Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Сказанное ушло от меня в круг, и я почти почувствовал, как его подхватили и понесли по камням.

Вейр кивнул Ивве. Лицо у него осталось спокойным, только пальцы, всё это время сжимавшие край пояса, разжались, и он выдохнул медленно, как выдыхает человек, который долго нёс тяжёлое и наконец поставил на землю.

Я догадался почему.

Пока старшие смотрели на бирки, он стоял в углу, и загнал его туда я. А Поле, которого я сейчас потребовал, выводило его из этого угла. Ему сказали, что во мне там видно двоих, дед при всех подтвердил два удара, и если завтра старшие увидят то, что ему обещали, про бирки и дядю уже никто не вспомнит. Об условиях он заговорил первым, пока никто другой не успел.

– Если Поле покажет в нём серый низ, пусть уходит с плато, и теневой уходит вместе с ним. Этого он сам вчера хотел, мой гонец слышал это у вашего огня. – Он чуть повернул голову к дедову камню, и опущенное веко почти закрыло глаз. – Громовому Очагу тогда понадобится наследник. Круг его сегодня уже видел. Ясень Громовой, скорлупа ответила ему с первого раза. Я предлагаю назвать его сразу, в том же решении, чтобы потом Громовым не пришлось собирать Круг второй раз.

Произнёс он это спокойно, как давно решённое, и я обернулся.

Брат стоял у деда. Лицо у него оставалось каменным, только кадык дёрнулся под воротом, и пальцы на ремне сжались. На меня он не посмотрел. Смотрел на Ивву, словно от неё одной зависело, куда ему сейчас девать руки.

Дед заговорил только тогда, когда Ивва повернулась к нему.

– Если внука выведут, место примет Ясень, – сказал старик. – Слово нашего дома вы получили. Теперь скажите, что будет, если Поле подтвердит право Аррена.

Сказал он это ровно и я сначала удивился, как легко старик отдал моё место, а потом разглядел ход. Вейр предлагал наследника так, будто о нашем доме заботился больше нас самих. Замешкай дед или заспорь, и у костров сегодня же сказали бы, что Громовые вцепились в вернувшегося и готовы оставить пустое место во главе, лишь бы не отдать его.

Дед забрал у Вейра эту заботу, сам назвал Ясеня и тут же потребовал ответа за другой исход, так что теперь уже Вейру приходилось говорить о том, что он отдаст при моей правоте. Я про себя одобрил. Раз уж я сам потребовал Поля, ставка должна была быть честной с обеих сторон. Ясень у деда за плечом так и не поднял глаз.

Сквор поднял беспалую руку. Тремя оставшимися пальцами он постучал себе по колену, и Ивва дала ему слово коротким кивком.

– Я своё скажу, пока вы тут наследников делите, как козий поприток, – прохрипел он, глядя на кожу в руках у Иввы. – Что завтра в мальчишке увидят, мне до завтра без надобности. А строку мне сегодня допели, и слышал я её первый раз за всю жизнь. Вот что я хочу. Чтобы с этого дня её пели целиком, до последнего слова, над каждым нашим ребёнком, кого собираются вести за камень. У Рога тоже бирки есть, имена я сейчас поднимать не стану, иначе за себя не ручаюсь. Скажу одно. Если у кого из наших после третьей тишины уши к Полю открыты, я хочу это знать ещё до камня предков. После камня мы их не находим. Ни живыми, ни костями.

Торвин добавил, что бирки прежних решений поднимет у себя, что бы завтра ни увидели во мне.

Вейр попробовал вернуть разговор к моему камню: сказал, что Круг собрался из-за одного вернувшегося и о прочих делах рассуждать сегодня рано.

Ивва дала ему закончить, разгладила ладонью край кожи и только потом подняла на него глаза.

– Строку слышали все семь огней, Вейр, – сказала она, и в её голосе впервые за день проступило что-то холодное. – Раз слышали, забыть её обратно уже не выйдет, ни у тебя, ни у меня. Кого по ней проверять и когда, решим по каждому отдельно, тут ты прав. Но половину строки Круг больше петь не будет. Кто у этих камней запоёт её укороченной, того я остановлю сама, при всех, и пусть потом объясняется перед своим очагом. Так Круг слышал.

Я слушал, опираясь локтями на колени.

