Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– По одному слову от каждого огня, – произнёс Вейр, обводя старших взглядом. – Семь вопросов вернувшемуся. Ответит своим голосом, а кого назовёт свидетелем, того Круг услышит отдельно.

Ивва посмотрела по сторонам. Возражений не последовало. Вот, значит, откуда бралось отцовское число, которое я вчера принял за присказку: семь очагов, по вопросу от каждого, и спрашивает за всех тот, кто положил камень. Старшим оставалось только кивнуть, отдавая ему своё право, и со стороны выглядело бы так, будто спрашивает весь Круг. Я положил ладони на колени, чтобы пальцы оставались на виду, и выпрямился настолько, насколько позволяла спина.

– От огня Громовых спрошу о крови, – начал Вейр. – Назови отца, назови дом, в котором требуешь места. И скажи, чьим решением тебя провели за камень предков.

Спрашивать от имени нашего же дома было странно, однако сзади, где сидел дед, не раздалось ни звука. Видно, так и положено. Голос Вейра звучал почти так же, как ночью голос Рэна, когда отец изображал этот разговор. Даже небольшая пауза перед последними словами совпала. Я удержался за знакомое начало и ответил, назвав себя сыном Рэна Громового Удара и внуком старшего Громового Очага. На имени матери горло стянуло сильнее, чем я ожидал.

– Моя мать Лирра была принята под крышей Громового Очага. Её имя хранится в доме. В Клан меня отправили по письму отца. За камень проводил дед.

Вейр склонил голову, позволяя последним словам разойтись по площадке. Я слышал, как ветер треплет край накидки у женщины Белого Крыла. За спиной, там, где стоял отец, было тихо. Обернуться к нему хотелось, и я удержал взгляд на Вейре, потому что отцовского одобрения сейчас ждал слишком явственно.

– Ветряные спрашивают о скорлупе, – продолжил старший. – Ты подтвердил решение своей крови. Трижды яйцо оставило тебя без ответа, после чего старшая тропа закрылась. По какому праву ты вернулся за Стол Крыла и принял место наследника?

Под курткой упирался в бок чехол со свитком. Я коснулся его через ткань и остановил руку. Соблазн был сильный: вот он, ответ на этот самый вопрос, пусть Вейр сам прочтёт, где песня продолжалась. Только я прикинул, что будет дальше. Строка давала право не всякому отвергнутому, а тому, кто слышит Поле, и только если Поле увидит его при старших. Достань я кожу сейчас, Вейр первым делом потребует проверки, а я после перелёта едва сидел. К тому же кожа сразу меняла весь разговор. Из «кто такой Аррен» он превращался в «кто и зачем двадцать лет пел Кругу половину строки», а за такое, как предупредил ночью отец, здесь хватаются за ножи. А я пока даже не знал, кто в этом круге на чьей стороне. Выходило, что кожу лучше придержать до конца вопросов: посмотреть, куда клонит Вейр и кто из старших кивает ему охотнее, а потом решать. Отвечать пока можно было и без неё: коротко и так, чтобы не отдать ничего лишнего.

– Скорлупа молчала, – ответил я. – Позже у меня появились драконы, которые пошли со мной своей волей. Дед увидел меня в Ясной Степи и принял домой. Моё место оспорили, поэтому я пришёл к Кругу. Я слышу вопрос и от ответа не ухожу.

Вейр помолчал, разглядывая меня. Ответ его, похоже, не огорчил. Я ничего не отрицал, но и ничего не доказал, а ему пока хватало и этого: Круг запомнит, что скорлупа молчала и я сам это признал. Цепляться дальше он не стал и повернулся к Ивве.

– Тихая Вода хранит слово о вернувшихся с серого низа. От её огня спрошу, что пришло в дом вместе с тобой.

Ивва положила ладонь на свой знак и позволила ему продолжать. Вейр заговорил нараспев, выговаривая каждое старое слово: муть наденет кожу, голос возьмёт из костей, память вылижет из крови. Эту строку я уже слышал, когда Вейр приходил к деду в Длинный Зал со вторым камнем: в ней говорилось, что Пелена может вернуть человека домой подменённым, с чужим нутром под знакомой кожей. Тогда она звучала среди знакомых стен. Сейчас вокруг стояли люди, для которых Пелена однажды забрала целый соседний очаг, и лежачий камень оставался у всех на виду.

