Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Кар-Рох повернул ко мне морду.

Продолжаем?

Я проверил ноги. Дрожь уменьшилась. Сердце держало ритм, хотя грудь ощущалась пустой, будто внутри вычерпали всё до дна и оставили один работающий механизм. Подняться я смог со второй попытки. Кар-Рох проследил за этим очень внимательно.

– До белой осыпи, – сказал я. – Там снова проверим.

Он согласился. На спину я забирался с камня у стены, чтобы сберечь силы. Кар-Рох подставил крыло, и всё равно возле чаши пришлось остановиться, прижавшись лбом к тёплой пластине. Перед глазами потемнело, затем прошло. Я устроился между лопатками, проверил нож на поясе и завязал платок плотнее.

Взлёт с карниза вышел проще. Дракон разбежался на несколько шагов и ушёл вниз, набирая скорость. Желудок опять поднялся к горлу, зато через мгновение крылья поймали поток, и мы пошли над долиной почти без усилия.

Я вернулся к его дыханию. Вдох на подъёме крыльев, выдох на ударе вниз. Тепло пришло через несколько циклов, слабее прежнего. Кар-Рох видно устал. Это ощущалось по тому, как долго он держал крылья раскрытыми и выбирал потоки, позволяющие экономить силу. Я старался лежать ровно и не мешать ему лишними движениями.

Расколотый пик вырос впереди. Теперь сомнений почти не осталось. Правый зубец поднимался выше, левый уходил наружу, между ними лежала узкая щель, в которой не держался снег. Мы прошли западнее. Пик остался справа, как и требовала карта.

За ним открылась белая осыпь.

Она стекала по склону широкой полосой, светлой даже ночью. Снег там почти не лежал: мелкий камень, видимо, всё время двигался под ветром. По краям торчали редкие тёмные плиты. Кар-Рох снизился, и я увидел, как отдельные камешки катятся вниз, подпрыгивая на выступах. Где-то в глубине горы раздавался сухой грохот. Наверное, осыпь двигалась постоянно.

По карте над ней следовало набрать высоту. Три чёрных выступа пока не показывались. Если держаться низко, склон закроет их до последнего, и мы рискуем выйти прямо к седловине. Высота тут служила ориентиром и запасом для поворота.

Надо подняться, передал я. Медленно. Если ветер станет плохим, уходим западнее.

Кар-Рох принял решение, чуть развернулся к склону и ударил крыльями. Воздух над осыпью действительно оказался рваным. Первый поток подбросил нас вверх, второй ударил снизу в левое крыло. Дракон качнулся. Я съехал вдоль правой пластины, удержался локтем и сразу почувствовал, как Кар-Рох выправляет спину под моим весом.

По Нити прошёл резкий вопрос. Держусь, ответил я. Чуть сполз. Подними правую сторону медленнее.

Он поправился. Следующий взмах сделал короче, затем ушёл западнее, где склон изгибался и ветер шёл ровнее. Я подтянулся обратно в чашу. Сердце забилось часто, но без провала. Тепло Кар-Роха собралось вокруг живота плотнее, словно он затягивал на мне невидимый ремень.

Мы поднялись над верхним краем осыпи и тогда впереди появились три выступа. Они торчали из западного склона один за другим, чёрные на фоне снега, загнутые вверх. Когти. Дальше хребет уходил к востоку, и за ним лежала седловина, пока скрытая камнем.

Серые жилы под рукавом внезапно похолодели. Я сперва решил, что рука просто попала под ветер. Прижал локоть к боку. Холод остался и пошёл выше, к плечу, тонкой знакомой струной.

Кар-Рох видно почувствовал мою реакцию и сразу перестал набирать высоту.

Я смотрел на три выступа. Снег над ними двигался. Ветер тоже был слышен. Ничего похожего на неподвижную тишину из памяти грозового и всё же серый след под кожей отозвался на что-то впереди.

По Нити пришёл осторожный вопрос Кар-Роха.

Я не ответил сразу. Прислушался к телу, стараясь отделить страх от самого ощущения. Холод держался ровно, ритма из трёх ударов пока не было.

Дальше медленно, – сказал я. – И ещё западнее. Седловину держим за хребтом. Если снег остановится или пропадёт ветер, разворачиваемся сразу.

