Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Кремень вытянула сухие руки к чаше и принялась ощупывать её край кончиками пальцев. Только теперь я понял, зачем слепая старуха с утра уселась у самого центра: считать камешки предстояло ей, на ощупь. Светлый от тёмного она, наверное, отличала по какой-нибудь гладкости. Возле белой выемки моего камня темнела пустая влажная отметина – место второго, который Вейр уже унёс. За нарушение кромки дом расплатился. Остался я.

Я обернулся к деду и больше не стал делать вид, что мне это не нужно. Костяные пальцы лежали поверх живых, сцепленных так крепко, что кожа побелела. Рэн стоял за его плечом и следил за человеком с голосовыми камнями. Ясень смотрел в землю. С нижнего уступа донёсся короткий гул Шаэ-Рааха, однако здесь никто даже головы не повернул.

Я пришёл отвечать и ответил на всё, что мог. Рассказал, как драконы уходили со мной, показал цену спасения Сухаря, назвал опасность на северной дороге. Теперь старшие держали в руках камни и кажется боялись, что я уведу их собственных зверей. Поправлять сказанное было поздно. Вопросы кончились, Ивва уже раздала камни, и по порядку Круга моя очередь говорить прошла.

Под курткой хрустнула промасленная ткань. Я опустил ладонь на чехол и нащупал сквозь кожу край свитка, затем твёрдую связку бирок. Полная строка Песни Начала всё ещё лежала там. Вместе с решениями, которые годами принимали без неё.

Ночью отец сказал, что этой кожей я могу начать войну, и потому всё утро я прятал её под курткой. Теперь выходило, что без неё Круг просто опустит камешки в чашу, и война всё равно начнётся, только уже из-за Сухаря и по слову Вейра. Пусть уж лучше старшие сначала услышат, по какой половине строки их детей годами отдавали за камень.

Я подвинул скамью, освобождая ногам место, поднял руку, прося у Иввы слова, и другой рукой начал расстёгивать куртку.

Глава 10

– Вопросы закончились, Ивва, – произнёс Вейр, пока я возился с верхней застёжкой. – Наследника выслушали. Каждому дали спросить, что он хотел, даже Серая получила своё. Камни уже на руках. Если ответчик после каждого круга вопросов станет снова тянуть руку, потому что ему показалось, будто он чего-то недосказал, мы тут до следующей зимы просидим.

Он говорил, глядя на женщину у чаши, а я продолжал держать поднятую руку, хотя плечо уже начинало ныть. У Сквора кулак лежал на колене, большим пальцем вниз. Гарм-Соль вертел что-то между ладонями, потом тоже сжал пальцы. Я попробовал представить, какой камешек каждый из них выбрал, и тут же бросил: по таким лицам можно было с одинаковым успехом гадать о погоде. Ивва медлила.

Кремень хлопнула сухой ладонью по краю чаши. Удар вышел неожиданно звонким для такой маленькой руки, и разговоры за внешним кольцом оборвались на полуслове. Старуха выпрямилась, насколько позволяла сгорбленная спина, и повернула белые глаза в сторону Вейра, так точно, будто видела его лучше всех нас.

– Свидетеля зовут, пока первый голос не лёг, – сказала она громко, на всю площадку, и скрип в её голосе стал похож на треск льда под ногой. – Так на Круге было, когда твой дед ещё без штанов по гребню бегал, Вейр. Камни у всех в кулаках, в чаше у меня пусто, я пальцами слышу. Поторопился ты. Ивва, скажешь, что старуха путает?

Ивва ответила не сразу. Она посмотрела на кулаки старших, в которых так и лежали невыпущенные камни, потом на пустое дно чаши и медленно, с явной неохотой, будто ей не нравилось, что это правило вспомнила не она, покачала головой.

– Не путаешь, – сказала она негромко. – Так и есть. Пока в чаше ни одного голоса, свидетеля назвать можно.

– То-то, – удовлетворённо проскрипела Кремень и снова опустила пальцы на край чаши. – Наследник, кого звать будешь?

