Текст книги "Закон против леди (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Глава 18

– Госпожа?

Голос Мэри донёсся откуда-то издалека. Я сидела у окна, глядя на улицу. Вот мимо проехала телега, прошла женщина с корзиной, мальчишка прогнал палкой тощую собаку. А в голове крутились имена. Барклай. Харрисон. Таббс. Пивоварни, о которых говорили в «Красном льве». Кислый портер, от которого крутило живот…

– Госпожа!

Я вздрогнула. Мэри стояла рядом, встревоженно заглядывая мне в лицо.

– Уже почти полдень, – сказала она. – Вы с утра ничего не ели, кроме каши.

– Да. Да, ты права.

Мэри кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась:

– Я приготовлю. Вы отдыхайте.

– Хорошо, – сказала я, пряча улыбку. – Но по моему рецепту. Будешь делать, как скажу.

– Конечно, госпожа. – Ответила Мэри и быстро улыбнулась, почти незаметно, одними уголками губ. Будто маленькую победу одержала.

Мы спустились на кухню вместе. Солнечный свет едва пробивался сквозь мутные оконца, и углы тонули в сумраке. Наша корзина с продуктами стояла на столе, накрытая чистой тряпицей, там, где я её оставила.

Мэри деловито засучила рукава, обнажив тонкие, но жилистые руки. Сняла тряпицу, достала мясо, осмотрела придирчиво, так опытная хозяйка оценивает товар на рынке.

– Грудинку тушить будем? – спросила она.

– Да. Режь вот такими кусками. – Я показала размер на ладони. – Не мельче, а то развалится. И не крупнее, иначе не протушится.

Она взялась за нож. Движения уверенные, привычные, сразу видно, что не впервой держит его в руках. Лезвие мелькало над доской, и мясо ложилось ровными кусками, почти одинаковыми по размеру.

– Теперь сало. Тонко, чтобы быстрее вытопилось.

Мэри кивнула, не отрываясь от работы. Сало нарезала ещё ловчее, чем мясо, – тонкими, почти прозрачными ломтиками.

– Теперь на сковороду. Пусть греется.

Она бросила сало на чугун. Через секунду оно зашипело, затрещало, и по кухне поплыл жирный, густой запах – запах настоящей еды, а не той пресной размазни, которой здесь питались.

Пока сало шкворчало на огне, я наблюдала, как Мэри чистит картошку. Быстро, сноровисто, срезая тонкую шкурку одной длинной лентой.

– Мясо в сковороду, – скомандовала я. – Пусть обжарится со всех сторон. Помешивай, чтобы не пригорело.

Мэри подхватила куски мяса и бросила на раскалённый чугун. Брызнул жир, зашипело громче, и кухню заволок сытный, мясной дух – такой, от которого рот наполняется слюной и в животе начинает урчать.

– Переворачивай. Вот так, хорошо. Теперь картошку. И воды, чтобы только покрыло. Соли щепотку. Накрой крышкой.

Она делала всё точно, как я говорила, – сосредоточенно, внимательно, впитывая каждое слово. Крышка легла на кастрюлю с глухим стуком, и из-под неё тут же потянулся парок.

– Пусть тушится, – сказала я. – А я пока сделаю кое-что ещё.

Взяла вилок капусты. Сняла верхние, подвявшие, с коричневыми пятнами листьями и отложила в сторону. Под ними открылись свежие, хрустящие, с капельками влаги между слоями.

Нож был тупым, как и все ножи в этом доме, но капуста поддавалась. Я резала тонко, чтобы соломка получалась почти прозрачной. Так учила бабушка, в той, другой жизни. «Чем тоньше нарежешь – тем вкуснее будет», – говорила она, и морщинистые руки её мелькали над доской быстрее, чем я могла уследить.

Мэри следила за каждым моим движением.

– Это для чего, госпожа?

– Для салата.

– Салата? – Она нахмурилась, будто услышала незнакомое слово.

Я не ответила. Порезала редис тонкими розовыми кружочками. Зелёный лук мелкими колечками, и по кухне разлился свежий, острый запах. Ссыпала всё в глубокую глиняную миску, посолила и начала мять руками.

– Госпожа! – Мэри ахнула так громко, что я вздрогнула. – Что вы делаете⁈

– Мну капусту. Чтобы сок пустила.