Кар-Рох молча принял. Он опустил левое крыло и повёл нас шире, прочь от трёх чёрных когтей, выбирая дорогу там, где ветер оставался сильным и живым.

Глава 6

Кар-Рох забирал всё дальше на запад, и холод в предплечьях понемногу отступал.

Сначала я решил, что мне просто хочется в это верить. Такое со мной случалось и раньше: сидишь у клетки, ждёшь перемены, и через час тебе кажется, будто зверь дышит спокойнее, а на самом деле это ты сам устал. Поэтому я не стал сразу радоваться. Прижал локоть к боку, подержал так, досчитал про себя до двадцати и только потом проверил снова. Холод и правда ушёл глубже, стал тоньше. Он ещё лежал под кожей, вдоль тех линий, которые Пряха называла моими жилами, но струна от запястья к сердцу больше не натягивалась.

Похоже на то, как отходит вода от ног, если стоять на отмели и не двигаться. Сначала по щиколотку, потом холодит только пальцы, потом остаётся один мокрый песок.

Три когтя уплывали вправо и назад. Они торчали из снега одинаковые с виду, загнутые кверху, и я поймал себя на том, что всё время поворачиваю к ним голову, хотя смотреть там было не на что. Под ними в лощине лежал снег. Обыкновенный снег, ровный, чистый, без всякой особенной приметы. Именно эта ровность мне и не нравилась. Наверху, вдоль гребней, ветер работал без остановки: срывал крупу, закручивал её у скал, тянул белые хвосты к востоку. А там, в лощине, поверхность выглядела так, будто по ней сверху прошлись широкой ладонью и придавили.

Может, там просто затишье. Гора закрывает, воздух стоит, снег ложится ровно. Я сам видел похожие карманы в горах прошлой жизни, ничего мистического, обычная аэродинамика. Вроде все правильно, только объяснение это ложилось на меня плохо, как чужая одежда, и я перестал его примерять.

– Держи западнее, – сказал я в ветер и одновременно послал образ по Нити.

Кар-Рох ответил раньше, чем я договорил. Он уже шёл западнее, с того самого мгновения, как почуял мою реакцию, и моя просьба пришла к нему вдогонку, будто я командовал тем, что и так делалось. Ну, так со зверем часто и бывает. Ты отдаёшь приказ, а зверь его выполнил до тебя, и тебе остаётся только сделать умное лицо и считать, что вы договорились. По Нити от каменного пришло короткое недовольство, чуть сдобренное чем-то похожим на снисхождение. Примерный смысл: знаю, сам вижу, сиди ровно.

Сидеть ровно я старался. Дым родовика давно выветрился из головы, тепло от спины дракона держалось, но между лопатками у меня начинало ныть, и правая нога временами делалась чужой. Я перекладывал вес, разгибал пальцы по одному и снова обхватывал костяные выступы. Каждый взмах крыльев поднимал меня и опускал, и я старался входить в этот подъём заранее, не дожидаясь толчка, как учил Рэн на Тхар-Гхоре. Получалось через раз. На втором десятке взмахов я вообще перестал считать и просто дышал вместе с ним.

Небо впереди светлело. Не рассвет ещё, а то серое разведение темноты, когда звёзды над западными вершинами держатся, а над восточными уже растворились. Снег на склонах начал отделяться от камня. Я стал различать подробности, которых час назад не видел: тёмные полосы осыпей, наклонные плиты, узкие складки, где лежала тень. Карта в голове наконец зацепилась за что-то настоящее.

Наклонный гребень я узнал по длине. Он тянулся куда дольше, чем я представлял себе по коже, – там он выглядел короткой чёрточкой, а здесь шёл и шёл, и Кар-Рох держался вдоль него, срезая повороты. Ветер тут дул ровно, с одной стороны. Я поймал себя на мысли, что человек, рисовавший карту, наверняка летел этой самой дорогой и мёрз в этом самом месте, и оттого пометки у него выходили такие: не расстояния, а приметы. Расстояние в горах всё равно врёт. Примета не врёт.

За гребнем открылась круглая вершина.