Про такое правило я не знал. Похоже, здесь, как в любой конторе, порядок лучше всех помнил тот, кто дольше всех в ней просидел, и сейчас это была слепая старуха у моих ног. Я опустил руку и наконец освободил застёжку. Чехол зацепился ремешком за ворот; пришлось пригнуть голову, чтобы стянуть его через плечо, и платок матери съехал к подбородку. Со стороны Соляного Уступа коротко хмыкнули. Я прижал чехол к животу, переждал, пока пальцы перестанут мелко дёргаться, и вытащил край промасленной ткани.

– Человека, который встанет и скажет за меня, у меня нет, – сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. – Есть запись. Кожа из хранилища нашего дома, «Песни первого крыла». Ночью мы читали её вчетвером, с дедом, отцом и Кремень. В той строке, которую Вейр пел утром, есть продолжение – я прошу сначала выслушать её.

Несколько мгновений никто не отвечал. Потом за внешним кольцом зашептались, и слово «кожа» поползло от одних губ к другим, как ползёт по толпе новость, которую никто толком не расслышал. Сквор наклонился к своему человеку и что-то спросил, не сводя глаз с моих рук. Гарм-Соль приподнял брови, отчего его лицо в меху стало похоже на удивлённую сову. Вельда посмотрела на Ивву, потом за моё плечо, туда, где стоял отец. Вейр единственный из всех не шевельнулся, только положил ладонь на колено поверх другой.

– Кожу, значит, принёс, – заметила Ивва, приглядываясь к моим рукам. – У кожи хозяин есть, и сидит он здесь, у своего камня. Старший Громовых, это из твоего дома?

Дед ответил за моей спиной, и от его ровного голоса стало чуть легче удерживать свёрток. Он назвал хранилище, сказал, на какой полке лежала кожа, и добавил, что позволил мне вынести её на Круг. Ивва дождалась, пока он закончит, затем повернулась к старшим и велела оставить голосовые камни при себе.

– Утром мы договорились, что свидетель должен быть назван, – сказала она. – Сейчас его назвали. Дадим прочесть, потом решим, что с услышанным делать. Аррен, только читай то место, ради которого поднял руку. Всю Песню мы сегодня уже выслушали по частям.

Я не сразу сообразил, что произошло. Свидетеля я представлял так, как привык в прежней жизни: человек, который пришёл и рассказал, что видел. Здесь, похоже, свидетелем считалось всё, за что кто-то готов ответить своим именем, хоть старая кожа, хоть костяная бирка. Утром Ивва отвела слово Вейра как раз потому, что за ним никто не стоял. За моей кожей стоял дед, и этого ей хватило.

Ветер подхватил свободный конец ткани и шлёпнул им по сапогу. Я попытался одновременно придержать его и развернуть кожу, свёрток скользнул по коленям, и я поймал его у земли. От резкого наклона в груди неприятно толкнулось. За спиной кто-то выдохнул сквозь зубы. Хотелось повернуться и сказать, что я держу, ничего с их древней кожей не случится, однако воздуха едва хватало на чтение. Я уложил ткань под свиток, придавил край локтем и нашёл мелкие знаки внизу.

Ночью при лампе они казались отчётливее. Теперь дневной свет ложился сбоку на засаленную поверхность, и часть черточек терялась в блеске. Я наклонил кожу к себе. Палец остановился у знакомого завитка, память мальчика подсказала звучание, и первые слова вышли почти свободно, с той протяжной гласной, которой в обычной речи я никогда не пользовался. Дальше попалось старое окончание. Я повторил его, услышал собственную ошибку и начал с предыдущего слова.

– А кто и в третью тишину слышит Поле, тому четвёртая скорлупа и пятая, если Поле его увидит при старших.

На последних словах голос сел. Я сглотнул, разглядывая строку, словно там могло появиться ещё что-нибудь, что объясняло бы, почему никто вокруг даже не шевельнулся. Кремень сидела со склонённой головой. Сквор смотрел на кожу у меня на коленях; со своего места он, конечно, различал только её край.

