Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Последние слова вышли сипло. Сил на продолжение уже не осталось, да и всё главное, кажется, прозвучало. Я отпустил край стола и обнаружил на граните влажный след ладони.

Никто не заговорил. За стеной Кайров грозовой тихо позвал своего человека. Звук дошёл сквозь камень слабой вибрацией, и почти сразу в малой комнате послышался голос Мерна. Слов разобрать не удалось. Айра повернула голову к двери, однако с места не сошла.

Рэн смотрел на меня. Давление его резонанса всё ещё держалось в воздухе, хотя стало слабее. Потом отец перевёл взгляд на деда.

Старик сидел неподвижно. Живая рука лежала возле чёрного камня, костяная свесилась со стола. Я ждал, что он ударит ею по граниту и заставит Зал снова подчиниться знакомому звуку. Дед только провёл большим пальцем по белой выемке на камне Вейра.

Честно говоря, мне уже было всё равно, что последует. Запрут – значит, придётся искать выход. Выгонят – уйду вместе с драконами. Скажут отвечать перед Советом – отвечу, если к тому времени Сухарь будет жив. Странным образом от этой мысли стало легче. Где-то внутри наконец перестало давить то, что я таскал с собой.

Айра тихо вышла в боковую дверь и вернулась не сразу. Она подошла к деду и негромко передала слово знахаря: дыхание у Кайра держится, глубже не идёт, дух пока не развернулся, родовик жгут дальше. Дед выслушал, кивнул и спрашивать больше ни о чём не стал.

Потом он поднял голову.

– Все выйдите, – произнёс он.

Рэн чуть повернулся к нему.

– Отец…

– Тишины прошу, сын. Одной. Хоть сейчас дай её мне.

Отец сжал челюсть и замолчал.

Дед посмотрел на Пряху.

– Серая, грозового возле дома оставляю на тебя. Айра даст людей и всё, что попросишь. Если Кайр подаст хоть какой знак, Мерн позовёт.

Пряха поднялась, придерживая ушибленный бок. Несколько мгновений она смотрела на меня, затем на чёрный камень возле дедовой руки. Потом накинула плащ на плечи и у самой двери обернулась.

– Зрелище я на сегодня уже получила, наследник, – сказала она.

И вышла, не дожидаясь ответа.

Кремень пошевелила губами, будто досчитывала что-то про себя, потом хмыкнула – не к месту, как всегда.

Она спустила ноги с меха. Айра подала ей локоть; старуха на этот раз приняла помощь без ворчания. Возле меня хранительница задержалась, хотела поправить платок и всё-таки убрала руку, так и не коснувшись ткани.

– Отвар выпей, пока горячий, – сказала она тихо, и в этом коротком напоминании было больше тепла, чем во всём остальном разговоре. Я кивнул.

Они вышли. Дверь закрылась, шаги прошли по коридору и стихли возле двора. В Зале остались трое: дед во главе стола, отец у очага и я, всё ещё стоявший возле своей скамьи.

Дед поднял живую руку.

– Пока ничего не говорите, – попросил он. – Оба.

Рэн медленно сложил руки за спиной. Я опустился на скамью, взял чашу и сделал глоток. Отвар успел остыть, зато пальцы наконец перестали дрожать.

Стало легче. Последствия ещё никуда не делись, впереди ждал Совет, Сухарю всё так же требовались корни, а под северной седловиной лежали двое людей. Всё это оставалось.

Зато слова больше не сидели внутри.

Дед молчал долго. Вначале я ещё ждал, что он заговорит через несколько секунд. Рэн стоял возле очага, сложив руки за спиной, и смотрел в огонь. По его лицу трудно было понять, подчинился он отцовской просьбе или просто выбирал слова, которыми удобнее закончить начатое. Я держал чашу обеими ладонями. Отвар остывал, на поверхности возле края плавала тёмная щепка морозницы, и всякий раз, когда пальцы чуть вздрагивали, она уходила к середине, затем возвращалась обратно.

За боковой дверью негромко говорил Мерн. Один раз ему ответила Айра, потом послышался плеск воды. Кайр по-прежнему не произнёс ни звука. Даже грозовой снаружи затих, и от этого Длинный Зал словно отделился от остального Очага. Остались огонь, трое людей и имена на стене, которые терпеливо ждали, чем всё закончится.