Я даже привстал в чаше, насколько позволяли ноги. Она была именно круглая, с плоским верхом, будто кто-то срезал макушку одним движением и оставил белую шапку. На карте её нарисовали больше, чем надо, – там она занимала чуть ли не половину поля. Теперь я понимал почему. Если летишь этой дорогой, то смотришь на неё долго, ждёшь её, радуешься ей. Значит, она большая. Всё честно.

– Вот она, – сказал я вслух, и голос мой ветер тут же унёс. – Кар-Рох, вот она.

По Нити прошло тёплое.

За круглой вершиной начинался спуск, и вот тут я впервые за ночь по-настоящему увидел, куда мы летим. Хребты обрывались, уходили ступенями вниз, всё ниже и ниже, и там, где они кончались, лежала Пелена.

Я видел её много раз. Жил рядом с ней месяцами, купался в ней, дышал ею до кашля с серым пеплом, чуть не остался в ней навсегда. Но с высоты, сверху, на сером рассвете, она выглядела иначе. Ровное поле от края до края, до самого горизонта, чуть светящееся изнутри лиловым. Она лежала спокойно. Вершины стояли в ней, как валуны в тумане, и по этим торчащим макушкам можно было угадать, где раньше шла земля.

Океан. Самое близкое слово, какое у меня нашлось. Океан, который однажды поднялся и больше не ушёл, и люди живут на том, что из него ещё торчит.

Сверху делалось понятно то, чего не понять снизу: этого мира почти не осталось. Всё, за что тут воюют, – камни и Гранёное Поле, доли соли, места у кладок, право первого крыла, – всё это лежит на нескольких хребтах над водой. И вода продолжает прибывать. Медленно, метр за три-четыре года, но никто её ещё не остановил.

Кар-Рох пошёл вниз, и меня прижало к его спине.

Мы снижались долго, широкими кругами, потому что резко падать он не стал, берёг и себя, и меня. С каждым витком воздух густел и теплел, а горечь в нём делалась внятной. Сначала едва-едва, как запах золы от давно потухшего костра. Потом плотнее. Потом я почувствовал её на языке.

Странное дело: у меня от этой горечи разжались плечи. В Клане нас гоняли в Пелену и вытаскивали из неё по гонгу, там за один лишний вдох можно было остаться лежать, а всё равно тело помнило это место как своё. Я даже вдохнул поглубже, проверяя, и лёгкие приняли воздух без возражений. Уплотнились они за эти месяцы не зря.

Кромку я увидел раньше, чем заросли.

Она шла узкой полосой между камнем и мутью, местами шириной шагов в десять, местами уже. Мгла подходила к ней вплотную и лежала под самым обрывом, как вода под причалом. И в двух местах сверху, со склона, спускались тёмные извилистые полосы: там талая вода промыла себе дорогу в породе и уходила прямо вниз, в муть.

Две водяные трещины.

– Нашли, – сказал я.

Слово вышло сиплым и коротким. Я разжал пальцы на костяных выступах, впервые за всю ночь по-настоящему разжал, и они не сразу разогнулись, будто их кто-то держал снаружи.

Кар-Рох потянул носом. По Нити пришёл запах – его запах, драконий, разложенный на составляющие, где горечь Пелены была только основой, а поверх неё шло что-то отдельное, сырое и живое. Он видно тоже знал этот запах. Он его узнал.

Живой корень.

Садился Кар-Рох осторожно, будто нёс полную чашу. Прошёл над кромкой низко, приглядываясь, выбрал место подальше от обрыва, у самого камня, и там опустился на задние лапы, пробежал пару шагов и сложил крылья. Я сполз с него сам, придерживаясь за пластины, и постоял, пока мир не перестал качаться.

Ноги плохо, но держали.

Под сапогами лежал мокрый серый камень, весь в мелких лужицах, и от этих лужиц шёл пар. Вода тут не замерзала – Пелена грела, или что-то в ней грело, я так до конца и не разобрался в этом за все месяцы. Шагах в двадцати начинался обрыв, и за ним стояла муть, тяжёлая, ровная, чуть колышущаяся. Сверху на неё падал рассвет и ничего в ней не освещал.

Заросли пошли от самой трещины.

Я присел на корточки и сперва просто смотрел. Мглокорень рос низкими кустиками, растопыренными, с толстыми тёмными стеблями и мелким жёстким листом, который на ощупь походил на кожу. Он лез из трещин в породе там, где сочилась вода, и чем ближе к обрыву, тем гуще. У самого края кусты стояли почти сплошняком, и оттуда тянуло сильнее всего.