Она уставилась на меня, будто я на её глазах совершала что-то непристойное. Открыла рот, хотела что-то сказать, но тут дверь кухни распахнулась с громким скрипом.

– О, а я думаю, чем это так вкусно пахнет!

Миссис Причард вплыла в кухню, раскрасневшаяся, в криво сидящем чепце. Щёки её лоснились, глаза блестели, видимо, она уже успела пропустить стаканчик чего-то горячительного. За ней почти незаметно, проскользнула ещё одна женщина – худенькая, бледная, с тёмными кругами под глазами и острыми ключицами, выпирающими из-под выцветшего платья.

Я видела её в пансионе несколько раз, но мы ни разу не разговаривали. Она всегда держалась в тени, будто старалась занимать как можно меньше места в этом мире.

– Миссис Грей, вы опять готовите! – Причард подплыла к плите, заглянула в кастрюлю, втянула носом воздух с громким, почти непристойным наслаждением. – М-м-м! Мясо с картошкой! Моя покойная матушка так готовила, упокой Господь её душу, когда я ещё девочкой была…

Она осеклась на полуслове, заметив миску в моих руках. Глаза её сузились.

– Это что?

– Салат.

– Салат? – Причард нахмурилась, наклонилась ближе, присмотрелась. И отшатнулась так резко, будто в миске гадюка. – Погодите… это же сырая капуста⁈

– Да.

– Сырая⁈

Лицо её побелело, потом побагровело. Она прижала пухлую руку к груди, будто ей стало дурно.

– Миссис Грей, вы что! – Голос её упал до страшного шёпота. – Вы разве не знаете? От сырых овощей живот схватит! Кровавый понос пойдет!

Женщина за её спиной тихо охнула и прижала руку ко рту.

– Вот миссис Уоткинс не даст соврать! – Причард обернулась к своей спутнице, ища поддержки. – Помните, милая, я вам рассказывала про мою двоюродную кузину? Бедняжку Дженни?

Миссис Уоткинс торопливо закивала.

– Поела на рынке сырой моркови, – Причард снова повернулась ко мне, и голос её зазвенел от праведного ужаса, – и через три дня её не стало. Три дня, миссис Грей! Всего три дня! Доктор сказал: это всё от сырого. Сырые овощи несут в себе болезнетворные миазмы, которые проникают в желудок и разъедают его изнутри…

– Благодарю за заботу, – перебила я, продолжая мять капусту. – Я рискну.

Причард покачала головой с видом человека, который сделал всё возможное, чтобы спасти безумца от неминуемой гибели, но потерпел неудачу.

– Ваше дело, конечно. Но я бы ни за что… – Она снова принюхалась к кастрюле, и лицо её смягчилось. – А мясо когда будет готово?

– Скоро. Мэри, посмотри, как там.

Мэри подняла крышку. Пар вырвался наружу, и запах стал ещё гуще, ещё аппетитнее.

– Почти готово, госпожа. Картошка мягкая.

– Хорошо. Накрывай на стол.

Обед прошёл почти в молчании. Мы сидели вчетвером за большим кухонным столом, тёмным от старости, исцарапанным ножами, со следами бесчисленных трапез. Причард ела с аппетитом, громко причмокивая и то и дело нахваливая мясо. Миссис Уоткинс сидела с краю, ела тихо, маленькими кусочками, почти не поднимая глаз от тарелки. Движения её были скупыми, осторожными – так едят люди, привыкшие к голоду и не верящие, что еда не исчезнет в следующий момент.

Мэри расположилась рядом со мной, на табурете у стены. Ела молча, но я видела, как она с любопытством и опаской одновременно поглядывает на миску с салатом.

Я ела медленно, думая о своём. Салат хрустел на зубах – свежий, сочный, с лёгкой остринкой от редиса и нежной сладостью молодого лука. Вкус дома. Вкус прошлой жизни.

– И как вы можете, – вздохнула Причард, покосившись на мою миску с выражением брезгливого ужаса. – Меня бы стошнило, честное слово.

– Привычка, – сказала я. – Миссис Причард, где в Лондоне можно купить готовое платье? Не шить на заказ, а именно готовое?