Тень от Круглого Дома понемногу доползла до моих сапог, и холод добрался до ступней. В какой-то момент разговор стал отдаляться, словно старшие сидели гораздо дальше, и мне пришлось сжать край скамьи, чтобы удержаться в настоящем.

Из сказанного я всё-таки выловил главное: при подтверждённой силе моё возвращение признают по старому праву, Сухарь остаётся под крышей Громовых, а первый камень поднимает Вейр. Об опасной северной дороге говорить будут отдельно; никто у чаши не обещал, что Поле заставит исчезнуть то, что там стучало.

– И потерянного дракона тогда кладите в то же решение, – добавил Вейр, когда Ивва уже открыла рот, чтобы назвать срок. Сказал он это с ленцой и кивнул в сторону камня Жилы. – Громовые сами привели его на Круг, пешком от своих ворот, чтобы мы посмотрели, как звери сами идут к их наследнику и его людям. Довод они положили сами, так пусть он и лежит рядом с их словом. Устоит наследник в Поле, пусть серый живёт при них, слова не скажу. Не устоит, значит, и этот довод был пустым, и вернёмся к тому, о чём просит его семья. Отец погибшего три недели смотрит, как зверь сына у ворот сохнет. Хватит тянуть с ним, пусть хоть одно дело завтра закроется вместе с другим.

Я поднял голову. Саар-Грай лежал за камнем Жилы, повернув морду к внешнему кольцу. Отсюда я видел у него только глаз и часть гребня. Пока мы спорили, он всё время смотрел туда, где стоял Молчун. Я набрал воздуха, приготовившись объяснить Вейру, что судьбу живого зверя к моей проверке привязывать нельзя, но возле Торвина уже двигался человек в залатанном мехе.

– Серого на кон не ставь, – произнёс отец Орхана. Он держал ладонью застёжку на груди, как утром у ступеней, и голос у него сперва звучал глухо. – На нём мой сын летал, и ваши с Громовыми споры ему чужие. Я просил его продать, это правда, Круг помнит, я от своих слов не прячусь. Только серый моего Орхана ждёт. Что бы там завтра Громовой в Поле ни показал, ждать он от этого не перестанет. А сегодня утром он в ворота прошёл и не лёг. Три недели ложился и лежал до темноты, а сегодня прошёл, я рядом шёл и видел. Вы его хотите, как бирку, к чужому делу привязать. Не надо. Про зверя моего сына со мной говорите, отдельно, и на самого серого при этом смотрите, на него одного.

Он закончил и сразу посмотрел на Торвина, будто только теперь сообразил, что сделал.

Голоса на Круге у него не было. Здесь говорили старшие у камней, а те, кто стоял у них за спиной, молчали, и младшая ветвь Жилы уж точно была из тех, кто молчит. Торвину хватило бы одного движения руки, чтобы отправить его назад, и сказанное пропало бы, как пропадает любой крик из-за внешнего кольца.

Старший Жилы повернулся к нему, задержал взгляд на руке, сжимавшей застёжку, и кивнул. Тем самым он забрал чужие слова себе, и следом повторил их уже от своего камня.

– Жила требует оставить дело серого отдельно, – сказал он. – С этим человеком я ещё поговорю. К твоей проверке зверь отношения не имеет, Вейр.

Ивва согласилась сразу.

Я выдохнул и с удивлением обнаружил, что держу в кулаке свою бирку так крепко, что край вдавился в ладонь.

Отец Орхана отступил за Торвина. Просьбу о продаже он так и не снял, и что он ответит, когда Круг спросит его прямо, я по-прежнему не знал. Зато только что он встал за серого против Вейра, того самого, кто обещал его семье железо за продажу. И сделал это без моих уговоров.

Выходило, что утром у ступеней серый, лёгший у ног Молчуна, сказал ему больше, чем все мои слова про Железную Узду.

Проверку назначили на рассвете. Ивва назвала Гранёное Поле и велела каждому очагу определить, кто сможет войти и засвидетельствовать увиденное. Кремень сняла руки с чаши, словно закончила работу, хотя камешков так и не посчитала.

– Голоса оставьте у себя, – сказала Ивва. – До утра камень ждёт Поля. Круг держим открытым. Кто с общей земли уйдёт, свой голос оставляет остальным. Старшие, передайте людям: ночью у камней порядок тот же, что днём.