Ну вот. Я вспомнил все что знал и видел про корни. Сам ведь уже срезал и спорыш, и Мглокорень тоже доводилось пару раз брать. Причем один раз я помню мне попался предшественник или как-то так. Корень без силы, не напитанный Пеленой. Но здесь нужно было подойти основательнее. Система тоже вывела свои данные в тот же момент: живой корень берут снизу, где муть его вылежала, а тот, что наверху по расщелинам, – это предшественник, он пустой, в нём силы как в сухой щепке. Я увидел на срезе разницу. Живой на срезе лиловый, с прожилками, влажный. Предшественник белесый и рыхлый.

И только тут я сообразил, что мне не во что это складывать.

Вот так. Ночью я собрал себя, родовик, кресало и трут, влез на дракона и полетел спасать младшего, а про самую простую вещь не подумал. В Клане за такое бы меня высмеяли при всех, и правильно бы сделали. Корзины у сборщиков, между прочим, не для красоты приторочены.

Я посидел, подумал. Ссыпать в снег и потом набивать за пазуху – половину растеряю по дороге, а вторую половину раздавлю собой. Можно, конечно, попробовать увязать в узел из чего-нибудь, только чего-нибудь у меня и не было.

Кроме куртки.

Я стянул её через голову, вывернул и завязал рукава между собой тугим узлом у горловины. Получился кривой мешок, широкий снизу, с дыркой сбоку, которую пришлось прихватить лямкой от ножен. Не красота, само собой. Зато держит.

Здесь у самой мути, воздух стоял тёплый и влажный, и в одной поддёвке мне было почти сносно. Пелена грела. Или что-то в ней грело, я за все месяцы в Клане так до конца и не разобрался, откуда на кромке берётся это душное тепло, когда наверху камень трескается от мороза.

Я достал нож.

Старый клановый нож, которым я срезал спорыш-камень, потрошил брикеты и один раз чинил ремень, – с перемотанной рукоятью, с выщербиной у самого острия. В Клане такая полоска железа считалась богатством, и я до сих пор относился к ней как к богатству, хотя в родовом доме таких в мешке лежало десятка два.

Первый куст я подрезал неправильно.

Взял слишком высоко, у выхода стебля, и корень потянулся за ножом вместе с породной крошкой, обломился, оставив половину в трещине. Я посидел над обломком, подержал его на ладони. Срез вышел хороший, лиловый, влажный – значит, с растением всё в порядке, руки только отвыкли или, честнее сказать, эти руки никогда и не умели, а умели другие, в другой жизни, и та память сидела во мне, как сидит умение ездить верхом после двадцати лет без седла.

Я примерился ещё раз и пошёл глубже, забирая ножом под самое основание, где корень уходил в щель. Подцепил, качнул, вытянул. Вышел целиком, длинный, в полторы ладони, с землёй на боку.

Вот так.

Дальше пошло легче. Я нашёл ритм: подрезать, качнуть, вытащить, обстучать о колено, в куртку. На одном кусте по два-три корня, иногда четыре, если разросся. Между кустами перебираться на корточках, чтобы не вставать лишний раз, потому что каждое вставание отдавалось в спине. Куртка понемногу тяжелела, и я, надо сказать, получал от этого удовольствие, которого давно не помнил. Простая работа руками. Видимый результат. Никаких камней на столе, никаких вопросов при людях, никого, кто станет разбирать, что у тебя в крови завелось.

Кар-Рох лёг подальше от обрыва, у стены, и морду положил на лапы отвернувшись. Я поглядывал на него между кустами. Пелена ему была ни к чему и, похоже, порядком не нравилась: он раз или два переступил, устраиваясь так, чтобы тянуло мимо, и коротко фыркнул, сбрасывая с ноздрей эту горечь. Теневым тут раздолье, Сухарь бы сейчас ходил по кромке кругами и пил бы воздух, как пьют из ручья. А каменному от мути только сырость в сочленениях. Ну, он лежал и терпел. Устал, чего уж там. Ночь у нас вышла не самая лёгкая.

– Ты лежи, – сказал я ему. – Лежи, лежи. Я тут долго.