Тогда я посмотрел на Вейра. Он сидел так же, как весь день, руки на колене, коса ровно лежит на груди, и лицо оставалось спокойным, как вытертый ветром камень. Только опущенное веко дрогнуло и приподнялось, а здоровый глаз на миг сузился, будто старший прицелился в кожу у меня на коленях. Длилось это не дольше секунды. Потом взгляд снова стал вежливым и скучающим. Мне показалось, что строку он узнал раньше, чем я её дочитал, хотя проверить это было нечем, и я вполне мог принять за узнавание обычную досаду.

– Окончание у тебя хромает, наследник, – негромко заметил Вейр, и в голосе слышалось почти сочувствие. – Мальчишкой ты эти знаки знал, дед твой хвалился на весь уступ. Видно, у Мясников старую мову забывают первой. Ничего, дело наживное. Ты только скажи Кругу, сам сейчас читаешь или повторяешь то, что тебе ночью над этой кожей начитали? Разница есть. Своё слово человек держит крепко, а заученное роняет на первом же окончании.

Уши вспыхнули раньше, чем я успел хоть что-нибудь подумать. Это были уши мальчика: так у него горели уши, когда кто-нибудь из старших при всех поправлял его за столом, и тело помнило это куда лучше, чем старую мову.

Я дал жару схлынуть и только потом разобрал, что именно сделал Вейр. Одной фразой он напомнил старшим, где я провёл последние месяцы, и заодно подсунул им мысль, что строку мне вложили в рот дед с отцом. Если сейчас кинусь объяснять, что читаю сам, буду выглядеть оправдывающимся мальчишкой, а этого он и ждал. Лучше было просто прочесть строку ещё раз, медленно, выговаривая каждое окончание так, чтобы уронить было нечего. Я поднял кожу чуть выше, выпрямил спину и набрал воздуха, когда рядом заскрипел голос Кремень, потянул знакомый звук и вдруг выровнялся в напев.

Старуха пела, положив ладонь на камень возле чаши. В первом колене мелодии было что-то давно слышанное, ещё из того возраста, когда слова песни запоминаешь плохо, зато можешь мычать её себе под нос, пока возишься в снегу. У Иввы приоткрылись губы. Она провела языком по нижней, поймала движение моего взгляда и продолжила слушать. Поначалу её голос звучал так же, как всегда, старым и треснутым, как сухая ветка на ветру, и я даже успел испугаться, что сейчас над ней тоже кто-нибудь хмыкнет.

Потом трещина из голоса ушла. Звук стал низким и ровным, он шёл откуда-то из самой груди старухи, и на долгих гласных в нём появлялось дрожание, похожее на гул, которым Кар-Рох вечерами отвечал другим зверям. Красивым это пение назвать было трудно, если мерить тем, что слышал в прежней жизни, и всё же оно было красивым, по-своему, как бывает красив ветер в ущелье или треск старого льда.

По рукам у меня побежали мурашки, поднялись к затылку, и где-то под рёбрами шевельнулось то, чему я не знал имени. Оно узнавало эту песню раньше меня и раньше мальчика, будто её пели ещё тем, кто жил на этой горе за много поколений до нас. Кремень дотянула до третьей тишины, задержала звук так долго, что я перестал дышать вместе с ней, и повела дальше, в ту строку, которую я только что прочитал. Слова ложились на мелодию так легко, словно всегда в ней и лежали, просто их долго никто не доставал.

За внешним кольцом её подхватил старческий мужской голос. Хватило его на последнее слово, после которого кто-то кашлянул и прошуршал мехом. Сквор поднял голову к людям своего очага. Я смотрел на Ивву: её пальцы двигались у вышитой волны на рукаве в такт ещё звучавшей песне. Мотив явно она узнала. Может, помнила и продолжение, когда-то слышанное, только спросить сейчас было неудобно.

Кремень закончила и потёрла горло костяшкой пальца.

– Воды потом дай, Айра, – попросила она, оборачиваясь куда-то за меня. – На ветру у меня горло садится.

Вейр поднялся со своего камня. Пока он стоял ко мне боком, длинная коса закрывала часть лица, и я видел только движение тонких губ. Он подождал, пока стихнут разговоры за кругом, и обвёл сидящих долгим взглядом.