Я посмотрел на деда, пытаясь понять, означает ли это, что мы тоже остаёмся. Голоса у него по моему делу всё равно не было. Айра подошла сбоку, забрала у меня промасленную ткань и начала укладывать кожу, которую вернула Ивва.

– Тебя тут ждут до решения, – сказала она негромко, заметив мой взгляд. – Улетишь, к вечеру на каждом уступе будут знать, что наследник ушёл от Круга. Посиди ещё немного. Наши присмотрят место у стены и огонь разведут.

Утром я показал Кар-Роху, как возвращаюсь к повороту тропы до темноты. Картинка вышла ясная, каменный её понял, иначе бы ещё долго стоял поперёк дороги. Сейчас до темноты оставалось вполне достаточно времени на перелёт. Я мог даже представить, как Шаэ-Раах садится у ворот, как я сползаю со спины и держусь за ограду. Белая выемка на чёрном сланце лежала прямо передо мной, и пришлось отвести глаза, чтобы перестать прикидывать эту дорогу.

Когда человек Иввы, тот самый, что утром вынес мне скамью из Круглого Дома, подошёл забрать её обратно, я попытался подняться сразу. Ступни упёрлись в камень, колени дрогнули, и край площадки вдруг потемнел. Я успел вспомнить совет Мерна про гребень, только никакого гребня перед лицом не оказалось. Взгляд зацепился за белое на сланце. Под локоть легла рука, крепко, так, что ткань рубахи натянулась у плеча.

– Куда вскочил-то, – буркнул Ясень у самого уха, и по голосу было слышно, что он злится и на меня, и за меня сразу. – Сейчас носом в эту чашу ляжешь, и Вейру уже никакого Поля не понадобится. Держись за меня, я не рассыплюсь. Ноги сами вспомнят, зачем они тебе, ты им только не мешай и не геройствуй, тут и без тебя сегодня достаточно насмотрелись.

Я слышал, как люди расходятся за внешним кольцом. Кто-то задержался, глядя на нас; Ясень встал так, чтобы заслонить меня от них, и я сделал первый шаг вместе с ним. Дальше пошло немного легче. Бирки Айра уже убрала в чехол, однако одну я всё ещё держал. На светлой кости под моим пальцем было собственное имя.

Глава 11

                                        

Картинку с рассветом пришлось собирать дважды. Голос до Кар-Роха через Нить не доходил, слова по дороге рассыпались, и говорить с каменным приходилось тем, что он сам умел видеть и чувствовать, картинками и теплом. Я хотел показать ему, что вернусь утром, и в первый раз отправил один рассветный свет над северной оградой, забыв поставить в него себя. Каменный понял это по-своему, решил, видно, что утро уже наступило, а меня всё нет, и в ответ меня потянуло домой с такой силой, что я подался вперёд, собираясь встать.

Я прижал ладонь к камню у бедра и попробовал ещё раз: поворот тропы, знакомая каменная грудь перед лицом, моя рука между пластинами. Вернусь утром. Хотелось добавить, что утро у меня сегодня может затянуться, но на такие тонкости сил уже не хватало.

Каменный отозвался теплом, подержал его немного и отпустил, а я остался сидеть у стены Круглого Дома, чувствуя под курткой остывший голыш Мерна.

Айра устроила меня там ещё днём, когда Ясень довёл от чаши, и с тех пор я выбирался из меха только по нужде. Лететь домой она мне не дала: уйдёшь с общей земли до решения, и к вечеру на каждом уступе будут знать, что наследник сбежал от Круга. Теперь вдоль стены темнело, у каждого очага горел свой костёр, на своём краю площадки. Дерева на плато почти не было, топили сушёными лепёшками кизяка, и человек нашего дома подбросил в огонь ещё одну. Она долго дымила и наконец занялась с нижнего края, осветив сапоги Молчуна. Немой сидел через костёр, положив сумку под колени, и смотрел, как я растираю руку.

Звери на ночь поднимались с нижнего уступа к своим огням, и Шаэ-Раах тоже шёл к нам; его когти скребли общую дорогу, огибавшую ступени, и при каждом повороте между кострами появлялся кусок синей шеи. Я проводил его взглядом и снова потянулся к Кар-Роху, но под рёбрами сразу неприятно сжалось. Хватит на сегодня, дошло ведь главное.