Он повёл ухом и не открыл глаз.

Я прикинул на ощупь, сколько набралось. Считать точно не выходило, корни лежали внавалку, но по весу и по тому, как осела куртка, было десятка полтора. Может, ближе к двум.

Дед посылал звено за семью десятками. Семьдесят – это три всадника, корзины, целый день работы и люди, которые в этом понимают. Я один, без корзины, в рубахе и с ножом, и руки у меня отваливаются уже сейчас. Значит, надо честно решить, сколько я отсюда увезу, и не врать себе.

Два десятка. Ну, два с небольшим, если пойдёт хорошо. Это малому недели на две-три. За полторы недели дед успеет послать нормальных людей, теперь-то успеет надеюсь.

Остальное потом.

Хотя нормальное звено уже посылали. Один вернулся без памяти, двое сели на карниз, и где они теперь, не знает никто.

Я отогнал эту мысль и подрезал следующий куст.

Солнце наконец добралось до вершин за спиной. Я заметил это по тени: моя собственная тень легла на камень длинная, тонкая, с горбом от мешка. Зубцы наверху загорелись рыжим, и рыжее это сползало по склонам вниз медленно и лениво. Внизу, над мутью, ничего не менялось. Свет в неё входил и пропадал.

Я поймал себя на том, что напеваю.

Без слов, себе под нос, какую-то ерунду, которую пел ещё в прошлой жизни, когда чистил вольеры по утрам. Мотив без начала и конца, из тех, что цепляются и держатся годами. Смешно, вообще-то. Сижу на краю мира, над лиловым океаном, режу ножом растение, которого в моей прошлой жизни не существовало, и мурлычу песенку из радиоприёмника, который сгнил в другом мире лет двадцать назад.

Надо же.

И, кстати, мне было хорошо. Вот это меня и удивило больше всего. Спина ныла, сердце иногда спотыкалось, дом за спиной стоял на ушах и наверняка готовил мне такой разбор, после которого Совет покажется отдыхом, – а мне было хорошо. Работа шла. Куртка тяжелела. Сухарь получит своё. Всё складывалось.

Три тяжёлых толчка ударили изнутри.

Я даже не понял сперва, что произошло. Как будто кто-то стоял за спиной и постучал мне костяшками в грудину, только изнутри, из-под самых рёбер, там, где лежал холодный ком. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три.

Нож выпал из пальцев.

Четвёртый пошёл – и оборвался. Я его почти услышал, вот что было хуже всего. Он начался, потянулся и просто кончился на середине, как кончается слово, когда человеку зажимают рот.

Серые жилы налились холодом разом, все сразу, от запястий до ключицы, и за ухом тоже, и холод этот пошёл внутрь тонкой струной, знакомой мне до тошноты. Точно так же он уходил к сердцу вчера вечером, когда чужой грозовой сунул нос мне в ладонь.

Я стоял на коленях между кустами и не шевелился.

[ОБНАРУЖЕН РЕЗОНАНСНЫЙ ОТКЛИК]

[Источник: остаточный резонансный субстрат оператора]

[Ритмический рисунок: совпадение 96%]

[Направление: НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ / ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО НИЖЕ УРОВНЯ КРОМКИ]

[Расстояние: НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ]

[Характер воздействия: ТРАНЗИТНЫЙ]

[Оператор конечной точкой воздействия НЕ ЯВЛЯЕТСЯ]

Ниже уровня кромки.

Я медленно повернул голову к обрыву. Кар-Рох уже стоял. Когда он успел встать, я не заметил, и это само по себе говорило, насколько я провалился внутрь себя. Он стоял у самого края, пригнув шею, гребень поднят, и смотрел в муть. Из глотки у него шёл низкий рокот, от которого мелкие лужицы на камне подрагивали.

Пелена под трещинами поднялась – уровень её ушёл вверх, насколько точно сказать не берусь, но на глаз ощутимо, постоял так и опустился обратно. Как поднимается грудь у спящего.

У меня по спине прошло такое, чему я не сразу нашёл название. Это был не тот страх, который я знал по Мгле, когда тебя давит шёпот и тянет лечь. И на морок не похоже – морок лезет в голову, показывает тебе твоё, а тут в голову ничего не лезло. Тут просто стучали. Терпеливо, ровно, с одинаковыми промежутками, три и обрыв, три и обрыв.

