не высохли, и приходилось смотреть под ноги, выбирая, куда ступить.

Я шла по Монтегю-стрит, опираясь на трость. А город просыпался вокруг меня.

Торговцы открывали лавки, с грохотом откидывая деревянные ставни. Служанки спешили куда-то с корзинами в руках, перепрыгивая через лужи и придерживая юбки. Мальчишка-трубочист, весь чёрный от сажи, тащил свои щётки и лестницу, насвистывая что-то себе под нос.

– Ножи точить! Ножи, ножницы! – Точильщик катил свою тележку с большим точильным камнем, выкрикивая на всю улицу. Колесо скрипело, камень поблёскивал влажно.

– Пирожки! Горячие пирожки с мясом! – Женщина с лотком на ремне остановилась на углу.

Где-то вдалеке звонил колокол, созывая прихожан на утреннюю службу.

Мимо прогрохотала телега, гружённая бочками. Возчик, красномордый детина в засаленной шляпе, щёлкнул кнутом и выругался на зазевавшегося пешехода. Лошадь всхрапнула, копыта скользили по мокрым камням.

Я невольно проводила взглядом бочки. На боку одной из них было выжжено клеймо – буквы и какой-то знак, не разобрать. Пивные бочки? Скорее всего. В этом городе пиво было всюду, его пили вместо воды, потому что вода убивала, а пиво нет.

Газетчика я нашла на углу, там, где Монтегю-стрит выходила к небольшой площади. Старик в потёртом сюртуке и мятой шляпе стоял у стопки газет, прислонённых к фонарному столбу, и выкрикивал заголовки хриплым, надтреснутым голосом:

– «Таймс»! Свежий «Таймс»! Новости с континента! Победы флота! Читайте «Таймс»!

Я подошла, порылась в кошельке, достала монету.

– «Таймс», пожалуйста.

Он взял деньги, сунул мне газету, сложенную вчетверо, ещё пахнущую типографской краской, и тут же переключился на следующего прохожего.

Я отошла в сторону к ограде чьего-то палисадника, развернула газету. Буквы были мелкими, бумага грубой и желтоватой, совсем не похожей на глянцевые журналы из… из прошлой жизни. Но это было неважно. Важна была информация.

Первые страницы – политика, война, Наполеон. Речь какого-то лорда в Парламенте. Цены на зерно. Я пробежала глазами, перевернула страницу. Ещё политика. Ещё война. Письмо читателя о бедственном положении дорог в графстве Кент.

Дальше объявления.

Продажа домов. Продажа лошадей. Услуги врача, «излечивающего все болезни». Нотариус, «готовый помочь в любых делах». Гувернантка ищет место. Вдова сдаёт комнаты.

И вот внизу страницы, мелким шрифтом:

«Пивоварня Харрисон и сыновья. Брик-лейн. Требуются работники. Опыт обязателен. Обращаться к мистеру Уильяму Харрисону».

Одно объявление. Всего одно. Этого было очень мало. Сколько пивоварен в Лондоне? Кто владельцы? Какие у них проблемы? К кому можно подойти, а к кому лучше не соваться?

Я сложила газету, сунула ее в корзину и направилась к рынку. Он был в десяти минутах ходьбы. Небольшой, не такой шумный, как Ковент-Гарден, но для ежедневных покупок в самый раз. Ряды с овощами, мясная лавка, молочница со своей тележкой.

И вывеска… она висела над дверью двухэтажного дома с закопчёнными окнами – деревянная доска, потемневшая от времени и дождей, на которой был намалёван красный лев. Облупившаяся краска, кривоватые буквы: «The Red Lion». Красный лев.

Пивная.

Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились звуки: мужской смех, звон кружек, чей-то громкий голос, рассказывающий историю. Пахло элем, табачным дымом и чем-то жареным. Над входом, кроме вывески, висела связка засохшего хмеля – знак того, что здесь продают свежее пиво.

Я остановилась, будто привязанная к этой двери.