Свою бирку я убрал во внутренний карман, где она легла рядом с голышом. Остальную связку Айра держала при себе вместе с кожей, и плоский чехол хлопал её по боку, пока она несла от костра миску. На горячем жире уже собиралась тонкая плёнка. Я придержал посудину обеими руками, переждал, пока пальцы перестанут дрожать, и начал есть с того края, где остыло.

– До дна добери, – велела Айра, присаживаясь на корточки возле моих сапог. – Крупа это белокрыльская, их человек ещё по осени привёз. Раз уж Вельда сегодня за тебя встала, хоть кашу их не оставляй. Сейчас съешь, потом поспишь. Утром на Поле тебя поведут первым, до света, пока туда со всех костров не набежали и не затоптали дорогу. Ноги тебе там понадобятся свежие.

– Далеко идти?

Она показала ложкой за угол дома, вниз по склону, и поправила мех у меня на коленях.

– Отсюда рядом, за угол и под горку, шагов триста. Встанешь у камня, ладонь на него положишь, а старшие сядут вокруг и войдут в Степь на тебя посмотреть. Только иди туда сам, на своих ногах. Старшие говорят, кого на Поле на руках принесли, тот потом в Степи дорогу к собственному телу ищет и не всегда находит. Правда ли, не знаю, и проверять на тебе не хочу.

Я кивнул, продолжая держать миску. Шаэ-Раах тем временем добрался до нашего костра, подошёл вплотную ко мне и принялся обнюхивать ворот.

Я дал ему понюхать за ухом, где кожа за день отсырела под платком. Голова нависла надо мной так низко, что пришлось наклониться, спасая миску от ноздрей. Убедившись в чём-то своём, грозовой лёг вдоль стены. От его бока сразу стало теплее.

Айра оглядела тесное место между нами, пододвинула мне мех и забрала пустую посудину, а я опёрся на камень, собираясь перебраться к дракону. В груди ударило, задержалось, и рука, на которую я перенёс вес, вдруг ослабла. Стоило подумать о завтрашнем камне, как окно всплыло само, будто только этого и ждало.

[СЕРДЕЧНОЕ ВЕРЕТЕНО: НЕСТАБИЛЬНО]

[Резонансный резерв: КРИТИЧЕСКИ НИЗКИЙ]

[Глубокое погружение в Тэр-Ашт: ВЫСОКИЙ РИСК]

[Риск невозвращения: ВЫСОКИЙ]

Я остался сидеть, пока огонь перед глазами снова не собрался в одно пятно. Шаэ-Раах вытянул шею и коснулся носом моего рукава. Знакомый способ у меня ещё оставался, простой и почти ничего не требовавший, кроме дыхания. Я придвинулся ближе, положил ладонь на тёплую чешую и прислонился грудью к боку грозового. Мех подо мной сбился, край упирался в поясницу, пришлось сперва вытащить его и лишь потом устраиваться как следует.

Гудеть на выдохе я начал осторожно. На первых попытках воздух царапал горло, голос после Круга до сих пор садился, зато на третьей звук пошёл глубже и отдался в рёбрах. Грозовой услышал. Под моей ладонью прошла дрожь, он повернул голову и ответил таким низким гулом, что чужая костяная чашка возле костра покатилась по камню. Молчун поймал её рукой и посмотрел на нас, придерживая на колене свою сумку.

Я подстроился под дыхание Шаэ-Рааха и несколько минут держал его, насколько хватало лёгких. С Кар-Рохом в такие минуты внутри появлялось ощущение опоры, по которому можно было вести свой выдох. Здесь я слышал зверя через чешую, чувствовал, как он старается дышать медленнее ради меня, и всё ждал, когда тепло пройдёт дальше. Сердце снова поторопилось и сбилось. Шаэ-Раах сразу поднял голову, гул стал громче, а у меня заломило виски.

– Тише, хороший. Так пока побудем, – попросил я, погладив его между пластинами. Грозовой ещё немного погудел и затих, оставив шею возле моего плеча. Я закрыл окно, которое так и висело сбоку. Кар-Рох через настоящую Нить мог бы меня поддержать. С этим упрямым синим зверем мы до такого ещё не добрались, сколько бы он ни старался. Значит, силы придётся брать где-то ещё, из чего-то такого, что подействует изнутри, через кровь, без всякой Нити.