Считает как будто кто-то, подумал я. Оно отсчитывало что-то своё, словно ждало ответа на этот счёт, ответа не получало и начинало заново.

Третий заход пришёл тяжелее прежних, и вместе с ним я кое-что увидел.

Трудно объяснить, что именно – похоже на то, как в темноте чувствуешь протянутую мимо тебя руку, которая шарит по полке. Холод вошёл в меня через запястье, прошёл к сердцу – и там не остался. Он потянулся дальше, сквозь меня, туда, где у меня из груди уходила третья нить. Слабая сейчас и длинная, уходящая на юг через все хребты, к теплому пятну под крылом Шаэ-Рааха.

И по этой нити оно пошло.

Я сидел на коленях между кустами и чувствовал, как чужой холод тянется вдоль неё, дальше и дальше, до самого края, где нить истончалась и терялась от расстояния. Там был Сухарь, он лежал на своём уступе и спал, только слишком далеко, чтобы его можно было достать с этой кромки. И чужой холод, дойдя до конца и ничего там не найдя, отпустил вдруг, как отпускают вещь, которая оказалась не той.

Четвёртый толчок начался и оборвался на половине. Стук стал тише. Потом повторился ещё раз, совсем вяло и отпустило совсем.

Холод остался лежать в жилах, тяжёлый, но уже не живой.

Я сел на мокрый камень и долго не шевелился.

Значит, так. Жилы у меня от переноса, перенос я делал для Сухаря, и во время переноса кто-то далёкий повернул на меня голову. Пряха потом сказала, что тишина идёт на мой канал, и я её слова понял по-своему: раз идёт на канал, значит, хочет того, кто канал открыл. Все эти дни я и переживал за себя.

А оно прошло по мне насквозь, так же, как проходил резонанс пустоты от Шаата ко второму зверю. Ты не источник, ты труба, говорила тогда Пряха, и я с ней согласился, потому что так оно и было. С одного конца что-то стучит, на другом конце спит подросток, чьё поле не по росту. Пряха его с первого раза назвала звучащим, как Владыка при теле мальчишки, и сказала ещё, что рано или поздно спросит тот, кого интересует не человек.

Хотя нет. Погоди.

Я проверил себя ещё раз, потому что такие выводы легко собираются из страха, а потом оказываются чепухой. Может быть, я просто думал о малом всю дорогу, думал, пока резал корень именно для него, и сам подсунул себе эту нить в тот момент, когда меня накрыло. С мороками Мглы так и работает: она берёт то, что у тебя и так сверху лежит.

Только морок не уходит так. Морок давит и тянет к себе, ему нужен ты. А это стукнуло три раза, прошло сквозь и потеряло ко мне всякий интерес, как только выяснилось, что нужного на другом конце не достать. Я много лет смотрел, как зверь теряет интерес к пустой миске. Это выглядело ровно так же.

Значит, всё-таки не меня.

В груди стало холодно и пусто, гораздо холоднее, чем от самих жил. Потому что сейчас расстояние спасало, а к полудню я собирался это расстояние сократить до нуля – привезти себя и свои жилы прямо туда, где он лежит.

Сухарь спал на уступе Громового Очага, под крылом Шаэ-Рааха, ослабевший, с уходящим запасом, и ничего об этом не знал.

– Так, – сказал я вслух. – Ладно.

Голос вышел чужим. Я упёрся ладонями в камень и попробовал встать.

Мир качнулся и пошёл вбок. Я успел перехватиться за куст мглокорня, куст выдрался с корнем, и я сел обратно, теперь уже основательно, привалившись плечом к камню. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом застучало часто и мелко, как стучит у загнанной птицы, и в глазах поплыли тёмные пятна.

Родовик.

Я полез за пазуху. Второй пучок лежал там, где я его оставил, тёплый от тела, и от него пахло горькой корой. Только огня у меня не было. Кресало осталось в кармане, трут я истратил во дворе почти весь, а тот огрызок, что уцелел, надо было ещё поджечь на ветру, ладонями, которые сейчас плохо держали даже нож.