Дед провёл живой ладонью по лицу. Пальцы задержались в бороде, потянули её книзу, а когда рука опустилась, старик выглядел ещё старше. Он посмотрел на чёрный камень Вейра, потом медленно сдвинул его к середине стола. Сланец прошёл по граниту с сухим шорохом.

– Когда я проводил тебя за камень предков, снег шёл, – произнёс дед. Голос у него звучал тихо, без привычной тяжести главы Очага. – Мелкий такой, колючий. Ты всё время поправлял ремень на мешке. Он сползал с плеча, потому что мешок тебе собрали взрослый, а спина оставалась мальчишеская. Я видел и думал: сейчас остановлю. Ещё шаг, и остановлю.

Я опустил чашу на стол. Этого дня память Аррена почти не держала. Осталась дорога, край мешка у бедра и костяная рука на плече перед последними словами. Снег я не помнил. Возможно, тело помнило его лучше головы: под платком вдруг стало тесно, будто мелкая крупа снова забилась за ворот.

– Ты дошёл до камня, – продолжил дед. – Я тоже дошёл. Потом сказал всё, что положено говорить старшему. Что ты остаёшься моей кровью. Что твоя дорога просто легла в другую сторону. Хорошие слова были. Правильные. Я их много в голове повторял и каждый раз находил в них достаточно правды, чтобы ночью уснуть.

Рэн сдвинулся возле очага. Кажется, хотел повернуться, но удержался и продолжил смотреть в огонь.

Дед положил живую ладонь поверх костяной. Пальцы легли между белыми сочленениями протеза, привычно, словно он успокаивал чужую руку.

– Я знал, куда тебя отправляют, Аррен. Про ледяные ямы мне никто не рассказывал. Про эту Ржавую Иглу я сегодня услышал впервые. Только про Мясников знали все. Мы знали, что они ломают драконов, а отвергнутых держат дешевле зверя. Знали достаточно. Я позволил тебе уйти с человеком Клана и назвал это обычаем.

Слова прозвучали в Зале тяжело и просто. Я ждал, что вслед за ними появится объяснение: Ветряные давили, Рэн прислал письмо, скорлупа промолчала, старший обязан был соблюдать порядок. Всё это было правдой, и дед умел складывать такую правду в крепкую стену. Он уже начал говорить о ней прежде, у этого же стола. Сейчас старик смотрел на свои руки и стену не строил.

– Я проводил тебя сам, – сказал он. – Мог остановить. Мог оставить под своей крышей, посадить к общему молодняку, поставить перед Советом вопрос, которого все боялись. Мог хотя бы поехать с тобой и увидеть место своими глазами. Ничего этого я не сделал. Вернулся домой, снял мех и сел возле огня. Айра поставила передо мной еду. Я съел её. Вот это помню хуже всего.

Он поднял глаза.

– Прости меня, Аррен.

Я смотрел на него и не знал, куда деть руки. Несколько минут назад слова сами лезли наружу, толкались, мешали друг другу. Теперь в голове стало пусто. Я ждал этой просьбы? Наверное. Мальчик внутри точно ждал, хотя сам уже давно перестал признаваться в таком ожидании. От дедовых слов под рёбрами поднялось что-то тёплое и болезненное, дошло до горла, там застряло.

Можно было ответить сразу. Сказать, что прощаю. Деду стало бы легче, да и мне, возможно, тоже. Только язык не повернулся. Прощение, видимо, требовало сил, а я сегодня потратил их на другие глупости. Да и разве слова могут что-то изменить, разве слова могут все исправить так быстро?

– Я услышал, – сказал я наконец.

Дед медленно кивнул. Больше он пока ничего не просил.

Рэн повернулся от очага. Лицо у него оставалось спокойным, только мышцы возле скул стали жёсткими. Руки он всё ещё держал за спиной, и от этой неподвижности в нём чувствовалось больше напряжения, чем от прежнего резонансного давления.

– Ты закончил, отец?

Дед посмотрел на него.

– Этого разве мало, нужно что-то ещё?

– Для семейного разговора, возможно, достаточно. За стенами Зала стоят люди. Они слышали, как наследник Громовых отрёкся от Очага, от Совета и от твоего слова. Утром каждая фраза дойдёт до Ветряных, сколько бы ты ни велел держать её под крышей. Просить прощения можешь сколько пожелаешь. Порядок после этого сам себя не восстановит.