Мерн остался в Очаге, у Кайра. Можно было послать за ним человека, только что бы он привёз? Родовик у меня кончился ещё на кромке, а сам знахарь утром сказал всё, что мог: лежать. Вчера то же говорил, и позавчера, кажется.

Я посмотрел на сумку Молчуна, из которой торчал край завёрнутой в ткань склянки, и невесело хмыкнул. В Клане от слабости было одно лекарство на все случаи, Горечь, отвар из мглокорня с травами. Мерзость редкая. После неё сердце начинало стучать ровно, и даже полудохлого Червя она поднимала на ноги хотя бы до вечера. Вот бы её сейчас, подумал я и сам над собой посмеялся: варить её здесь было не из чего, корни остались дома, у Сухаря. Немой когда-то помогал её варить, сам рассказывал об этом деду, и склянки свои таскал с собой даже тогда, когда из всего имущества у него оставался один мешок.

Я поймал его взгляд и, больше в шутку, показал, как пью из чашки, а потом скривился так, как кривились над Горечью у бараков. Молчун сперва указал на котёл у Айры. Я покачал головой и повторил знак, добавив клановое движение пальцев, которым у нас просили именно Горечь. Немой не улыбнулся. Он опустил глаза к сумке, и до меня дошло, что шутка попала в точку.

Он пересел ко мне, оттеснив ногой край меха, вынул небольшой тёмный пузырёк и некоторое время держал его между ладонями. Потом ткнул пальцем мне в грудь и провёл ладонью по воздуху от одного края неба к другому, как за день проходит солнце. Хватит на день, не больше. Это я понял и без пояснений.

– Ты когда успел? – спросил я, потянувшись к пробке, но Молчун удержал мою кисть и поднял два пальца. Следом нарисовал на камне короткую черту с расходящимися корешками. Два корня. Я посмотрел на него, потом на пузырёк. – Это та, что у бараков давали? Человеческая?

Малому такую было нельзя, в ней, кроме корня, намешано всякого, это я помнил. Молчун кивнул, достал уголёк и вывел на обрезке кожи, в которую была завёрнута склянка, два слова: «вчера» и «дорога». Значит, сварил вчера вечером, после того как мы напоили малого вытяжкой, и сварил заранее, на дорогу. Дальше он показал, как человек обмякает в седле, и снова ткнул пальцем мне в грудь. Видимо, моё возвращение с кромки он запомнил хорошо. Я его помнил куда хуже: большую часть того полёта я провисел на ремне без памяти. Немой, выходит, ещё тогда решил, что на Круг меня без Горечи отпускать нельзя.

Корней у нас и без этого было мало. Малому шло по корню в день, значит, этот пузырёк стоил ему двух дней, и за ними потом придётся снова куда-то лететь. Я представил котелок Сухаря и маленькую морду над краем. Только Поле отложить уже не получится, а если я рухну у камня, малого выведут с плато вместе со мной, и тогда считать будет нечего. Я взял пузырёк, и Молчун на этот раз позволил.

– Давай. Только не всё сразу, – сказал я. – Остальное прибереги до утра, мне ещё до камня дойти надо.

Немой кивнул, забрал пузырёк обратно, будто моим рукам сейчас не доверял, и сам отлил в маленькую костяную мерку, которую держал при склянках. Тёмная густая жидкость прилипла к стенкам. Я проглотил её разом, как когда-то научился у бараков, и уставился в огонь, пока горло пыталось вытолкнуть лекарство обратно. Горечь раскрылась под языком знакомым жаром. От этого вкуса вдруг вспомнились мокрые доски возле кланового котла, хотя смотреть я продолжал на сухой камень общей земли и сапоги Молчуна рядом со своими.

Он ждал с таким серьёзным лицом, что мне стало смешно. Я прикрыл рот ладонью, справился с последним спазмом и вернул мерку. Немой подождал, пока я отдышусь, потом изобразил, как я только что сгибался над этой меркой, со всеми моими судорогами и выпученными глазами. Изобразил старательно, даже плечи свёл, мерзавец.