– Готовое? – Она нахмурилась, отвлекаясь от картошки. – А зачем вам готовое? У вас же такие чудесные платья, я сразу заметила, когда вы приехали, ткань дорогая, покрой модный…

– Мне нужно что-то простое, – перебила я. – Для прогулок.

Причард понимающе покивала, и в глазах её мелькнуло что-то хитрое.

– Понимаю, понимаю… Тогда вам на Монмут-стрит. Там торгуют подержанной одеждой. Не то чтобы совсем обноски – нет, нет! Бывают очень приличные вещи. Многие леди, оказавшиеся в… – она понизила голос, – в затруднительных обстоятельствах… одеваются именно там.

– Где это?

– Возле Сент-Джайлс. Не самый приятный район, скажу вам честно. Но днём вполне безопасно, если держаться главной улицы. Только в подворотни не сворачивайте, там всякое отребье, карманники, девки гулящие…

– Благодарю.

Я доела салат, отодвинула миску.

– Мэри, собирайся. Пойдёшь со мной.

Причард понимающе закивала.

– Правильно. Одной леди там лучше не ходить. Район-то, сами понимаете…

Мэри уже вскочила, торопливо вытирая руки о передник.

– Я готова, госпожа!

Я взяла шаль, накинула на плечи. Мэри накинула свою старенькую шаль с бахромой, растрёпанной от стирок, и мы вышли из дома.

День выдался тёплым, почти по-летнему. Солнце припекало, и на улицах пахло нагретой пылью, конским навозом и чем-то сладковатым, то ли цветами из чьего-то сада, то ли гнилыми фруктами из сточной канавы.

Мэри семенила рядом, с любопытством поглядывая по сторонам. Для неё, выросшей в деревне и проведшей последние годы взаперти в чужих домах, каждый выход на улицу был приключением.

Мы шли на юг, через Блумсбери, мимо аккуратных кирпичных домов с белыми колоннами и начищенными дверными молотками. Здесь жили адвокаты, врачи, мелкие чиновники – люди достаточно богатые, чтобы иметь прислугу, но недостаточно знатные, чтобы жить в Мэйфэре. За оградами виднелись ухоженные садики, в окнах белели кружевные занавески.

Потом улицы стали у́же. Дома старше и грязнее, с облупившейся штукатуркой и перекошенными ставнями. Вместо садиков – кучи мусора у дверей. Вместо кружевных занавесок – тряпки, заткнутые в разбитые окна.

Запах тоже изменился. Вместо пыли и цветов – гниль, нечистоты и кислая вонь дешёвого пива из бесчисленных пивных.

– Госпожа, – Мэри придвинулась ближе, – а мы далеко ещё?

– Скоро.

Монмут-стрит мы нашли без труда, достаточно было идти в сторону Сент-Джайлса и следить за вывесками. Да и не заметить её было невозможно.

Одежда. Одежда была повсюду.

Она свисала из окон верхних этажей, как странные разноцветные флаги. Висела на верёвках, натянутых между домами, почти смыкаясь над головой и превращая улицу в какой-то матерчатый туннель. Громоздилась на лотках и прилавках, лежала кучами прямо на мостовой, на расстеленных рогожах.

Платья всех цветов и фасонов. Сюртуки от почти новых до откровенных обносков. Жилеты простые и расшитые, шёлковые и холщовые. Штаны, рубашки, чулки, подвязки. Шляпы от изысканных дамских до мятых мужских. Ботинки, туфли, сапоги, некоторые парами, некоторые по одному.

Вещи богатых и вещи бедных, вещи живых и вещи мёртвых всё вперемешку, всё на продажу.

Мэри держалась рядом, при виде каждого подозрительного прохожего придвигаясь ближе, будто хотела заслонить меня собой. А подозрительных здесь хватало: оборванцы с мутными глазами, пьяницы, качающиеся посреди улицы, женщины с размалёванными лицами и зазывными улыбками, шныряющие мальчишки с быстрыми руками и ещё более быстрыми глазами.

– Платья, леди! – выкрикнул торговец справа, выскакивая нам наперерез. – Лучшие платья в Лондоне! Почти новые!

– Шляпки, мэм! Прямо из Вест-Энда! – подхватил другой слева. – Для настоящей леди!

Мэри вертела головой, разглядывая витрины, и глаза её становились всё круглее.

– Госпожа, – прошептала она, – а что вы ищете?

Хороший вопрос. Как ей объяснить?