– Порядок, – повторил дед и немного повёл костяной рукой. – Сегодня много его возле этого стола собралось.

Рэн пропустил замечание.

– За подобные слова человека до утра оставляют под запором. Чтобы он восстановил дыхание и утром сумел повторить сказанное с ясной головой. Аррен истощён, его сердечное веретено едва держится. Он только что угрожал уйти из рода. Сейчас ему следует провести остаток ночи в задней комнате.

Я невольно посмотрел в глубину дома. За хозяйственным ходом находились кладовые и маленькая каменная клеть, где держали дорогую сбрую. Память Аррена принесла низкую лежанку, тяжёлую дверь и деревянный засов снаружи. Туда запирали молодых, когда драка между родичами заходила слишком далеко или дурной отвар выбивал человеку разум. Обычно на ночь. Иногда на несколько дней, если старший считал, что злость ещё не вышла.

В спине сразу отозвался холод стены Каменной Утробы. Пальцы Ржавой Иглы. Железо на шее. Я поставил чашу аккуратнее, чтобы не сжать её и не выдать себя.

– Он никуда не пойдёт, – сказал дед.

Рэн чуть повернул голову.

– Ты опять собираешься прикрыть всё своим словом?

– Сын, ты только что слышал, куда привело моё прежнее решение запереть беду подальше от глаз. Один раз мы уже отдали его людям, у которых на всякий вопрос находилась дверь с засовом. Теперь начнём здесь?

– Я говорю об одной ночи.

– С той дороги всё тоже начиналось с одного решения.

Рэн вынул руки из-за спины. Правая ладонь легла на пояс, где обычно висели ножны, и пальцы на мгновение нашли пустое место.

– Значит, последствий не будет, – произнёс он. – Он поставил под угрозу себя и чужого дракона. Перед всем Очагом объявил, что плевать хотел на его порядок. Теперь услышал просьбу о прощении и может продолжать.

– Последствия уже есть. Ты видел его во дворе.

– Откат не заменяет ответа перед людьми.

– А запор, значит, заменит?

Рэн сжал губы. Дед впервые за весь разговор поднял голову и выпрямился в кресле. В голос вернулась прежняя тяжесть, хотя говорил он всё ещё негромко.

– Закрывать его не позволю. Эту часть дела я решил.

Отец посмотрел на него несколько долгих мгновений. Потом перевёл взгляд на меня, словно проверяя, понял ли я, что только что получил ещё одну защиту. Понял. Только благодарности во мне почему-то не прибавилось. Наверное, после всего сказанного сама мысль, что двое людей обсуждают, запирать меня или оставить на скамье, уже звучала дико.

Я поднял чашу, сделал ещё глоток и сразу пожалел. Отвар успел стать совсем холодным, морозница горчила сильнее прежнего.

– Я никуда сегодня не уйду, – сказал я. – Если вам это поможет закончить разговор. Ноги до двери всё равно едва донесут. Запирать меня для этого незачем.

Рэн коротко качнул головой.

– Ты опять сводишь всё к тому, что способен сделать прямо сейчас.

– А ты всё сводишь к праву мной командовать.

– Потому что за твоими решениями другим приходится убирать последствия.

Я уже набрал воздух, однако дед ударил живой ладонью по столу. Вышло негромко, без привычного костяного стука, и всё же мы оба замолчали.

– Я попросил тишины, – сказал он. – Вот и дайте мне её ещё немного.

Старик провёл пальцами по краю чёрного камня. Белая выемка смотрела вверх, похожая на узкий глаз. Семь борозд расходились от неё к краям, и в каждой скопилась серая пыль со стола.

– Ты сказал много справедливого, Аррен. Достаточно, чтобы старик эту ночь уже не уснул. Про себя я услышал. Про Рэна тоже, пусть он сам решает, что с услышанным делать. Только про Очаг ты говорил так, будто он состоит из меня, камня Вейра и двери, которую перед тобой закрыли.

Я напрягся. Вот оно. Стена всё-таки начинала расти, просто дед сперва позволил себе постоять без неё.

– Дед…

– Дай договорить. Ты своё слово взял и держал столько, сколько смог. Теперь моё послушай.

Я откинулся на скамье. Спорить стоя сил уже не было, сидя, впрочем, тоже не особенно хотелось. Рэн остался возле очага, только теперь смотрел на отца внимательно и мрачно.