– В Поле видели двоих в вернувшемся, – сказал Вейр, закончив напев. – Громовой старший услышал два удара. Другой увидел глубже. Объясни Кругу, чьё присутствие ты принёс в собственной крови.

Внутри всё оборвалось вниз, как в лифте, который вдруг провалился на этаж. Этот вопрос я ждал с первого дня под этой крышей и надеялся не услышать. Я жил в чужом доме, ел за чужим столом, отзывался на чужое имя и всё это время ждал, что однажды кто-нибудь посмотрит на меня и скажет: ты не он. Вейр этого не сказал. Он сказал, что во мне видели двоих, и это было хуже, потому что было правдой. На площадке стало тихо, потом за внешним кольцом зашептались, и шёпот пополз по кругу, от камня к камню. Кто-то из людей Белого Крыла подался вперёд, чтобы лучше меня разглядеть. Я заставил себя сидеть ровно и держать руки на коленях. Дёрнусь сейчас, отведу глаза или начну тараторить, это увидят все семь очагов.

Зацепился я за слово «другой». Какой ещё другой? Дед видел меня в Ясной Степи сам и только что об этом рассказал. Кто ещё мог туда за мной заглянуть? Первой в голову пришла Пряха: она щупала мою нарру пальцами и знала про три нити и про какой-то сквозняк. Только она стояла здесь же, у края площадки, и прятать её имя Вейру было незачем, он бы им только прикрылся. Значит, кто-то ещё. Кто-то, кто ходит по Полю.

У Кремень шевельнулись губы. Я сидел достаточно близко, чтобы разобрать короткое слово: чужой. Первым делом меня обдало холодом: старуха сказала это про меня. Она щупала моё сердце, слышала два вдоха и два удара, и если уж кто-то здесь мог назвать меня чужим, так это она. Потом я заметил, куда повёрнуто её лицо. Слепые белые глаза смотрели не на меня, а на Вейра. И тут я вспомнил конец того вечера, когда она слушала меня: уже отпустив мою руку, Кремень вдруг насторожилась и сказала, что в Поле бродит кто-то чужой. Ходит поперёк потоков и кого-то ищет, а кто он, она и сама не знает. Выходило, что «чужой» сейчас мог быть сказан не про меня, а про того, кто принёс Вейру слово. Уверен я в этом не был. Проверить было нечем, а спрашивать старуху посреди Круга я не стал. Пряха, устроившаяся у края площадки, убрала большой палец с узла на запястье. За моей спиной кто-то коротко выдохнул через нос, и по звуку я не смог разобрать, дед или отец.

– Кто видел? – спросил я, сохраняя руки на коленях. – Дед стоит здесь и рассказал сам. Позови другого свидетеля, я отвечу на то, что он скажет.

– Есть те, кто ходит по Полю дальше нас, – отозвался Вейр. Правое опущенное веко делало его взгляд особенно узким. – Их путь редко приводит к нашим кострам.

Я обернулся к отцу. На этот раз удержаться не получилось. Рэн смотрел на Ветряного с таким вниманием, что я запомнил сам этот взгляд. Так он ночью в хранилище вел пальцем по старой коже, когда узнал нужную строку. Похоже, в словах Вейра отец тоже узнал что-то знакомое, и знакомое это ему очень не понравилось. Спросить, что именно, я смогу разве что после Круга.

– Тогда назови его, – сказал я, повернувшись к Вейру. – Пусть придёт к камням и скажет мне в лицо, что видел. Пока я слышу только, что кто-то тебе что-то сказал. Спросить этого кого-то Круг не может, он даже имени его не знает. А отвечать мне придётся сейчас.

Вейр задержал руку на поясе. Ивва подождала вместе с ним, затем наклонилась вперёд и заговорила, не повышая голоса, тем тоном, каким хозяйка замечает гостю, что тот наследил на полу:

– Наследник прав, Вейр. Свидетель без имени у огня не стоит. Скажешь, что тебя это тревожит, так и запомню, как твою тревогу. Свидетельством это станет, когда твой гость из Поля сам придёт к камням.