– Громовые нашли её у себя ночью, – сказал он ровно. – Утром она понадобилась их наследнику. Кожа старая, спорить не стану, и что в Песне Начала есть строки, которых на Круге не поют, тоже спорить не стану. Я спрошу другое. Кто из вас, старшие, держал эту кожу в руках до сегодняшнего утра? Кто видел её хоть раз, кроме самих Громовых?

Никто не ответил. Сквор посмотрел на Торвина, Торвин на свои колени. Гарм-Соль шевельнул плечом в меху. Ивва молчала тоже, и я догадался почему: за костяную дверь нашего хранилища чужих не пускали, туда и мальчика-то пускали только потому, что он сам находил дорогу. Тишина тянулась, и с каждым мгновением кожа у меня на коленях всё больше походила на семейную вещь, которую вынесли на общий стол в самый удобный для хозяев день.

– Я говорила, – ответила Кремень с досадой, словно он нарочно пропустил её песню мимо ушей. – Когда мальчик третью тишину получил, я в Громовом доме сидела. Сказала тогда при всех: в старой коже строка длиннее, чем её на Круге поют. Мне ответили, что старуха сказки с обрядом мешает.

– Знаю, Кремень, что ты в чужих домах много чего говоришь, – спокойно отозвался Вейр и даже слегка наклонил голову в её сторону. – Уважение к твоей памяти у Круга давнее, я его не трогаю. Только послушайте, старшие, как это выходит. Строку, которую Круг двадцать зим слышал одной, сегодня нам достают из сундука одного дома. И достают ровно в тот день, когда этому дому нужно оставить у себя наследника, а приносит её внук старшего, чьё слово как раз и оспорено. Я никого во лжи не виню. Пусть каждый очаг сам прикинет, хватит ли ему кожи из чужого сундука, чтобы переделывать то, что Круг двадцать лет слышал своими ушами.

Он сел. Смотревшие на старуху снова повернулись ко мне, и я вдруг очень ясно почувствовал, как далеко от моей скамьи стоят остальные камни. Можно было подать свиток Ивве, пусть все увидят, как засалился край, по которому поколениями водили пальцами. Вряд ли это помогло бы. В том, что кожа старая, Вейр и сам не сомневался. Он спрашивал, чья она, и тут ответить мне было нечего: кожа лежала в нашем сундуке и пришла сюда в моих руках. Чтобы старшие поверили записи, нужна была такая, какая лежит и у них самих.

Я вынул бирки. Шнурок туго врезался между пальцами, кость стукнула о край чаши, и Кремень подставила ладонь, придерживая связку, пока я освобождал узел.

– Эти записи можно сверить, – сказал я. – Копии решений Круга есть у каждого очага. Дед вчера показал, как они хранятся. Здесь имена тех, кого провели за камень после третьей тишины. На бирках можно прочитать, по какому слову им закрыли старшую тропу.

Ивва протянула руку. Я подал ближайшую бирку, и она медленно повернула её в пальцах, подставляя знаки свету. Короткая волнистая черта на кости легла рядом с такой же на её рукаве. Старшая провела большим пальцем по вырезанному имени и отдала бирку своему человеку. Тот понёс её вдоль круга, от камня к камню, и старшие наклонялись к кости, не разжимая кулаков с голосовыми камнями.

– Решение наше, – произнесла она. – Свою копию подниму. Читай остальные, Аррен, только дай людям услышать имя до следующего.

Первым мне попался Бран из Каменной Жилы.

Я прочёл формулу о третьей тишине, перевернул кость и назвал первый подтверждающий знак. Три косые черты.

Торвин перестал разглаживать мех на колене. Поначалу я принял это за внимание к записи, но старик сидел так неподвижно, что на следующем имени я невольно снова посмотрел на него. Мила, тоже Каменная Жила. Бирка была моложе первой, желтизна ещё не добралась до середины, и это почему-то заставило меня представить девушку, которая стояла у камня предков и слушала взрослых.

Я видел, как таких привозили в Клан. Вспомнился тесный проход у бараков, где приходилось отступать к стене, пропуская человека выше тебя по положению, и лицо Тилы, когда она училась угадывать настроение по шагам за дверью.