– Громовой Очаг живёт на этом камне дольше, чем помнят имена за моей спиной, – продолжил дед. – За это время люди теряли крылья, хоронили детей и делили одну меру зерна между тремя домами. После каждой такой беды оставалось слово. Где можно пройти. Сколько брать у кромки. Кому отдавать сильную скорлупу, когда в соседнем доме умерла линия. Большая часть обычая появилась потому, что однажды кто-то поступил по собственной воле и другим пришлось платить.

Он говорил ровно, однако прежней простоты в голосе уже не осталось. Возвращались длинные фразы, знакомые слова про род и память. Я видел, как старик понемногу снова становился главой Очага.

– Ты спрашивал, почему нельзя просто открыть Горло. Потому что там умерли наши. Почему я не поднял второй сбор вслед за первым. Потому что сейчас под седловиной уже лежат двое, а третий дышит через раз. Почему мы думаем о Совете, когда твой дракон голоден. Потому что после решения Совета у этого дома могут забрать выход к корню на целую весну. Тогда отвечать станет уже весь Очаг, и твой Сухарь первым почувствует цену.

– Я всё это слышал раньше.

– Слышал, – согласился дед. – А сегодня сказал, что тебе плевать.

Уязвлённость впервые вышла в его голосе открыто. Старик чуть нажал пальцем на камень Вейра. Сланец качнулся и лёг ровнее.

– Мне много лет было плевать на тебя, дед? – спросил я. – Когда я ушёл за камень.

Костяные пальцы дёрнулись.

– Нет.

– Тогда не делай вид, будто мои слова родились из нежелания понимать трудности Очага. Я их вижу. Только каждый раз выходит, что ради сохранения порядка кто-то должен лечь под него. Сегодня Сухарь. Раньше я.

– Я этого и не говорил.

– Ты к этому ведёшь.

– Я веду к тому, что правду мало выкрикнуть за Столом, внук. После неё остаются люди. Тебя услышали. Теперь им жить рядом с твоими словами.

Я потёр ладонью лоб. Голова начинала болеть возле висков, и отцовское присутствие у очага только усиливало тяжесть. Всё вроде звучало разумно. Очаг действительно нельзя было выдернуть из племени и поставить отдельно. Только дед снова брал широкую правду и накрывал ею один конкретный вопрос.

– А мне жить рядом с вашими решениями, – сказал я. – Эта часть тоже остаётся.

– Остаётся.

– Тогда в чём мы спорим?

Дед поднял на меня взгляд.

– Ты потребовал права отвечать за себя. Я всё это время пытался дать тебе другое. Место под крышей, своё слово перед Советом, защиту от тех, кто захочет назвать тебя чужим. Ты решил, что такая защита снова делает тебя мальчиком, которого можно отставить в сторону, пока взрослые разговаривают.

– Сегодня именно так и вышло.

– Вышло, – повторил он и медленно кивнул. – Значит, пришла пора перестать делать вид, будто одно можно удержать без другого.

Рэн оттолкнулся от стены.

– Отец, к чему ты ведёшь?

Дед повернулся к нему.

– Он хочет отвечать сам.

– Аррен истощён, едва держится на ногах, и понятия не имеет, как Вейр поведёт разговор перед семью родами. Там считают не искренность, отец. Там считают слово против слова, и Вейр начнёт как раз с того места, где Аррен слабее всего.

– Научится.

Отец сделал шаг от очага.

– Совет послезавтра. Ты собирался говорить за признание внука своим, отвечать по обету и объяснять сбор у кромки. Без твоего слова Вейр разберёт его прежде, чем мальчишка поймёт, какой вопрос ему задали. Первого же острого вопроса Вейра он не поймет.

– Тогда поймёт второй.

– Второго ему могут не задать.

Дед посмотрел на Рэна устало.

– Ты слишком долго жил при Троне, сын. Там человеку и правда могут не задать второго вопроса. Здесь пока говорят по кругу.

– Вейр и круг умеет замкнуть вокруг чужой шеи цепь.

– Умеет. Пусть Аррен сам увидит и получит опыт.

Рэн помолчал, и его голос, когда он снова заговорил, стал суше обычного.

– Я боюсь именно этого, отец. Ты снимаешь с него защиту зза сутки до того часа, когда она понадобится больше всего.