Я всё-таки попробовал. Достал кресало, зажал в кулаке, нашарил кремень. Первый удар прошёл мимо. На втором пальцы разжались сами, и кремень покатился по мокрому камню в лужу.

Ну и всё.

Я посидел, привалившись к скале, и подышал: короткий вдох носом, пауза, длинный выдох ртом. Через несколько кругов сердце перестало частить, хотя ровным оно не стало. Тёмные пятна отступили по краям, оставив середину.

Кар-Рох подошёл и ткнулся мне в плечо мордой. Толкнул раз, другой. Он был горячий, от него шёл пар, и я прислонился к этому теплу лбом.

– Сейчас, – сказал я ему. – Сейчас, дай минуту. Я встану.

По Нити пришла тревога вперемешку с тем густым недовольством, которое я у него уже научился отличать от злости. Он показал мне образ: я лежу, а он летит. Летит домой, со мной на спине.

– Знаю, – сказал я. – Знаю. Только я у тебя на спине не удержусь. Свалюсь на первом повороте.

Он подумал. Я почувствовал, как он думает, – это всегда ощущалось, будто рядом с тобой поворачивается что-то большое и медленное. Потом он лёг совсем низко, подставив плечо и подогнув переднюю лапу, чтобы на неё можно было наступить, как на ступеньку.

Теперь надо было решить, как я вообще долечу.

В чаше между лопатками сидеть нельзя. Там меня держало только собственное упрямство и немного притяжения по Нити, а Нить у меня сейчас еле дышала. Я и ночью-то там дважды чуть не съехал вдоль пластины, а тогда у меня руки ещё держали.

Значит, надо ниже и вперёд.

У каменных у основания шеи идут костяные наросты, похожие на тупые шипы, два ряда, расходящиеся к плечам. Я их разглядывал ещё в загонах клана, когда учился на нём сидеть. Вещь основательная. За такой можно цепляться всем телом, а не одними пальцами.

Пояс у меня был длинный, широкий, двойной кожи – такой выдержит взрослого мужика, если не рвать его рывком. Я распустил его во всю длину и стал примеряться.

Получалось вот что. Лечь вперёд и низко, на саму шею, грудью между двумя рядами наростов, обхватить её руками снизу и ногами сверху, как обхватывают бревно на быстрой воде. А поясом обнести себя вместе с шеей, через спину, с захлёстом за ближний нарост, чтобы петля не ездила вдоль.

Тогда, если я отключусь, вес повиснет на всём обхвате сразу, и снять меня оттуда можно будет только ножом. Плохо то, что на шее трясёт сильнее, чем в чаше, и что я буду мешать ему держать голову. Ну, другого способа я всё равно не придумал.

Куртку с корнем я перевязал рукавами через себя, накосым узлом через плечо, чтобы она легла мне на спину и ничего не перетягивала.

Потом полез. Нога с первого раза с плеча соскользнула, со второго встала. Кар-Рох всё это время лежал совсем низко и терпеливо держал шею вытянутой, вроде как понял, чего я от него хочу. Может, и понял. Он вообще соображал быстрее, чем полагалось по клановым представлениям о каменных.

Я лёг на шею грудью, втиснулся между наростами, пропустил пояс под горлом, перекинул через собственную спину и долго возился с захлёстом, потому что пальцы гнулись плохо. Конец затянул с трудом. Потом проверил: повис набок всем весом, отпустив руки. Держит. Резало под рёбрами так, что сразу перехватило дыхание, но держит.

Между пластинами шло тепло. Сильнее, чем обычно, и я не сразу сообразил, что это он его гонит к поверхности специально, ко мне. Так он делал в первый полёт, когда у меня не хватало ни закалки, ни умения, и чешуя у него тогда сделалась почти липкой.

– Домой, – сказал я и послал по Нити всё, что осталось: уступ, Сухарь под крылом Шаэ-Рааха, корень у меня за спиной, дорога назад через круглую вершину.

Образ распался где-то на середине. Я почувствовал, как он рассыпается, и попробовал собрать, и не собрал.

Кар-Рох ответил.

Я не разобрал чем. До меня дошло тёплое и тяжёлое, без формы, вроде руки, положенной на затылок. Он поднялся, развернулся от обрыва и пошёл вдоль кромки, набирая разбег. Неужели я сейчас прям так и полечу, подумал я? Привязанный к дракону и теряющий сознание.