Я сбился, сглотнул и повторил имя Милы. Где она сейчас, я понятия не имел. Может, живёт где-нибудь под другой крышей и давно перестала вспоминать скорлупу. А может, не пережила и первой зимы, в Клане таких хоронили за бараками без всяких песен. Я выбрал думать первое, потому что иначе дальше читать бы не смог.

Бирки постепенно легли передо мной веером. У одной был надломлен угол, другую так затёрли руками, что родовой знак пришлось поворачивать к свету. Люди слушали имена. Женщина за спиной Вельды наклонилась к ней, что-то сказала в самое ухо, и Вельда коротко кивнула, продолжая смотреть на кость. На каждой записи, до которой я дошёл, первыми стояли Ветряные.

Я замолчал, наткнувшись пальцем на чёрный коготь. Знак деда стоял вторым почти на каждой бирке, которую я уже прочёл. До сих пор я называл только первый знак, три черты, и никто не спросил про второй.

Можно было так и продолжать: люди слушали имена, и порядок знаков вряд ли кто-то стал бы разглядывать. Или сказать про коготь потом, скороговоркой, когда старшие уже заговорят между собой и никто не расслышит. Я поймал себя на том, что уже всерьёз прикидываю, в какой момент правда про деда прозвучит тише всего, и мне стало противно.

– За тремя чертами на многих стоит коготь нашего дома, – сказал я, стараясь говорить так же громко. – Дед подтвердил эти решения. На моей бирке тоже.

Сзади заскрипел мех. Я повернул голову и увидел, как дед поднимается с расстеленного на нашем камне меха. Вставал он долго, опираясь живой рукой о край камня, потом шагнул вперёд, к самому краю круга, и выпрямился во весь рост. Живая рука висела вдоль тела, костяную он придерживал у пояса. На меня старик посмотрел коротко, затем перевёл глаза к Торвину.

– Мои знаки, – произнёс он. – Я ставил. Вейр пел строку, Круг слушал, потом каждый говорил своё. Я соглашался и оставлял коготь. Кожу открыл вчера, когда сын сказал, что спорить надо записью, а память оставить при себе. До вчерашнего дня мне хватало того, что помнил с голоса.

Торвин пошевелился, опустил глаза на свои ладони. За внешним кольцом заговорили сразу в нескольких местах, и Ивве пришлось поднять руку, чтобы разговор стих.

Дед постоял ещё немного, потом вернулся к нашему камню и опустился на мех, костяную руку положил поверх живой, как утром.

Я повернулся обратно, чувствуя, как под курткой прилипла к спине рубаха. Это я поднял его с камня. Стоило мне назвать коготь, и старику пришлось при семи очагах сказать, что годами ставил свой знак под чужими детьми, ни разу не заглянув в собственную кожу. Причём сказать это ему пришлось в лицо Торвину, соседу, чьи дети ушли за камень и под его знаком тоже. Дед сам дал мне связку и ночью в хранилище знал, что в ней лежит. Только ночью это было между нами, а сейчас его вину услышали все семь очагов, и вытащил её на свет я, его внук.

Старика было жалко до боли в горле, и одновременно я видел, что слова Вейра про семейный сундук рассыпались: ради выгоды никто не приносит на Круг запись, которая бьёт по его же старшему.

Светлая бирка с моим именем оставалась в ладони. За то время, пока я её держал, кость успела согреться. Я положил её последней, ближе к чаше, рядом с чёрным сланцем Вейра.

– Здесь записано, почему закрыли мою тропу, – сказал я. – Третья тишина. В коже есть право для того, кто после неё слышит Поле. Вчера я прочёл его впервые. И у меня вопрос к Кругу: когда решали эти дела, кто спрашивал отвергнутых о Поле? Где записывали их ответы?

Вейр чуть повернул голову. Я увидел это движение и добавил прежде, чем он успел заговорить:

– Ветряные держат напев, твои черты стоят первыми. Двадцать с лишним лет Круг слушает тебя. Почему продолжение сегодня пришлось петь Кремень? По какому праву людей отдавали за камень, если в Песне оставалась дорога, о которой им даже не говорили?

На последнем слове мне опять пришлось добрать воздух. Я злился на собственную грудь, на то, что вопрос, который носил всю ночь, выходил с такими паузами. Однако Вейр молчал. Он посмотрел на лежавшие передо мной бирки, затем за моё плечо, к деду, и за это время Торвин успел подняться.