Я перевёл взгляд с одного на другого. Холод внутри вернулся, хотя теперь сидел выше, возле самого горла.

– Дед, говори прямо.

Он не ответил сразу. Живая рука легла на чёрный камень целиком, закрыв белую выемку.

– Второй камень касается моего приказа, – сказал старик. – За ним я отвечу сам. До рассвета пошлю Вейру слово. Тройную меру корня Каменной Жиле отдадим, когда сбор вернётся. Одного человека с первого весеннего выхода сниму. За нарушение кромки расплатится глава, который его допустил.

– А сильная скорлупа? – спросил Рэн.

– Право первой очереди уступлю. В нашем доме сейчас действительно хватает крыльев, даже если часть из них стоит здесь гостем.

Отец резко втянул воздух.

– Ты отдаёшь Ветряным лучшую кладку из-за одного ночного срыва?

– Из-за моего приказа поднять звено без слова хранителя.

– Ты сам решил не принимать эту сделку.

– Тогда я собирался нести оба камня за внука.

Он произнёс последнее слово сухо. Потом повернулся ко мне.

– Теперь понесу только свой.

Смысл дошёл сразу, хотя несколько мгновений я всё равно сидел, ожидая продолжения.

– Первый камень останется, – сказал я.

– Останется, – подтвердил дед и провёл пальцем по белой выемке камня, будто хотел стереть с неё что-то, чего стереть уже было нельзя. – Тем же, каким лежал.

– Тот, которым оспорили моё возвращение.

– Да.

– И перед Советом ты больше не станешь говорить за меня.

Дед убрал ладонь с камня.

– Я подтвержу то, что видел собственными глазами. Скажу, как встретил тебя в Ясной Степи. Скажу, что признал своей кровью и впустил под крышу. Врать ради тебя не стану. Твои поступки объяснять тоже не буду. На вопросы о трёх нитях, Клане и том, кем ты вернулся, ответишь сам.

Рэн подошёл к столу так быстро, что полы рубахи качнулись возле колен.

– Ты понимаешь, что делаешь? Первый камень ударит и по тебе. Вейр докажет, что старшинство Громовых держится на человеке, чьё решение сам Очаг уже перестал защищать.

– Пусть доказывает.

– Белое Крыло ещё можно поднять. Я договорюсь.

Что-то в его голосе заставило меня посмотреть внимательнее. Рэн сказал это слишком уверенно, словно разговор уже начался и требовалось только довести его до конца. Впрочем, сейчас сил разбирать отцовские тайны не осталось.

Дед качнул головой.

– Поднимать роды за спиной Аррена больше не станем. Он сказал, что место за столом ему безразлично. На совете получит возможность объяснить семи старшим, какое место ему всё-таки нужно.

– Это обида, отец.

Дед не ответил сразу. Опустил взгляд на чёрный камень, провёл по нему костяным пальцем, будто проверял, не сдвинулся ли за разговор, и только потом снова поднял глаза.

– Возможно, – сказал он. Голос вышел ровным, только челюсть на мгновение напряглась, как у человека, который сказал вслух то, что предпочёл бы оставить при себе.

Рэн замолчал, и я тоже. Дед явно не прятал решение за мудростью. В нём действительно была обида. Я ударил по дому, который он пытался вернуть мне, и старик теперь отпускал руку. Возможно, рассчитывал, что без неё я наконец почувствую вес собственных слов. Пожалуй, так и было.

– А Саар-Грай? – спросил я.

Дед прикрыл глаза. Вопроса он ждал, это стало понятно по тому, как медленно выдохнул.

– Его Вейру не отдам.

– Сделка шла целиком.

– Значит, целиком Вейр её не получит. За кромку расплачусь тем, что принадлежит Громовому Очагу. Скорлупой и долей выхода я вправе распорядиться. Потерянный грозовой принадлежит своей памяти. Его судьбу Совет услышит отдельно.

Рэн посмотрел на отца исподлобья.

– Тогда Вейр может оставить второй камень.

– Может. Я предложу ему возмещение по порядку кромки. Его третье требование касается другого дела, и пусть попробует связать их перед всем Кругом. Саар-Грая приведут к Совету, как решили. Если зверь сам встанет рядом с Арреном, люди это увидят. Если останется у ворот, увидят и это.