Где-то за внешним кольцом негромко заговорили. Вейр помолчал, потом ответил ровно, будто речь шла о потерянной рукавице:

– Имени мне не оставили, Ивва. Пусть будет тревога. Только не думай, что она одна моя. Спроси у своих костров, кто из них спит спокойно с тех пор, как на северной седловине пропал ветер.

Я разложил для себя, что получилось. Своё я взял: Ивва при всех сказала, что без имени это не свидетельство, а тревога Вейра, и на счёт против меня оно уже не ляжет. Зато Вейр тут же привязал свою тревогу к седловине, к пропавшему ветру и к Кайру, а этого боялись все. Со страхом доводами не поспоришь, ему имя свидетеля не нужно. Оставалось решить, давить ли дальше. Можно было потребовать, чтобы Круг вообще забыл слово, у которого нет хозяина, пока Ивва на моей стороне. Кремень кашлянула, прикрыв рот рукавом. Кашель вышел слишком уж вовремя, и мне показалось, что он для меня: хватит. Почему хватит, я не понял. Вроде бы самое время дожать. Только старуха сидела на этих Кругах дольше, чем я прожил в обеих своих жизнях, а я здесь первый раз. Может, она видела то, чего не видел я: со стороны ещё одно моё требование выглядело бы так, будто я цепляюсь за порядок, потому что боюсь сути. Я решил ей поверить, опустил глаза и дождался следующего вопроса.

– Расщеплённый Рог спрашивает о зверях, – произнёс Вейр.

Седой мужчина у камня с раздвоенным знаком кивнул. На левой руке у него недоставало пальцев; оставшимися он держал меховую полу возле горла. Имя Сквор прозвучало при открытии, и теперь я наконец соединил его с лицом.

– Кто дал трижды отвергнутому трёх драконов? – продолжил Вейр. – Назови людей, передавших тебе зверей, и право, по которому ты увёл их.

Право, значит. Я даже не сразу нашёлся. Получалось, что драконов тут выдают под запись, как снаряжение со склада, и у кого-то должна быть бумага с печатью. А по какому праву человек выбирает себе друга? По какому праву собака в приюте из сотни людей идёт к одному? Отцовские заготовки на этом кончились: ночью мы разбирали кровь, скорлупу и серый низ, а до зверей не дошли. Внутри поднялось раздражение, и я постарался, чтобы оно не вылезло в голос.

– Никто мне их не давал, – сказал я. – Дракон не мешок зерна, чтобы передавать его из рук в руки. Лучше спроси, почему они пошли. Каменный содержался в Железной Узде. Мне поручили заставить его слушаться. Он лежал в клетке и почти перестал отвечать людям. Я добился, чтобы мне позволили работать с ним без кнута, потом выводить его из загона. Нить появилась позже.

Сквор опустил руку с ворота. Я рассказал про грозового, который отказывался есть, пока люди пытались сделать голод послушанием. Слова приходилось выбирать простые, такие, чтобы старшие видели самого зверя. Рассказать всё утро у клетки я бы сейчас не смог; голоса едва хватало на главное.

– Шаэ-Рааха, моего Грозового увезли имперские люди. Он вернулся сам и помог мне уйти. Теневого нашёл мглоход Тень, с повреждённым крылом, брошенного в мути. Тень позволил мне за ним ухаживать. Когда мы уходили, Сухарь пошёл следом. Я могу назвать вам каждого человека возле этих зверей, только решение идти со мной принимали сами драконы.

Вейр слегка подался вперёд на последнем слове.

– Сами, – повторил он и усмехнулся одним углом рта. – Удобное слово, наследник. Зверь говорить не умеет, поэтому за него всегда говорит тот, кто его увёл. В Железной Узде, откуда ты к нам вернулся, тоже, поди, говорят, что звери сами в сбрую идут.

По кругу прошёл смешок, короткий и неприятный. Кровь бросилась мне в лицо.

– В Железной Узде их тащат на цепи, – сказал я, не повышая голоса. – Ко мне ни один на цепи не пришёл. Каменного я вывел из клетки, в которую его посадили они. Сейчас ни на одном из моих троих нет ни цепи, ни замка, и ни один не ушёл. Хочешь проверить, сходи вниз и посмотри, кто там лежит без привязи.

Вейр выдержал паузу, будто давал Кругу полюбоваться моей горячностью.