– Увидишь, – сказала я. – Пойдём.

Сначала женское платье. Это проще, это не вызовет вопросов.

Я остановилась у лавки, где на верёвке покачивались платья разных размеров и фасонов, от скромных хлопковых до потрёпанных шёлковых, помнивших лучшие времена. Торговка, дородная тётка с красным лицом и хитрыми, глубоко посаженными глазами, тут же подскочила, словно её подбросило пружиной.

– Чего желаете, мэм? Есть прекрасные вещи, почти новые, от лучших портных Вест-Энда!

– Мне нужно что-то простое, – сказала я. – Тёмное. И просторное.

– Просторное? – Торговка окинула меня беглым взглядом. – Вам?

– Мне.

Она понимающе усмехнулась, видимо, решила, что я собираюсь прятать нежелательную беременность и полезла в груду тряпья на прилавке.

– Вот, поглядите. Хлопок, крепкий, сносу не будет. Цвет хороший, немаркий. Бывшая хозяйка была… – она сделала паузу, подбирая слова, – в положении. Но родила благополучно, – добавила она, поймав мой взгляд. – Померла от родильной горячки через неделю, бедняжка. Платье почти не ношено.

Она вытащила тёмно-коричневое платье, простого кроя, без украшений, без вышивки. Широкое в плечах, свободное в талии. Ткань плотная, немаркая. Именно то, что нужно.

– Сколько?

– Пять шиллингов, мэм. И то только потому, что вижу, вы леди порядочная.

Я не торговалась. Достала кошелёк, отсчитала монеты, забрала платье и передала сверток Мэри.

Теперь оставалось самое сложное.

Я шла вдоль ряда, лавируя между лотками и покупателями, пока не увидела то, что искала: лавку с мужской одеждой. Сюртуки разных цветов и фасонов висели в витрине, как странные безголовые чучела. Жилеты простые и расшитые. Штаны, рубашки, галстуки. На деревянном манекене у входа красовался полный костюм с тростью в деревянной руке.

– Подожди здесь, – сказала я Мэри и вошла внутрь.

В лавке было тесно и душно. Пахло пылью, старым сукном, чужим по́том и поверх всего этого сладковатым ароматом лаванды, которой, видимо, пытались отбить все другие запахи. Вдоль стен тянулись деревянные вешалки, увешанные одеждой так плотно, что ткань едва не касалась заплёванного пола.

Из полумрака вынырнул невысокий, лысеющий торговец, с редкими жёлтыми зубами и цепким взглядом, каким отличаются люди, привыкшие оценивать чужие кошельки с первого взгляда.

– Чем могу служить, мэм?

– Мне нужна одежда для брата, – сказала я, стараясь говорить уверенно. – Он приехал в Лондон и потерял багаж.

– О, какое несчастье! – Торговец всплеснул руками с таким наигранным сочувствием, что я едва не рассмеялась. – Бедный джентльмен! И какого размера ваш брат, позвольте полюбопытствовать?

– Примерно моего роста. Худощавый.

Он окинул меня быстрым оценивающим взглядом и удовлетворённо кивнул.

– Есть кое-что подходящее. Прошу за мной, мэм.

Он провёл меня вглубь лавки, раздвигая занавеси из висящей одежды. Здесь, в дальнем углу, на отдельных вешалках висели вещи получше, не обноски с рынка, а вполне приличная одежда, какую мог бы носить клерк, младший приказчик или сын небогатого торговца.

– Вот, взгляните. – Он снял с вешалки тёмно-синий сюртук и встряхнул его с видом фокусника, достающего кролика из шляпы. – Превосходная вещь! Почти не ношеная. Принадлежала одному джентльмену из Сити, но он… – тут последовала многозначительная пауза, – оказался в затруднительных обстоятельствах.

Я взяла сюртук, поднесла к свету из пыльного окошка. Ткань плотная, добротная, тёмно-синяя с едва заметным отливом. Швы ровные, подкладка целая, только небольшое пятно под мышкой, почти незаметное. Пуговицы медные, начищенные до блеска.

– Сколько?

– Пятнадцать шиллингов, мэм. И это, поверьте, очень скромная цена за такое качество. В Вест-Энде за такой сюртук запросили бы три гинеи, не меньше!