Я медленно выдохнул. Значит, разговор о Хан-Рахе дед всё-таки не перечеркнул. Не отдал чужого дракона, чтобы удобнее наказать внука. От этого решение не стало мягче, но хотя бы сохранило какую-то меру.

– Ты отказываешься защищать меня из-за сказанного сейчас? – спросил я.

Дед долго смотрел на меня. В его лице опять появилось то, что было во время просьбы о прощении, только теперь рядом с болью держалась усталость.

– Из-за сказанного и из-за того, что было до него. Я два дня закрывал тебя собственным словом. Отвечал за твой голос, твои поступки, за каждый твой шаг по этому дому. Ты принял эту защиту, пока она помогала, а когда она встала поперёк твоего решения, назвал её запором. Возможно, справедливо назвал. Значит, дальше она тебе мешает.

– Можно было спросить меня.

– Сейчас спрашиваю. Хочешь, чтобы послезавтра я снова говорил за тебя?

Ответ застрял. После всей речи сказать «да» означало бы сразу полезть обратно под то плечо, от которого я только что оттолкнулся. Сказать «нет» было тревожно. Вейр знал обычаи лучше меня, Пряха держала свой вопрос, а пять старших наверняка пришли бы каждый со своим вопросом. К тому же первый камень касался вещи, которую я сам до конца не мог объяснить

Дед ждал.

– Я хочу, чтобы ты сказал правду о том, что видел, – произнёс я. – Остальное скажу сам.

Рэн шумно выдохнул и отвернулся к огню. Дед кивнул, словно услышал именно то, чего добивался, хотя радости на лице не появилось.

– Так и будет.

Мы посмотрели друг на друга. Вроде бы стало ясно, хотя легче уже не было. Дед признал свою вину и тут же отступил от меня там, где его поддержка была нужнее всего. В одном человеке это почему-то помещалось без всякого труда. Наверное, люди вообще редко менялись целиком. Старик сумел увидеть прошлую жестокость, а нынешняя всё ещё казалась ему ценой взрослого слова.

Рэн снова повернулся к столу.

– Я этого решения не поддерживаю.

– Услышал, – сказал дед.

– Аррен не готов к Совету.

– Тогда подготовь его, – ответил старик, и в голосе неожиданно прорезалась прежняя жёсткость, та самая, с которой он тридцать лет вёл Очаг. – Ты ведь хотел учить сына, вот и учи, сутки длинные.

Отец замер. По лицу прошла короткая тень раздражения, затем исчезла.

– Осталось мало времени.

– Значит, не трать его на спор со мной. Каждое слово, что ты потратишь тут, за столом, внуку могло бы пригодиться там, перед Кругом.

Рэн посмотрел на меня. В его взгляде не было прежнего давления, зато появился холодный расчёт. Он уже, видимо, разбирал будущий Совет на вопросы и ответы, прикидывал, где Вейр поставит ловушку и сколько раз я успею в неё наступить. Эта помощь тоже могла оказаться очередной дверью с засовом.

– Потом поспишь столько, сколько позволит ночь. Завтра поговорим о Совете.

Я чуть не усмехнулся. Даже после всего он умудрился выдать подготовку как приказ. Ладно. На эту ночь у меня действительно оставалось мало сил, и спорить с телом было бессмысленно.

– Поговорим, – ответил я. – Если я сочту это нужным мне.

У Рэна снова напряглась челюсть, и он с мгновение просто смотрел на меня, будто взвешивал, стоит ли вообще отвечать.

Дед поднял живую руку.

– Хватит. Сухарю нужен корень, люди лежат у седловины, Кайр за стеной всё ещё не открыл глаза. Ваше упрямство до утра никуда не денется.

Он придвинул чёрный камень к себе и накрыл ладонью.

– Я пошлю к Вейру сейчас. Предложу плату за кромку. Если заберёт второй камень, одним вопросом послезавтра станет меньше. Если оставит, отвечу перед Кругом. За первый отвечаешь ты, Аррен. Моё слово рядом прозвучит один раз, когда меня спросят о Ясной Степи. Дальше защищай себя сам.

Последние слова он произнёс спокойно. Я взял чашу. На дне оставалось несколько глотков, совсем холодных. Выпил всё разом, почувствовал горечь на языке и поставил пустую посуду перед собой.

– Хорошо.