– Проверять будет Круг, а не я, – ответил он ровно. – И начнёт с того, кто знает тебя с детства и смотрел со стороны. Ясень Громовой, подойди.

Брат прошёл мимо меня от дедова камня. На ходу вытер ладонь о куртку, хотя пальцы у него были сухие. Я смотрел на знакомый ворот, который вчера всю дорогу закрывал мне лицо от ветра, пока он вёз меня домой на своём грозовом. Очень хотелось, чтобы Ясень взглянул на меня. Он остановился перед Иввой и смотрел на неё.

– Ты вырос с Арреном, – сказал Вейр мягче. – Назови, что узнаёшь в вернувшемся брате и за что можешь ответить перед огнём.

Ясень втянул воздух носом, покосился на нижний уступ, где лежали драконы, затем заговорил:

– Я помню его другим. Он ходил по-другому. Со мной говорил… тоже иначе. Если вы спросите, вернулся ли тот самый, я уверенно сказать не смогу. Я ему это уже говорил. Только дом он помнит. Я его у общих загонов про шрам на ладони спросил, откуда шрам, – помнит. Про Горло помнит, как мы туда малыми лазили и как нам обоим потом от деда досталось. Драконы к нему идут сами, я видел. Вчера он малого вытянул, за корнем полетел, когда на ногах едва стоял. И когда я его нашёл, первым делом про каменного спрашивал, потому что тот устал.

Он запнулся, потёр ладонью подбородок и наконец посмотрел на меня.

– Я за ним полетел, потому что он мой брат. С тем, что я вижу, мне ещё разбираться. Зла я на него не держу. И он на меня не держит, я бы почуял.

Я выдохнул через нос, осторожно, чтобы дыхание не сорвалось. Услышать всё это при старших было тяжелее, чем наедине у загонов, и всё же Ясень сказал ровно то, что обещал. Я посмотрел на Вейра. Тот слушал, чуть склонив голову, и на словах «уверенно сказать не смогу» едва заметно кивнул сам себе, как человек, который получил то, за чем пришёл. Про шрам, Горло и драконов он слушал уже вполуха, и дождался, пока Ясень замолчит.

– Брат пока не узнаёт брата, – произнёс он, обращаясь к кругу. – Это тоже следует сохранить. А если Громовой Очаг опасается остаться без наследника, перед нами стоит человек той же крови, которого скорлупа услышала с первой попытки.

Ясень вскинул голову. На миг у него на лице проступило то, чего он, видно, и сам в себе не ждал: надежда. Он расправил плечи и даже чуть подался к Вейру, будто ждал, что тот сейчас скажет дальше и назовёт его вслух. Это длилось мгновение. Потом он поймал мой взгляд, покраснел до ушей и сжал губы. И я понял то, чего у общих загонов не разглядел: место наследника брату нужно, и нужно всерьёз.

– Я пришёл про брата сказать, – выговорил Ясень, опуская руки. – Про моё место меня дед пока не спрашивал.

Ивва отпустила его, и он ушёл за дедов камень, не глядя на меня. Я прокрутил его ответ ещё раз. Он не сказал «мне этого не надо» и не сказал «это место брата». Он сказал, что дед его пока не спрашивал. Значит, спросят, и он будет думать. Это тоже была честная правда, как он и обещал, только правда про него самого.

Обижаться тут было не на что. Ясень с детства слышал, что старшим в роду станет тот, на кого откликнется скорлупа, а откликнулась она ему, и с первого раза. Когда мальчика Аррена три месяца назад провели за камень, другого наследника, кроме Ясеня, у деда по сути не осталось, и весь Очаг это понимал. Три месяца он жил с этой мыслью. Потом на Владыке прилетел я, с тремя драконами, и место опять стало чужим. На его месте я бы тоже хотел.

Неприятно было другое, и обида тут была ни при чём. С утра я втайне рассчитывал на него: вчера брат вёз меня домой, привязанного к себе ремнём. А выходило, что у него свой интерес, и с моим он не совпадает. Вейр увидел это раньше меня и пользовался. Приём был простой: показать Кругу, что у Громовых есть запасной наследник, свой, понятный и с правильной скорлупой. Тогда и соседям, и даже нашему дому проще будет отпустить меня, чем за меня драться: замена вот она, стоит рядом. Думать об этом дальше было некогда: Вейр уже повернулся к старшему Жилы.