Мех соскользнул с колен старшего Жилы, его подхватил человек за спиной. Торвин словно забыл о нём. Он смотрел на одну из костяных пластинок и долго двигал челюстью, прежде чем заговорить.

– Бран – мой сын, – сказал он глухо. – Копия у меня над сундуком висит. Каждый раз, когда крышку поднимаю, рукой задеваю. Знак мой на ней тоже есть. Я его ставил, Вейр. Ты помнишь, что я тогда спрашивал? Можно ли подождать ещё зиму. Ты мне Песню пропел. До пустого места во главе крыла. На том и закончил.

Вейр расправил ладонь на колене. Торвин дождался его взгляда и продолжил тем же медленным голосом:

– Сейчас я хочу услышать остальное. При мне. И хочу знать, почему тогда этого не услышал.

Сквор повернулся к Ивве; бирку её очага уже принесли обратно, и она держала её в опущенной руке.

У Вельды сошла с лица прежняя придирчивая внимательность. Она смотрела на Торвина, чуть подавшись вперёд. Я почувствовал облегчение, такое сильное, что несколько мгновений просто сидел и дышал. Получилось. Они заговорили об этом сами, теперь Вейру придётся ответить, и я успел представить, как он всё-таки наклонится к чаше и уберёт сланец.

– А сколько решений придётся поднимать? – спросил Гарм-Соль из своего меха. – Весь счёт за эти зимы? Где теперь те, чьи бирки тут лежат, кто их найдёт? Кто в Кланах сгинул, кто на чужих уступах семью завёл. Всех назад звать? А кто позовёт, тот и место им у огня давай, и скорлупу четвёртую. Скорлупы на весь этот веер у Когтя нет, я считал. И долю за всё это с кого брать будем?

У Торвина напряглась шея.

– Сына сперва найду, Гарм, – ответил он, не поворачивая головы. – Милу искать уже не надо. Сестры моей дочь. Через год после камня торговец солью привёз весть из Клана на юге: хоронили там девку с наших уступов, имя назвали её. Где хоронили и отчего умерла, торговец и сам не знал. С долями после разберусь.

Я нашёл в веере её бирку, ту самую, на которой желтизна ещё не добралась до середины. Когда я читал имя, у меня было два варианта, и я нарочно взял тот, где она жива. Теперь Торвин сказал второй, сказал почти между делом, как говорят о вещах, давно переваренных внутри. То самое «за бараками без всяких песен», которое я отодвинул, чтобы читать дальше, оказалось правдой.

Я перевернул бирку знаками вниз и некоторое время не мог заставить себя поднять глаза на старика.

Человек с тремя чертами на куртке шагнул ближе к Вейру. Я заметил у него на поясе короткую рукоять и ладонь, которая легла совсем рядом. Второй Ветряной за его плечом перестал разговаривать с соседом. Вроде ничего особенного, люди поправили ремни, на ветру стоять холодно. Только Рэн за моей спиной тоже переменил положение, и я услышал, как скрипнула подошва по скале.

Ночью отец предупреждал, что за такую кожу здесь хватаются за ножи. Тогда это звучало как преувеличение осторожного человека, а сейчас я смотрел на ладонь у рукояти. Слова уже были сказаны. Торвин стоял и ждал ответа про сына, а я сидел перед ним со связкой костей и вдруг понял, что сейчас совершенно не представляю, как закончить начатый разговор.

Хотелось, чтобы Вейр признал строку, чтобы старшие согласились с правом, которое в ней оставалось, и чтобы каждый вернулся к своим людям. Люди же смотрели друг на друга через имена, вырезанные на старой кости, и у них за этими именами стояло всё, чего я ещё не знал.

Вейр, сидевший на своём камне с тех пор, как ответил Кремень, снова поднялся, без спешки, оправив косу на плече. Человек за ним чуть отступил.