– … говорю тебе, у Барклая портер нынче – дрянь! – донёсся изнутри чей-то хриплый голос. – Кислятина, а не пиво. Вот раньше, при старом хозяине…

– Да ладно тебе, – перебил другой, помоложе. – Харрисоновское ещё хуже. Пил на прошлой неделе, так живот потом крутило два дня.

Грохнул смех. Кто-то стукнул кружкой о стол.

– А «Труман» пробовал? Вот там варят как надо…

Я стояла, впитывая каждое слово. Барклай. Харрисон. Труман. Имена, названия – обрывки информации, которые могли пригодиться.

Мимо меня прошёл мужчина в рабочей одежде, толкнул дверь пивной и исчез внутри. На секунду запах эля стал гуще, голоса громче. А потом дверь захлопнулась, отсекая все звуки.

Вот оно. Вот место, где можно узнать всё. Кто варит пиво в Лондоне. Откуда его привозят. Какое лучше, какое хуже. У кого проблемы с качеством, кто в долгах.

Мужчины за этой дверью точно знают. Они пьют это пиво каждый день. Они болтают за кружкой эля, хвастаются, жалуются, сплетничают… Вот только приличной женщине туда не войти.

Едва слышно выругавшись, я сжала трость крепче и пошла дальше, к торговым рядам.

Рынок был шумным, пёстрым, пахучим. Торговцы кричали, расхваливая товар. Покупательницы, в основном служанки и жёны мелких лавочников, придирчиво щупали овощи, торговались, ругались. Дети путались под ногами. Где-то в дальнем конце ряда визжала свинья, которую то ли продавали, то ли резали – я предпочла не выяснять.

Зеленная лавка была первой. Прилавок, заваленный тем, что осталось после зимы: сморщенная морковь, бледная капуста, проросший лук. Но рядом весенние: пучки редиски с ярко-зелёной ботвой, молодой картофель, ещё в земле, и зелёный лук, тонкий и нежный.

– Чего желаете, мэм? – Торговка была дородной, краснолицей, с громким голосом и натруженными руками.

– Капусту. Одну. – Я указала на кочан покрепче. – Редис. Два пучка. Картофель молодой – фунт. И зелёный лук.

– Хороший выбор, мэм! – Она принялась взвешивать, ловко орудуя весами. – Картофель первый в этом году, только привезли. Редис сегодня с грядки.

Она сложила овощи в мою корзину.

– Шесть пенсов, мэм.

Я расплатилась и двинулась дальше.

Мясная лавка была через два ряда. Запах здесь стоял тяжёлый, густой: кровь, сырое мясо, опилки на полу. Туши висели на крюках, и мухи уже кружили вокруг, несмотря на прохладу.

Мясник, здоровенный мужик в заляпанном фартуке, окинул меня оценивающим взглядом.

– Чего изволите, мэм?

– Говяжью грудинку. Фунта полтора. И кусок свиного сала.

Он кивнул, взялся за нож. Лезвие мелькнуло раз, другой – привычные, точные движения человека, который разделывает туши каждый день. Затем завернул мясо в грубую бумагу.

– Шиллинг и два пенса.

Дорого. Мясо всегда дорого. Но без него никак – Мэри нужно восстанавливаться после болезни, да и мне силы понадобятся.

Я заплатила, добавила свёртки в корзину.

Осталось молоко и масло.

Молочницу я нашла на краю рынка, пожилую женщину с тележкой, на которой стояли ведра с молоком и деревянные кадушки с маслом. Рядом, привязанная к тележке, стояла коза и флегматично жевала пучок сена.

– Молока, мэм? Утреннее. И масло есть, сама сбивала.

– Кварту молока. И полфунта масла.

Она налила молоко в мою бутыль, которую я предусмотрительно взяла из дома, отрезала кусок масла, завернула в чистую тряпицу.

– Четыре пенса, мэм.

Я расплатилась и направилась обратно на Монтегю-стрит. К тому времени, как я дошла до дома миссис Дженнингс, план уже сложился. Отчаянный. Дерзкий. Но другого выхода не было, оставалось только претворить его в жизнь.