Торвин-Кайло кивнул ему, положив широкие ладони на колени.

– Каменная Жила спрашивает о следе Пелены в твоём теле, – сказал Вейр. – Пропускал ли ты серое через собственную кровь при людях? Покажи Кругу, что осталось после этого.

Прятать было бессмысленно: про серые жилы в Очаге знали со вчерашнего дня, а раз Вейр спрашивает, знали и соседи. Стыдиться мне тоже было нечего. Я вытянул своего дракона, когда он умирал, и заплатил за это своим телом. Любой из сидящих здесь сделал бы для своего зверя то же самое, в этом я был уверен.

Я поднял рукав сам. Ткань зацепилась за локоть, пришлось расправить её другой рукой, и серые узелки вышли на свет постепенно. Они выглядели особенно тёмными на озябшей коже. Женщина за спиной Иввы подалась назад. Я заметил движение краем глаза и продолжил держать руку открытой.

– Сухарь терял силы без Пелены. Пряха показала, как провести к нему резонанс от её штурмового через мою Нить. Перед началом она объяснила цену. Вот она. Я согласился и вытянул малого. Повторять перенос сейчас нельзя, поэтому мы кормим его вытяжкой из живого корня.

Торвин смотрел долго. Потом повернулся к краю площадки, где стояла Пряха, и спросил глухо, без всякого вступления:

– Так было, Серая?

Пряха оставила в покое свои узлы и чуть приподняла уголок рта, будто вопрос её позабавил.

– Так и было, старший. Я наследнику прямо сказала, ещё до всего: серое в тебе останется насовсем, и с каждым разом его будет больше. Другой на его месте стал бы торговаться, нельзя ли как-нибудь без этого. Он спросил только, выживет ли малой. – Она пожала плечом. – Малой выжил. Жилы у наследника не от порчи, Торвин. От упрямства. Так своим у костра и передай, если спросят.

Старший Жилы хмыкнул, не то соглашаясь, не то нет, и перевёл взгляд за внешнее кольцо: сперва на Саар-Грая, лежавшего за его камнем, потом на Молчуна в толпе. Я попытался понять, что он связывает в голове, но по тяжёлому лицу ничего прочесть не сумел. Рука начала дрожать сильнее, и я опустил рукав. Ткань сразу согрела кожу, только холод под ней остался.

– От Белого Крыла…

Вейр успел произнести название, когда рыжеволосая женщина возле светлого знака поднялась. Вельда поправила накидку на плече и посмотрела на Ветряного с терпеливым раздражением человека, которому давно хотелось закончить чужую речь.

– Свой вопрос Белое Крыло задаст само, – сказала она. – Возвращение Аррена мы пока порчей не считаем. Его принял дом, драконы держатся возле него, и свидетельства о беде следует разобрать каждое отдельно. Ивва, слово у меня?

Над площадкой повисла тишина. Сквор поднял брови, Гарм-Соль впервые за утро вытащил подбородок из меха. За внешним кольцом кто-то присвистнул и тут же осёкся. Вейр медленно повернул голову к Вельде, и опущенное веко у него дёрнулось. Лицо осталось вежливым, только губы сжались в нитку. Похоже, такого он не ждал.

Я тоже ничего не понимал. С Вельдой я ни разу словом не перемолвился. С чего Белому Крылу вставать за Громовых, да ещё посреди вопросов Вейра?

Ивва помедлила и кивнула. Поддержка прозвучала достаточно ясно, чтобы её услышали и за внешним кольцом, и у меня на миг расслабились плечи. Потом я оглянулся на отца. Рэн смотрел мимо меня, на чашу, и лицо у него было такое спокойное, будто встала не Вельда, а просто ветер переменился. Слишком спокойное. Все вокруг уставились на Вельду, а отец старательно на неё не смотрел. Зато Вельда, прежде чем заговорить, бросила быстрый взгляд именно на него, и только потом перевела глаза на меня. Задержалась на платке у горла, на руках. Осматривала спокойно и придирчиво, как смотрят на вещь, за которую уже сторговались.