– Брана помню, – ответил старший, и голос у него стал тише и мягче, чем со мной. – И просьбу твою помню, Торвин, ты тогда у этого самого камня стоял. И строку, которую сейчас допела Кремень, я знаю, прятать не стану. Мне её дядя показывал, когда учил напеву, и сказал то же, что до него говорили другие. Это слова про старые времена, когда люди ещё ходили в Поле без Нити. С тех пор после третьей тишины в Поле у Когтя никто не входил. Ни твой сын, ни Мила, ни кто другой из этих бирок. Вот я и пел Кругу ту часть, которая к ним относилась, а мёртвое оставлял лежать. Скажи мне, Торвин, и вы все скажите, кто из ваших детей после третьей тишины слышал Поле? Назовите мне хоть одного. Назовёте, и я перед тем очагом виноват, отвечу при всех.

Торвин промолчал. Он долго смотрел на бирку сына, и я видел, что ответить ему нечем: слышал ли Бран Поле, никто тогда не спрашивал, а теперь спросить было уже не у кого.

Остальные старшие тоже молчали. Вейр вывернул вопрос так, что отвечать теперь приходилось им: докажите, что хоть один из ваших был тем, про кого строка. И доказать этого никто не мог.

Вейр дал тишине постоять ровно столько, чтобы её услышали все, и медленно перевёл взгляд на меня.

– Двадцать зим эта строка лежала без дела, – сказал он, и теперь обращался уже ко всему кругу, хотя смотрел на меня. – Не было в Когте ни одного человека, про кого она написана. А сегодня, выходит, такой сидит у чаши. Наследник Громовых нам строку прочёл, значит, считает, что она про него. Что он после третьей тишины слышит Поле. Хорошо. Прочитанное я принимаю целиком, до последнего слова. А последние слова там такие: если Поле его увидит при старших. Вот пусть и увидит. На Гранёном Поле линии открыты, каждый, кто слышит, войдёт со своего места, и тогда все вместе посмотрим, кто стоит перед нами. Увидит его Поле, значит, строка жива, и я первый стану её петь. Не увидит, или увидит в нём то, о чём я утром говорил, тогда мёртвой она лежала правильно, и Громовым придётся отвечать, зачем они её сегодня подняли.

Я смотрел на него и чувствовал, как уходит недавнее облегчение. До этой части строки я дошёл ещё ночью. Знал, что проверку потребуют, даже прикидывал в полёте, хватит ли сил. Сейчас Вейр произнёс её вслух, перед камнями, и всё, что можно было пока откладывать, оказалось совсем близко.

– Погоди, Вейр, – перебила Ивва, и в её тихом голосе появилась твёрдость. – Утром ты принёс слово о двоих в вернувшемся, и хозяина у того слова не было. Я его приняла только как твою тревогу, и так оно и останется. Не думай, что через Поле ты занесёшь его обратно в чашу свидетельством. Завтра каждый, кто войдёт, скажет только то, что увидел сам, и скажет своим именем. Чужих слов из Поля я слушать не стану, чьи бы они ни были.

– Так и хочу, Ивва, – отозвался Вейр и слегка склонил голову, будто она только что облегчила ему дело. – Утром у меня было слово без хозяина, тут ты права. Завтра хозяин будет у каждого слова. Сквор скажет, что видел, Торвин скажет, Кремень скажет. Если они увидят то же, что мне принесли, спорить придётся уже не с моей тревогой. – Он перевёл взгляд на веер бирок у моих ног и продолжил тем же ровным голосом: – А про мои черты скажу сейчас, чтобы никто не унёс это к своему костру кривым. Когда Круг решает по Песне, первый знак ставит тот, кто её пел. Этим он подтверждает одно: слова спеты верно. Решал весь Круг, и вторым свой знак ставил тот, чей очаг соглашался. Потому три черты и стоят первыми везде, и ставил их не один я. До меня напев держал дядя, и крайние бирки у наследника, если я правильно вижу, его руки, – это бирки что были выданы ещё до того, как я сел у этого камня. Хотите считать, сколько здесь моего, считайте аккуратно.

Я взглянул на самые жёлтые пластинки. Их возраст дед ночью оценивал примерно, про дядю я ничего не знал, и проверить его слова прямо сейчас было нечем.