Дорого. Но для моих целей нужна хорошая одежда. Потрёпанный сюртук сразу выдаст самозванца, а мне нужно выглядеть как приличный молодой человек, пусть и небогатый.

– А жилет?

Торговец оживился ещё больше, почуял крупного покупателя и принялся доставать жилеты один за другим.

– Вот этот шёлковый, с вышивкой, для особых случаев. Этот из тонкой шерсти, очень тёплый. А вот этот бархатный, прямо с плеча какого-то молодого лорда, который проигрался в карты и…

– Мне нужно что-нибудь простое, – перебила я. – Приличное, но не броское.

– Понимаю, понимаю. – Он порылся ещё и вытащил кремовый жилет из плотного хлопка. – Вот, как раз то, что нужно. Скромно, но со вкусом.

Я взяла, осмотрела. Ткань хорошая, швы ровные. Не выделяется, но и не позорит.

– Беру. Ещё штаны, рубашка и галстук.

Торговец засуетился, ныряя между вешалками. Тёмно-серые штаны, из добротной шерсти. Белая, льняная рубашка, с простым воротником. Чёрный шёлковый галстук, без узора.

– И ботинки, – добавила я. – Размер небольшой, брат ещё молод.

Торговец нырнул куда-то под прилавок и вынырнул с парой ботинок. Тёмные, из толстой кожи, со следами носки, но ещё крепкие. Подошва целая, каблуки не стоптаны. Носок широкий, по мужской моде.

– Три шиллинга, мэм. Почти даром отдаю.

Я повертела ботинки в руках. Размер подходящий, может, чуть великоваты будут, но это даже лучше, можно надеть толстые чулки.

– Беру.

– И шляпу, – добавила я. – Что-нибудь простое, без украшений.

Торговец принёс несколько. Я отвергла жёсткий цилиндр, он был слишком заметный, слишком модный. Отложила и широкополую шляпу, такие носили фермеры и извозчики, не годится. Выбрала тёмно-серую из мягкого фетра, с невысокой тульей и полями средней ширины. Такую носили торговцы, мелкие клерки, небогатые путешественники – люди незаметные, не привлекающие внимания.

И главное её можно было сложить, смять, сунуть в корзину, и она потом распрямится, не потеряв формы.

– Всё вместе – два фунта и два шиллинга, – быстро подсчитал торговец. – Но для вас, мэм, поскольку вы берёте так много… – он сделал вид, что мучительно размышляет, – два фунта ровно.

Я отчитала деньги, отдала ему. Он завернул одежду в холщовый мешок, ботинки положил отдельно, в обрывок старой газеты.

– Благодарю, мэм! Передавайте привет вашему брату. Надеюсь, его багаж скоро найдётся.

– Надеюсь, – сказала я и направилась к выходу.

На пороге остановилась.

– И ещё кое-что. Где здесь можно купить корзины? Хорошие, вместительные, с крышками.

Торговец махнул рукой влево.

– Старая Бесс, через три двери. У неё всякое плетёное. Скажите, что от Уилкинса, может, сделает скидку. А может, и нет, та ещё старая карга…

Мэри ждала у входа, прижимая к груди свёрток с платьем. Увидев мешок и свёрток с ботинками в моих руках, она вытаращила глаза, но промолчала.

– Подержи, – я сунула ей покупки. – Мне нужно ещё кое-что. Стой здесь, я скоро.

Она кивнула, обхватив руками мешок и ботинки.

Старую Бесс я нашла через три двери, как и сказал торговец. Древняя карга с крючковатым носом, запавшими глазами и пронзительным взглядом, от которого хотелось отвести глаза. Она сидела у входа в свою лавчонку на колченогом табурете, окружённая горами плетёных изделий: корзинами, коробами, лукошками, какими-то непонятными конструкциями из прутьев.

– Две корзины, – сказала я. – Вместительные, крепкие, с крышками.

Она окинула меня долгим, неприятным взглядом. Посмотрела на платье, на шаль, на осанку. Увидела всё, что ей нужно было увидеть.

– Полтора шиллинга за обе, – проскрипела она голосом, похожим на скрип несмазанных дверных петель.

Вдвое дороже, чем стоило. Я выбрала две плетёные корзины с откидными крышками, достаточно большие, чтобы вместить сюртук и шляпу, но не настолько огромные, чтобы привлекать внимание.