Я сложил одно к другому. Вчера отец мимоходом бросил, что после Совета нам надо поговорить о Белом Крыле. Тогда я не понял, зачем ему дальний род, о котором в доме за три дня никто не вспоминал. Теперь старшая Белого Крыла неожиданно встаёт за меня, отец делает вид, что его это не касается, а она смотрит на него, будто проверяет, то ли делает. Доказать я ничего не мог. Но похоже было на то, что отец с Белым Крылом уже о чём-то договорился. О чём и чем за это заплачено, я мог только гадать.

– Кайр лежит без памяти, – произнесла она, понизив голос. – Двое его товарищей остались у северной седловины. Они полетели за корнем для твоего дракона. Скажи, что ты можешь передать их близким и что узнал о дороге. Люди ждут этого со вчерашнего дня.

Я посмотрел за круг. Среди чужих лиц могла стоять семья Кайра, только я никого из них не знал. Вспомнился дым родовика за дверью, пальцы на меху, о которых рассказал Ясень. Отвечать привычным признанием вины было бы легко и бесполезно.

– В памяти Кайрова грозового я видел, что двое сели на карниз под седловиной, – сказал я. – Когда он уходил, оба всадника ещё сидели в сёдлах, значит, были живы. Что с ними сейчас, я не знаю и врать их родным не стану. К седловине нельзя посылать людей вслепую, потому что там пропадает ветер и начинается воздействие, которое проходит по Нити. Кайр почувствовал его через своего зверя.

Вельда чуть подалась вперёд и спросила мягче, так, как подсказывают на экзамене своему:

– Ты ведь сам встретил то же самое, когда летал за корнем? Расскажи Кругу, как уцелел. У костров со вчерашнего дня шепчут, что с седловины живым не уходят. Пусть люди услышат, что от этого возвращаются, и перестанут пугать друг друга.

Я понял, чего она хочет: успокоить людей, а заодно показать, что наследник выстоял там, где звено сломалось. Только честный ответ был другим. На кромке эта сила меня не ловила и сломать не пыталась. Она прошла сквозь меня и потянулась дальше, к Сухарю. Скажу это, и Вейр тут же свяжет беду с моим драконом, а значит, с нашим домом. Я помедлил. Вейр смотрел прямо на меня и, кажется, именно этого и ждал. Промолчать или приукрасить тоже было нельзя: вчера я всё рассказал в Длинном Зале при Пряхе, и соври я сейчас, она могла поправить меня при всех. Лучше уж сказать самому.

– На кромке повторился тот же счёт. Он прошёл через мои жилы и потянулся дальше, к Сухарю. До малого тогда было далеко. Воздействие оборвалось. Похоже, оно ищет его, а через меня находит дорогу.

Вельда села медленно. Она кажется ждала от меня истории, которая успокоит людей: наследник встретил эту беду и вернулся целым. А услышала, что беда ходит за драконом Громовых. Помощь её вопроса закончилась на имени Сухаря. За внешним кольцом кто-то громко спросил, значит ли это, что беда уже знает путь к Очагу. Ивва повернула голову и велела оставить разговор внутри камней. Я сидел, чувствуя мокрую рубаху между лопатками. Вроде рассказал то, что могло удержать ещё одно звено от опасного полёта. Только люди теперь думали о другом: если эта сила ищет Сухаря, а Сухарь живёт у нас, значит, рано или поздно она придёт к Громовому Очагу. А от Очага до их собственных домов и кладок рукой подать.

Гарм-Соль, грузный мужчина с коротко стриженной бородой, передал Вейру последний вопрос едва заметным движением руки. До этого он почти не шевелился, только время от времени прятал подбородок глубже в мех.

– Соляной Уступ спрашивает о звере, за которым идёт беда, – произнёс Ветряной. – Ты сам назвал цель. Уберёшь ли теневого с плато по своей воле, или оставишь Кругу выводить его из общих земель? Вчера мой гонец услышал у огня Громовых твоё слово: уйду с ним. Здесь ты его повторишь?