Последнее, что я видел внизу, – это как Пелена под водяными трещинами опять приподнялась и опустилась.

* * *

Очнулся я от того, что меня трясло коротко и жёстко, и каждый толчок отдавался под рёбрами, там, где врезался пояс. Я открыл глаза. Подо мной был камень, серый, в мелких выбоинах, и по нему бежала тень от крыла. Потом тень остановилась.

Кар-Рох садился, причем садился явно не в Племени, а где-то неясно вообще где.

Он сел тяжело, пробежал несколько шагов и сложил крылья, и я по этому шагу понял, что он на пределе. Каменные умеют идти долго и ровно, у них дыхание как жернов, но когда у них кончается, кончается все и сразу. Это же подтвердила система

Пояс пришлось резать. Узел за дорогу затянуло намертво, пальцы его не брали вовсе, и я минуты две ковырялся, пока не вспомнил про нож. Он, кстати, уцелел – сидел за голенищем, хотя я не помнил, когда его туда сунул. Кожа распалась с двух движений, и сразу стало видно, где она шла: поперёк живота и по спине лежала багровая полоса, и серые нитки под кожей пересекали её поперёк.

Слезть у меня не вышло. Я разжал руки, съехал с шеи боком, и сел на снег там, куда упал.

Место было все таки знакомое.

Полукруглый карниз под скальным выступом, широкий, защищённый от ветра. У дальней стены – выложенное камнями кострище. Старые следы, оплывшие по краям. Та самая посадочная площадка, которую я нашёл на карте и где мы стояли ночью, когда я ещё был полон дури и уверенности, что справлюсь один.

Значит, мы почти дома. Может, четверть пути осталась.

Кар-Рох стоял надо мной. Он опустил голову, обнюхал мне макушку, потом лицо, потом полосу от пояса на боку. От него шёл пар, и бока у него ходили тяжело. Он стоял и смотрел на меня сверху, переступая передними лапами, по Нити от него шло что-то беспомощное, что я у каменного видел, пожалуй, впервые.

Он не знал, что делать с человеком, который не встаёт.

– Всё нормально, – сказал я. – Слышишь? Нормально всё.

Слова выходили тихие и кривые. Он не поверил, само собой. Ткнулся носом мне в грудь, довольно сильно, так что я завалился на локоть, и он сразу отдёрнулся, будто извиняясь.

Я сидел на снегу, привалившись к его лапе, и смотрел на восток, где над зубцами уже стояло солнце. Утро, значит. Полное, настоящее утро. В Очаге сейчас топят, Айра гоняет кого-нибудь за водой, дед стоит у Стола Крыла и думает, что со мной делать, а Рэн, скорее всего, уже решил.

Ну и ладно.

Куртку я стянул со спины и положил рядом. Она лежала на снегу бугристым кулём, с узлом из рукавов набок, от неё пахло Пеленой и мокрой землёй. Два десятка. Или около того. Считать я сейчас не взялся бы.

Мерзнуть я начал сразу, как только перестал двигаться. Здесь, наверху, тёплого воздуха никто не держал. Я подвинулся ближе к лапе Кар-Роха и засунул ладони под мышки.

Вот, Сухарь. Вот тебе.

Звук пришёл с юга.

Сперва я решил, что мне мерещится, потому что в ушах у меня и так стоял ровный гул. Но Кар-Рох поднял голову, развернул уши и замер, и тогда я тоже расслышал: низкий, протяжный зов, из тех, что катятся между хребтами и теряют половину себя по дороге.

Потом второй. Выше первого, с той дрожащей, потрескивающей ноткой, которую ни с чем не спутаешь.

Шаэ-Раах.

По Нити от Кар-Роха пришло узнавание – и следом облегчение, такое густое, что у меня самого отпустило где-то под горлом. Он ответил. Загудел долго, на одной ноте, звук ушёл на юг и там разбился о скалы.

Две тени вышли из-за гребня.

Впереди шёл Шаэ-Раах, синий, с бегущими вдоль гребня искрами, и шёл он, надо сказать, красиво: перекладывался с потока на поток, будто ему это ничего не стоило. За ним держался второй грозовой, поменьше и потемнее, и на нём сидел человек.