– Шиллинг, – сказала я, глядя ей в глаза.

Она пожевала губами, сплюнула в сторону и кивнула.

– Шиллинг. И чтоб духу твоего здесь больше не было.

Я вернулась к Мэри с двумя корзинами. Она по-прежнему стояла у лавки, прижимая к груди мешок и свёрток.

Мы отошли в сторону, к стене, подальше от любопытных глаз. Я разложила покупки по корзинам: в одну – сюртук, жилет и шляпу, в другую – ботинки, рубашку, штаны и галстук. Сверху накрыла коричневым платьем. Теперь это выглядело как обычные покупки, ничего подозрительного.

Одну корзину взяла сама, вторую отдала Мэри. Две женщины, возвращающиеся с рынка. Обычное зрелище.

Солнце уже перевалило за полдень, тени стали длиннее и гуще. И Монмут-стрит выглядела ещё мрачнее, чем прежде: из переулков тянуло сыростью и гнилью, где-то надрывно плакал ребёнок, где-то ругались пьяные голоса. Мужчина в рваной одежде спал прямо на мостовой, свернувшись калачиком у стены, и прохожие равнодушно обходили его, как обходят кучу мусора.

Мэри шагала рядом молча, но я чувствовала её тревожный, вопрошающий взгляд. Она смотрела то на меня, то на корзину в своих руках, и я видела, как в её голове крутятся вопросы.

Мы вышли из Сент-Джайлса, миновали Ковент-Гарден с его цветочницами и лоточниками, свернули на Лонг-Эйкр. Улицы становились чище, дома приличнее. Запах гнили сменился запахом свежего хлеба из пекарни, потом цветочным ароматом из лавки флориста на углу.

Лондон менялся от квартала к кварталу, будто это были разные города, втиснутые в одни границы. Богатство и нищета, роскошь и грязь – всё рядом, всё вперемешку, разделённое лишь несколькими улицами.

Наконец, показалась Монтегю-стрит. Знакомый дом миссис Дженнингс с облупившейся краской на двери. Скрипучая лестница. Тёмный коридор. Наша комната.

Я вошла, поставила корзину на пол. Мэри вошла следом. После чего я закрыла дверь, повернула ключ в замке и посмотрев на замершую Мэри, произнесла:

– Сядь. Мне нужно тебе кое-что объяснить.

Она опустилась на край топчана, сложила руки на коленях. Спина прямая, плечи напряжены – поза человека, который ждёт неприятностей.

– Ты видела, что я купила, – сказала я, махнув рукой в сторону корзин.

Мэри кивнула.

– Мне нужно попасть в одно место… в пивную.

Она вскинула голову.

– В пивную? Зачем вам в пивную, госпожа?

– Поговорить с людьми. Послушать, о чём болтают. Узнать кое-что важное.

– Но… – Она запнулась, и я видела, как в её голове медленно складываются кусочки. Мужская одежда. Пивная. – Вы же не можете просто войти и…

– Да. Не могу. Приличной женщине в пивную хода нет. Меня даже на порог не пустят. А если и пустят, никто со мной разговаривать не станет.

Мэри молчала. Я видела, как понимание медленно проступает на её лице: сначала недоумение, потом догадка, потом ужас.

– Вы хотите… – прошептала она наконец, – вы хотите переодеться мужчиной?

– Да.

Она побледнела. Руки на коленях сжались в кулаки.

– Но это же… это же грех! Это запрещено! Если вас поймают…

– Не поймают.

– Но как⁈ – Мэри вскочила с топчана, голос её сорвался на визг. – Вы же женщина! У вас… – она покраснела до корней волос, – у вас же… и голос, и лицо, и…

– Мэри. – Я шагнула к ней, положила руки ей на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. – Посмотри на меня.

Она подняла на меня испуганные, растерянные глаза, полные слёз.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я мягко, но твёрдо. – Без тебя я не справлюсь. Если мы сделаем всё, как я задумала, никто не догадается.

Она сглотнула.

– Но сначала нужно переделать коричневое платье. Чтобы можно было быстро надеть и быстро снять. На завязках, на запахе. Сможешь?

– Смогу, – сказала она тихо. – Распороть боковые швы, вшить завязки… К завтрашнему вечеру сделаю.

– Хорошо.