Мне захотелось вскочить. Сказать им всем, что они перевернули всё с ног на голову: Сухарь беду не приносит, это беда охотится за ним, и выгнать его с плато значит бросить малого одного тому, что его ищет. Сказать, что отец уже приготовил для него закрытый уступ в Гнезде, Вейр дорогу с плато, и никто из них ни разу не спросил, чего хочет сам дракон, который сейчас спит сытым у северной ограды. Слова уже стояли в горле. И я узнал это чувство: ровно так я вчера вскочил из-за стола при гонце, и Вейр получил то, чего хотел. Второй раз на ту же удочку я попадаться не собирался. Ладонь легла на колено и сжала ткань. Я дождался, пока пальцы разожмутся, и заговорил, только когда был уверен, что голос не сорвётся.

– Свое слово я помню, – ответил я. – Если Круг выставит Сухаря с плато, я уйду вместе с ним. Оставлять его чужим людям ради места у стола я не собираюсь. Пока решения нет, он живёт под крышей Громовых. Я привёз корень, мы нашли способ кормить его здесь. Про то, что ищет малого, я рассказал старшим сам.

Вейр повернулся к Ивве.

– Условие услышано. Слово об уходе подтверждено при семи очагах.

Ивва кивнула, но поправила его вслух, для всех:

– Круг слышал так. Наследник уйдёт с плато, если Круг решит убрать зверя. Сам по себе уходить он не обещал.

Я был ей благодарен за это «если». Только по лицам вокруг уже видел, что запомнят другое. К вечеру у костров будут говорить, что наследник Громовых сам сказал «уйду», а про «если» никто и не вспомнит. За спиной у меня было тихо. За все семь вопросов дед не сказал ни слова. Я сам этого попросил позавчера ночью и понимал, что так и должно быть, только легче от этого не становилось.

Семь закончились. Я осторожно подвигал пальцами ног в сапогах, пытаясь вернуть им тепло, и впервые позволил себе посмотреть на свет между облаками. Солнце поднялось над краем скалы. По ощущениям я сидел тут часа три, хотя по солнцу выходило от силы час. Так бывает в очереди у врача, когда знаешь, что услышишь плохое. За нижней оградой Шаэ-Раах поднял голову, и я удержал его взгляд, пока с края площадки не заговорила Пряха.

– У наследника остался долг передо мной, – сказала она, вставая. – Один ответ голосом при людях. Я хочу получить его здесь.

Ивва нахмурилась и посмотрела сначала на неё, затем на меня.

– Долг был до Совета, – произнёс я, чувствуя, как снова стягивает живот. – Ты сама так сказала у навеса.

Пряха провела пальцем по ремешку на запястье. Улыбки у неё сейчас не было.

– До Совета, – согласилась она. – Голосов пока не подавали, твой камень лежит в чаше, так что, по-моему, Совет ещё не кончился. Спорить о словах я не стану. Хочешь, наследник, откажись отвечать сейчас. Долг тогда останется между нами, для другого места. Согласишься, Круг услышит ответ вместе со мной.

Несколько человек повернулись ко мне. Она оставила мне выбор аккуратно, на виду у всех, и я быстро понял, что выбора тут почти нет. Только что Круг видел мои серые жилы и слышал про двоих в Поле. Если теперь я откажусь отвечать Серой Печати, у старших сложится простая картинка: наследнику есть что прятать. А если кто и не додумает сам, Вейр скажет это вслух. Можно было заспорить о сроке, напомнить, что Пряха сама говорила «до Совета». Только со стороны это выглядело бы так, будто я выкручиваюсь и цепляюсь за слова, лишь бы не отвечать. Любопытство Круга от этого только выросло бы.

– Спрашивай, – сказал я, подняв на неё глаза. – Ответ я обещал. Ивва разрешит – отвечу здесь.

Ивва поджала губы.

– Один вопрос. Наследник согласился сам, Круг это слышал.

Пряха вышла чуть ближе к камням. Свинцовая пломба на её груди качнулась поверх серой ткани; рассечённый глаз на ней был хорошо виден даже отсюда. Она остановилась, дав мне время посмотреть на знак, и лишь потом заговорила:

– Можешь ли ты принять взрослого дракона, который уже связан с другим человеком? Я спрашиваю о звере в чужой Нити, наследник. О живом звере при живом всаднике.

Я смотрел на неё и чувствовал, как холодеет кожа над тёплым камнем. До сих пор вопросы касались того, что уже случилось. Здесь от меня потребовали назвать предел, к которому я даже не подходил.