– Похоже, – выговорил я, вытирая слёзы. – Убери её подальше, а то второй раз не удержу.

Уголок его рта дрогнул. Он спрятал пузырёк, а потом ещё долго сидел рядом, держа два пальца у меня на запястье. Жар спустился ниже, к желудку. В ногах неприятно закололо, словно я слишком долго сидел на корточках и наконец выпрямился. Через какое-то время дыхание стало глубже, я смог устроиться у грозового удобнее и заметил, что больше не приходится ловить каждый вдох.

[Резонансный резерв: КРИТИЧЕСКИЙ → НИЗКИЙ]

[Сердечное веретено: ВРЕМЕННАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ]

[Оседание резонанса пустоты: 3% → 4%]

[Повторная нагрузка: НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ]

Последнюю строку я задержал перед глазами чуть дольше. На предплечье под рукавом появился знакомый холод. Я провёл по нему пальцами, вспоминая цену серого вдоха, и посмотрел на Молчуна. Он всё ещё считал пульс, глядя в огонь. Пузырёк уже лежал в сумке, и просить второй глоток я собирался только в самом крайнем случае.

Рэн подошёл, когда над нашим костром перестал подниматься открытый огонь и люди начали укладываться. Молчун освободил ему место, перетащил сумку чуть дальше и сел возле Шаэ-Рааха с другой стороны. Отец проводил его взглядом, затем присел на низкий камень напротив меня. Куртка у него расстегнулась у горла, на ремне лежала голая рука. Со стороны нижнего уступа донёсся тяжёлый выдох Тхар-Гхора, и Рэн ненадолго повернул голову на звук.

– До утра у тебя есть ещё одна дорога, – сказал он негромко, подвинув носком сапога вывалившийся из огня уголёк. – Я могу объявить перед старшими, что принимаю тебя со связанными зверями под защиту Трона. Закон позволяет. После этого дело перейдёт к Империи, камень уберут, а проверку отменят. Для объявления понадобятся свидетели и твоё согласие. Со свидетелями здесь трудности нет.

Я не сразу понял, что он мне предлагает. Потом дошло. Отец мог одним словом вынуть меня из-под суда. Империя берёт меня себе со всеми тремя зверями, Поле отменяют, и судить меня или гнать Сухаря с плато Круг больше не вправе. Звучало как спасение. Только такие вещи даром не делаются, это я понимал и без подсказок.

Я выпрямился у бока грозового. Отец посмотрел на мою руку, лежавшую на колене, затем вернулся взглядом к лицу. Кажется, он заметил, что пальцы больше не трясутся.

– А в роду после этого за мной что останется?

Рэн провёл большим пальцем по краю ремня.

– Для Круга тебя больше не будет. Место наследника перейдёт Ясеню, дом подтвердил это сегодня при всех. Родичем ты останешься, под крышей тебя примут, когда приедешь со мной в гости. Слово о своих зверях будешь держать перед Троном. Обучение получишь в Гнезде. Там есть люди, которые понимают, что происходит с твоей наррой, и умеют с этим обращаться.

Нарра, сердечное веретено, место, где у всадника сходятся Нити. Пряха в первый же день нащупала в моей три нити и какой-то сквозняк, и отец, похоже, об этом знал. Я коснулся внутреннего кармана, нащупал ребро своей бирки, той самой, на которой Круг три месяца назад записал мою третью тишину, и убрал руку. Отец следил за этим движением, но про бирку ничего не сказал.

– Завтра у Поля будет Печать, – продолжил он. – Я видел, что ты показал в Степи, ещё до того, как прилетел за тобой. Твой дед тоже видел. Утром это увидят остальные, и каждый станет толковать по-своему. К этому прибавится тот, кто говорил с Вейром. Если он решит подойти ближе, присутствие старших его вряд ли удержит.

– Ты знаешь его?

Отец поднял глаза от углей. Некоторое время он смотрел на меня, затем поправил ворот так, чтобы закрыть шею от ветра.

– При дворе его зовут Ловчим. В распоряжении Трона он пока единственный Владыка Стай. Через него проходят взрослые звери, которым ищут всадников. В Поле он ходит поперёк потоков, прямо, как по ровной земле. Кремень говорила о таком ходоке, а сегодня Вейр сослался на человека, который видит дальше старших. Слишком знакомо прозвучало. Наверняка я смогу сказать, когда сам увижу его след.