Зато я видел, что он сделал. Свои черты он обернул в обычную обязанность певца, вину раздал на весь Круг, где каждый старший тоже ставил свой знак, а самые старые решения отдал покойнику, с которого уже не спросишь.

Вейр снова заговорил, обращаясь ко всему кругу:

– И ещё одно, пока все здесь. Спор у нас о вернувшемся из серого низа, и вернувшийся этот – сын Повелителя Трона. Вон его отец стоит, а внизу на уступе лежит его Владыка, все утром видели, как перед ним наши звери легли. Я не хочу, чтобы потом в столице говорили, будто Коготь по злобе затравил имперского сына. И не хочу, чтобы у нас говорили, будто Громовые при Владыке за спиной продавили Круг. Пусть у Поля стоит Серая Печать. Что увидит, то запишет и отнесёт Трону целиком. Тогда ни там, ни здесь никто не скажет, что его не слышали.

Пряха стояла у края площадки, подставив ветру плечо. Она убрала палец с узла и взглянула на Ивву.

– Свидетельствовать могу, – сказала она ровно, будто речь шла о том, кому завтра носить воду. – Запишу то, что увижу своими глазами, и больше ничего. Серый ли там низ или что другое, пусть решает Круг и те, кто войдёт. А если потом кто-нибудь станет пересказывать мою запись со своими добавками, моего имени под этим не будет, и я это скажу где положено. Вот об этом, Вейр, договоримся сейчас, при всех, чтобы потом никто не вспоминал иначе.

Она говорила как человек, который заранее снимает с себя лишнюю ответственность, и я так и не понял, чем это для меня обернётся.

На её груди качнулась свинцовая пломба.

Я вспомнил, как отец смотрел на неё у ворот Очага и как она объясняла, кому отвечает. Запись прочтут при Троне. Возможно, люди, которых Рэн знает, а возможно, и ему ничего не скажут. Что именно увидит Пряха, я представлял слишком хорошо: дед слышал в Ясной Степи два удара, отец чувствовал рядом со мной чужое присутствие. За всё время в этом мире я научился выбирать слова, подстраивать голос, вовремя придерживать язык, но в Поле это помогало мало.

Человек с тремя чертами на куртке тем временем убрал ладонь с пояса и заложил большие пальцы за ремень. Второй снова наклонился к соседу и заговорил вполголоса. За моей спиной Рэн перенёс вес обратно, я услышал это по скрипу подошвы.

Я посмотрел на Торвина, потом на Сквора и понял, кажется, отчего напряжение схлынуло так же быстро, как поднялось. Вейр дал каждому возможность отложить нож до утра. Если Поле подтвердит строку, значит, она живая, и тогда все двадцать лет решений придётся поднимать заново, и первым отвечать будет тот, кто пел. Тогда и Жила, и Рог, и Волна спросят своё уже по праву, при всём Круге, и спрашивать будут долго.

Если Поле строку не подтвердит, её положат обратно, как лежала, и отвечать будет наш дом. Хвататься за ножи сегодня, пока неясно, чья правда устоит, никому не было смысла. И всё это теперь держалось на мне, на том, что увидят во мне завтра утром.

Ивва попросила подать ей кожу. Я передал свиток, и она сама, вполголоса, прочла нижнюю строку ещё раз, а Кремень кивала на каждом слове и на условии о старших постучала пальцем по краю чаши.

Торвин опустился на свой камень. Ему пришлось подобрать мех самому, потому что человек за спиной засмотрелся на Ивву. Старшая свернула край кожи, придержала его у пояса и посмотрела на меня.

– Ты принёс запись, Аррен, – сказала она неторопливо. – Запись называет проверку. Вейр её принял, я слышала. Теперь хочу услышать от тебя самого: требуешь ли ты, чтобы Поле посмотрело на тебя при старших? Подумай, прежде.

Ивва ждала, не шевелясь. Я откашлялся, потому что горло пересохло.

– Требую, – сказал я, и вышло слишком тихо для площадки, пришлось повторить громче. – Требую по той строке, которую прочитал. Пусть смотрят. Если моё право там записано, я хочу получить его так, как записано, при всех, чтобы потом никто не сказал, будто моё право дед достал из своего сундука.