Я попробовал разобрать, о чём она спрашивает на самом деле. Могу ли я взять чужого дракона. У живого всадника, при живой Нити. Если сказать грубо, могу ли я его увести. Украсть. Я не знал. Ни одного из своих зверей я ни у кого не отнимал. Ни у каменного, ни у грозового, ни у малого не было своего человека, когда они пошли за мной, и каждый выбрал сам. Вставать между драконом и его человеком я ни разу не пробовал. Да и не хотел.

Перед глазами всплыл Саар-Грай у ладони Молчуна. У него Нить оборвалась со смертью Орхана. Кар-Рох пришёл из клетки, Шаэ-Раах вернулся сам. Ни один из этих случаев не давал готового ответа. Сказать уверенное «нет» значило бы выдумать удобную границу. Мне бы, скорее всего, поверили, и камешки легли бы светлее. Только через месяц или через год чей-нибудь зверь мог сам прийти ко мне, и тогда это «нет» вспомнили бы все семь очагов разом, и уже не как ошибку, а как ложь. Сегодня «нет» меня спасало. А через год та же ложь могла стоить мне дома, а то и головы: человека, который сказал Кругу, что не может увести чужого зверя, а потом увёл, второй раз судить уже не станут. Да и сегодня ложь могла не пройти. Кремень сидела неподвижно, чуть повернув ко мне белые глаза. Она слышала мои два сердца, услышит и ложь, а я вдобавок обещал ей не лгать в главном. Промолчит она или скажет при всех, я угадать не брался. Выходило, что честный ответ, сказанный осторожно, сейчас для меня безопаснее самой удобной лжи.

– Предела своих возможностей я пока не знаю, – начал я медленно. – Со зверем в живой чужой Нити я этого не делал. Если ему будет плохо и он сам потянется ко мне, я смогу ему ответить. Попробую принять его доверие и помочь. Что станет с прежней Нитью, сказать заранее я не могу.

Тишина установилась ещё до того, как я договорил. Сквор опустил левую руку к ножу и задержал у рукояти оставшиеся пальцы. Гарм-Соль потянул ворот, будто тот внезапно стал тесным. Вельда накрыла ладонью пряжку ремня на колене. Торвин смотрел на меня так тяжело, что захотелось объяснить ещё раз, подробнее, с самого начала.

За внешним кольцом зашептались, сначала в одном месте, потом сразу в нескольких. Кто-то из людей Рога шагнул ближе к своему старшему. Молодой всадник у камня Соляного Уступа оглянулся на нижний уступ, туда, где лежал его зверь, будто проверял, на месте ли тот. На меня теперь смотрели иначе, чем в начале Круга. Тогда с любопытством и подозрением, теперь словно на чужого зверя, забредшего в загон. Слов я не слышал, но понимал и так. Каждый здесь услышал в моём ответе одно: этот может увести моего.

Каждый сидящий здесь когда-то держал скорлупу, ждал первого отклика, потом годами жил рядом со зверем. Я уже знал, что оставалось после разрыва: Саар-Грай у ворот, дед, который после смерти Хан-Раха собирался тихо уйти в Ясную Степь насовсем и отложил уход только из-за меня. Теперь перед ними сидел человек, допускавший, что чужой дракон однажды потянется к нему и он примет.

– Я говорю о выборе самого зверя, – добавил я, чувствуя, как голос начинает садиться. – Заставлять его уходить от всадника я не стану.

Пряха склонила голову, принимая ответ. Большой палец снова лёг на узел. На лице у неё ничего не изменилось.

Вейр подождал, пока я замолчу, и обвёл взглядом круг.

– Вы слышали, – произнёс он негромко. – Возможность он признал сам.

Ивва долго смотрела на меня. Потом повернулась к человеку за своим камнем и велела принести чашу с голосами. Тот вынес плоскую деревянную посудину, в которой лежали небольшие светлые и тёмные камешки. Каждому старшему доставалось по два. Я слышал, как они постукивают о ладони, пока человек обходил круг. Зачем они, подсказала память мальчика: однажды он видел это со своей ступеньки у Круглого Дома, и Айра потом объяснила. Светлый камешек в чаше значит «снять сомнение», тёмный – «оставить». Каждый старший опускает один в зажатом кулаке, второй прячет, и никто не видит, какой кто положил. От этого простого стука сердце снова начало торопиться.