Имя я слышал впервые. Я повторил его про себя, глядя на руку отца возле колена, и вспомнил, как внимательно он слушал Вейра на Круге. Значит, вот откуда взялся тот взгляд. Получалось, отец догадался ещё днём и промолчал, а рассказал только сейчас, когда этим стало можно меня напугать.

– Если я соглашусь, Сухаря в Гнезде кто будет кормить? – спросил я.

Рэн чуть отвёл подбородок. Вопрос, похоже, показался ему мелким после всего сказанного.

– Гнездо. Для теневых там есть свой корм и люди при нём. Тебе это уже объясняли. Малому дадут всё, что потребуется, и перестанут гонять истощённого всадника за корнями.

Я опустил глаза на сумку Молчуна. Два корня в этом пузырьке стоили малому двух дней еды. Здесь я хотя бы сам решал, сколько и когда ему давать, и знал, чьи руки варят ему вытяжку. В Гнезде кормить его будут чужие люди, по своему порядку, и решать за него будут тоже они. А кто зверя кормит, тот им и распоряжается. Этому меня научил Клан. Там зверю хватало получать еду только из одних рук, и через месяц-другой он шёл туда, куда эти руки показывали. Имперцы, которые покупали у Грохота драконов, понимали это лучше всех. Говорить об этом отцу я не стал. Про Клан он слушать не любил, а спорить с ним сейчас у меня не было сил.

– Пока пойду в Поле, – сказал я. – Если оно меня не примет, вернёмся к твоему предложению. Здесь у Сухаря есть корень, у меня есть дом, и утром решат, могу ли я в нём остаться. Я хочу дождаться этого решения.

Рэн молчал, и я добавил, уже тише:

– Про Ловчего я услышал. Получается, он и там, возможно, будет рядом.

Отец слегка сжал губы, потом кивнул. Так спокойно, что я ещё несколько мгновений ждал продолжения. Кажется, его устраивал любой мой ответ. Как бы ни решило Поле, дорога у меня всё равно выходила к Трону, и отец понимал это не хуже меня. Додумывать дальше я не стал, сил на это уже не было.

– Моё предложение в силе до утра, – сказал Рэн. – Если у камня станет совсем худо, скажи мне одно слово, и я объявлю. Без твоего согласия делать этого не стану. А о Белом Крыле поговорим, когда Круг решит. Теперь спи, пока дают.

Он поднялся и пошёл вдоль стены к деду, сидевшему у второго нашего огня, метрах в десяти дальше. Я смотрел ему вслед, пока тёмная куртка не слилась с чужими мехами. Белое Крыло опять. У меня перед глазами всплыло лицо Вельды, когда она рассматривала мои руки, и я потёр переносицу. Завтра. Хоть это пусть останется на завтра.

Поспать сразу всё равно не получилось. От соседнего костра пришёл мужчина с тремя чертами на груди и остановился возле деда, не снимая рукавиц.

– Старший Ветряных спрашивает, кого Громовые утром посадят у своей линии, – сказал он громко, так, чтобы слышали и у соседних огней. – Просил узнать до сна, чтобы у Поля заминки не вышло. Небо у вашего дома, говорят, нынче пустое. Если своего человека не найдётся, старший готов уступить вам кого-нибудь из наших, он зла не держит.

Я приподнял голову с меха. Сам Вейр сидел за своим огнём, ко мне боком; разглядеть его лицо через дрожащий воздух было трудно.

Дед начал вставать, опираясь живой рукой на камень. Айра шагнула к нему, но старик уже выпрямился и придержал костяную кисть возле пояса.

– Нашу линию я знаю, – произнёс он. – Передай Вейру, что пустовать ей утром не придётся. Внука в Степи я видел прежде него и дорогу пока помню.

По дорожке между кострами как раз проходила Ивва. Она остановилась, повернулась к деду и подождала, пока мужчина Ветряных отойдёт на шаг. На рукаве старшей в свете углей блеснула вышитая волна.

– Войти ты можешь, старший, тебя Степь не гонит, – сказала она устало. – Только завтра Поле проверяет твоё же слово о внуке. Своим словом его не проверишь, ты сам это знаешь не хуже меня. Назови Кругу другого, кто встанет за Громовых.