До этого я держался на злости, на усталости и на простом облегчении от сказанного. Теперь злость понемногу уходила, а за ней открывался Совет Семи, Вейр со своей Песнью, ясные глаза Пряхи и вопрос, который она приберегла именно для людей. Дед больше не собирался заслонять меня своим старшинством. Я сам этого потребовал, пусть другими словами.

И всё-таки назад ничего забирать не хотелось.

Дед позвал Айру. Хранительница появилась из бокового прохода почти сразу; видимо, далеко не уходила. Она остановилась у двери, посмотрела сперва на старика, затем на чёрный камень возле его руки. По одному этому взгляду стало ясно: часть разговора она услышала через стену или догадалась сама.

– Пошли человека к Вейру, – распорядился дед. – Передай: Громовой Очаг готов возместить нарушение кромки тройной мерой и уступить место на первом весеннем выходе. Право на сильную скорлупу до следующего Круга тоже снимаю. Саар-Грай в сделку не входит. По нему Совет услышит зверя.

– Полночь давно прошла, – заметила Айра. – Вейр обещал забрать камень до неё, если Громовые согласятся. Дешёвый выход мы уже упустили, он непременно припомнит время.

– Пусть припоминает, – сказал дед. – Дороже мы всё равно не отдадим. И пошли ещё человека за отцом Орхана – пусть придёт до света.

Айра молча кивнула, но тут же поджала губы.

– А первый камень?

Дед посмотрел на меня.

– Первый внук понесёт сам.

Хранительница медленно перевела взгляд на моё лицо. Я ожидал возражения. Она только подошла, забрала пустую чашу и потрогала её дно пальцами.

– Холодный выпил, – проворчала она. – Дождаться меня трудно было?

Айра поставила чашу на поднос. Возле выхода она задержалась, но больше ничего не сказала и закрыла дверь мягче обычного.

Дед поднялся из кресла. Делал он это медленно, опираясь живой рукой о край стола. Когда выпрямился, взгляд его на мгновение ушёл к именам на стене.

– Сегодня я попросил у тебя прощения, Аррен. Ответа ждать не стану. Такие долги быстро не закрываются.

Я кивнул, не найдя, что тут вообще можно ответить.

– А послезавтра, – продолжил он, – ты встанешь перед семью родами и скажешь то, что считаешь правдой. Только помни: после правды тоже приходится жить.

Он вышел следом за Айрой, оставив чёрный камень на Столе Крыла.

Мы с Рэном остались вдвоём. Отец смотрел на дверь, за которой исчез дед. Потом подошёл к столу и остановился напротив меня.

– Ты получил, чего хотел, – произнёс он.

Я провёл большим пальцем по влажному следу от чаши.

– Нет. Я хотел, чтобы меня услышали.

– Тебя услышали.

Рэн взял чёрный камень, перевернул его руной раскрытой ладони вверх и снова положил на гранит.

– Теперь готовься отвечать. Вейр начнёт с твоей крови, затем перейдёт к скорлупе. Пряха задаст свой вопрос тогда, когда твой ответ принесёт больше всего вреда. Я уже прикинул этот разговор и так, и эдак, и почти всегда выходит одно и то же: без опоры ты продержишься на двух вопросах, а Вейр приготовил семь. Если ты сумеешь перестать злиться на сам факт помощи, я покажу тебе, как они построят разговор.

– Помощь я принимаю. Мою жизнь в придачу к ней не отдам.

Отец посмотрел на меня долго.

– Посмотрим, сумеешь ли ты удержать эту разницу.

Он уже повернулся к двери, но у порога всё же остановился.

– Про то, как ты провёл чужую память через своего дракона, спрошу после Совета, – сказал он, не оборачиваясь. – В имперском Гнезде такому не учат.

Он направился к двери. Я остался за столом один, рядом с камнем сомнения. За стеной снова позвал Кайров грозовой, и на этот раз из малой комнаты донёсся какой-то звук. Тихий, хриплый, короткий. Возможно, Кайр выдохнул громче прежнего.

Я положил ладонь на холодный сланец.

Защиты деда больше не было. Странно, но вместе со страхом пришло ещё одно чувство, почти спокойное. На совете мне не придётся угадывать, какую часть моей правды старшие сочтут удобной и произнесут за меня. Придётся, видимо, говорить самому, как получится, и будь что будет. И все это в том случае, если я вообще останусь по итогу в этом месте.