Я отошла к корзинке и вытащила рубашку.

– А теперь мне нужно примерить всё это. Посмотреть, как сидит.

Я начала расстёгивать платье.

– Помоги. Мне нужно перевязать грудь. Дай что-нибудь длинное, полосу ткани.

Мэри порылась в своём узелке и достала длинный льняной лоскут, остатки какой-то старой простыни. Руки её дрожали, но она помогла туго и плотно обмотать, прижимая грудь к рёбрам.

Было неудобно. Немного больно. Но терпимо. Грудь у меня небольшая – это облегчало дело.

Потом – рубашка. Белая, льняная, пахнущая лавандой и чем-то чужим, чужой жизнью, чужой судьбой. Я застегнула костяные пуговицы, расправила воротник.

Штаны. Непривычное ощущение – ткань между ног, свобода движений. Совсем не то, что юбки. Можно шагнуть широко, можно присесть, можно побежать, если понадобится.

Жилет. Застегнула перламутровые пуговицы, одёрнула полы.

Сюртук. Плечи чуть широковаты, но это даже хорошо, скрывает фигуру. Рукава в самый раз. Пуговицы блестят.

Ботинки. Немного велики, но с толстыми чулками будет в самый раз. Тяжёлые, грубые, совсем не то, что мягкие женские туфли.

Галстук. Завязала, как умела – криво, неловко, узел съехал набок. Ничего, научусь. Потренируюсь перед зеркалом.

Волосы собрала, скрутила в тугой узел на затылке, заколола шпильками. Надела шляпу, мягкий фетр податливо обнял голову, и надвинула на лоб, пряча выбившиеся пряди.

Мэри стояла рядом, наблюдая за каждым движением. Лицо её менялось с каждой новой деталью одежды – от недоумения к изумлению, от изумления к чему-то похожему на страх. Или на благоговение. Или на то и другое вместе.

Когда я надела шляпу, она отшатнулась. Рот приоткрылся, рука невольно взлетела к груди.

– Ну? – Я развела руки в стороны. – Как?

Мэри не отвечала. Смотрела на меня круглыми глазами, беззвучно шевеля губами, то ли молилась, то ли просто не могла найти слов.

Я подошла к маленькому зеркалу на стене. Посмотрела на своё отражение.

Из зеркала на меня глядел молодой человек.

Худощавый, с острыми скулами и тёмными глазами. Не красавец, но и не урод. Лицо обычное, незапоминающееся. Такой мог бы быть мелким клерком в конторе, младшим приказчиком в лавке, сыном небогатого торговца из провинции. Человек, мимо которого пройдёшь и не оглянёшься.

Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Улыбка вышла кривоватой, немного нервной.

– Мэри, – сказала я, понизив голос, добавив лёгкую хрипотцу. – То, что ты сейчас видела, – это должно храниться втайне. Ты понимаешь?

Она судорожно кивнула.

– Никому ни слова. Ни миссис Причард, ни мисс Эббот, ни кому-либо ещё. Никому. Это очень важно. От этого зависит моя жизнь. И твоя тоже.

– Да, госпожа, – прошептала она. – Я никому… я клянусь… я…

– Хорошо.

Я сняла шляпу, выпустила волосы. Они упали на плечи – тёмные, длинные. Молодой человек в зеркале исчез. Осталась женщина в мужском костюме, для местных почти пугающее зрелище.

– Завтра, – сказала я, – ты переделаешь платье. А потом мы с тобой прогуляемся. Найдём укромное место, где я смогу переодеваться.

Мэри молчала. Я видела, как в её голове борются страх и преданность. Страх перед неизвестным, перед грехом, перед наказанием. И хрупкая, но упрямая преданность.

– Я… – Она облизнула пересохшие губы. – Я сделаю, госпожа. Всё, что скажете.

– Спасибо, Мэри.

Она слабо улыбнулась.

– Вы такая храбрая, госпожа. Я бы никогда не решилась…

– Решилась бы, – сказала я. – Если бы не было другого выхода.

Я подошла к окну, отодвинула занавеску. Солнце уже клонилось к закату, заливая крыши золотистым светом. Тени удлинялись, ползли по мостовой, как тёмные пальцы.

Завтра начнётся новая игра. Опасная. Безумная. Может быть, смертельная. Но другого пути у меня не было.