Дед долго смотрел на неё, потом опустил руку с пояса. Рэн стоял рядом, молча. После сегодняшнего Круга я уже знал, сколько значит здесь его имперское звание: возле родового камня отец оставался за спиной старшего. Я поискал Ясеня и заметил его у грозового, где тот сидел на корточках и складывал снятый ремень. Брат слышал разговор. Ремень в его руках лежал неподвижно.

Я поднялся, придерживаясь ладонью за бок Шаэ-Рааха. Голова слегка поплыла и быстро успокоилась, так что несколько шагов до брата я прошёл сам. Молчун проводил меня глазами, Айра начала было что-то говорить, затем посмотрела на Ясеня и промолчала. Ивва осталась возле деда.

Брат поднял на меня лицо, потом подвинул мех носком сапога, освобождая место рядом. Я сел. Его грозовой повернул к нам ухо и продолжил жевать что-то с довольным хрустом.

– Пойдёшь от нашего дома? – спросил я, глядя на свёрнутый ремень у Ясеня в руках. – Смотреть и потом сказать, что увидишь. Как сегодня на Круге. Уговаривать тебя говорить хорошее я не стану. Спросить хотел сам.

Он прищурился, разглядывая меня в косом свете. На щеке у него прилипла мелкая стружка от кормового короба, и пальцы были испачканы жиром. Ясень соскоблил стружку ногтем и только тогда ответил:

– Я и так собирался. Дед меня так и не спросил, всё сам хотел. Хорошо, что ты пришёл. – Он помолчал и криво усмехнулся. – Только в Степи никуда за корнем не сворачивай, ладно? Второй раз искать тебя по карнизам мне что-то неохота.

Он положил ремень на мех. Я улыбнулся, насколько получилось, и протянул левую ладонь к свету.

– Вот об этом и речь. Помнишь, у загонов ты меня про ведро спрашивал? Дужку, о которую я руку распорол возле Горла. Завтра держи это в голове, если увидишь, что я потерялся. Ведро и мою ладонь. В Степи я однажды нашёл своего каменного, когда его увели в цепях: держался за одно воспоминание и по нему дошёл. Попробую и к тебе так же.

Ясень взял меня за запястье, повертел руку перед огнём. Большой палец прошёл по старому шраму, и у меня в памяти сразу возникла ледяная железка, за которую мальчик схватился всей пятернёй. Тот день мы помнили каждый со своей стороны, я через боль в ладони, оставшуюся от мальчика, и всё же ведро в этой памяти было одно на двоих. Другого такого же ясного общего воспоминания я сейчас придумать не мог.

– Дужка там была отогнута, – пробормотал Ясень, всё ещё рассматривая шрам. – Я тебе говорил за неё не хвататься. Ты ведро тащил, ругался, вода на сапоги плескала. Я помню. – Он помолчал, не выпуская моей руки. – А если не дойдёшь?

– Тогда место наследника твоё, и уговаривать никого не придётся, – сказал я.

Вышло хуже, чем я хотел. Я сразу пожалел, только забирать слова обратно было поздно. Ясень поднял на меня глаза, и я понял, что попал в больное. Вчера на Круге, когда Вейр назвал его имя, он покраснел до ушей, и я ждал, что сейчас он вспыхнет так же, только от злости, но он лишь покачал головой.

– Дурак ты, – сказал он без всякой злости. – Сидеть буду, где сказал. Приходи.

Он отпустил руку и помог мне встать, придерживая за локоть совсем легко. До своего меха я вернулся уже сонным. Утром на Поле, на том месте, откуда наш дом смотрит в Степь, будет сидеть брат, а у меня в голове можно наконец оставить одно простое дело: дышать и спать, пока Горечь держит. Айра натянула мне на ноги вторую шкуру, Молчун устроился неподалёку. Шаэ-Раах положил шею вдоль стены, закрывая от ветра.

Уже проваливаясь в сон, я почувствовал холод в предплечье. Он прошёл под рукавом, остановился возле локтя и повторился. Я открыл глаза, прислушался к груди. Третий толчок оказался слабее, после него я ещё долго ждал продолжения, глядя на красный уголёк у края костра. В крови всё ещё горела Горечь, и серые жилы могли отзываться на неё, хотя счёт был слишком знакомым.