Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Такое случалось в прежней жизни. Работаешь со зверем неделями, сидишь у решётки, подбираешь расстояние, учишь людей двигаться тише. Потом однажды клиент проходит мимо тебя и подходит к санитару, который всё это время честно носил воду и убирал вольер. Молодые специалисты порой обижались. Опытные радовались. Значит, островок безопасности вырос. Значит, зверь научился доверять миру немного шире.

Молчун поднял свободную руку. Пальцы дошли до половины пути и остановились. Саар-Грай продолжал нюхать старый рубец, словно в запахе этой давно зажившей раны находился ответ на какой-то его собственный вопрос.

Я поймал взгляд Молчуна поверх звериной морды. Страх там оставался. Под ним лежало другое чувство, открытое и почти детское. За десять лет он изучил связь, собирал записи, терпел Клан и перерезанное горло ради мысли, что дракон способен выбрать человека сам. Теперь взрослый потерянный грозовой стоял перед ним и дышал прямо в шрам.

– Не торопи, – сказал я тихо. – Он сам.

Молчун медленно опустил руку.

Саар-Грай постоял ещё немного, затем отошёл к воротам. Лёг на прежнее место, свернул хвост возле лап. Голова повернулась. Теперь он смотрел на Молчуна.

Тот так и держал пустой котёл.

Рогдан подошёл ко мне и остановился сбоку. Лицо у него было спокойное, только возле рта появилась глубокая складка.

– Это видели не только мы, – произнёс он, глядя поверх моей головы.

Один из людей Каменной Жилы уже поднимался по дороге. Шёл быстро, почти бежал, придерживая копьё у бедра.

– Утром Круг спросит, почему родовой зверь идёт к мяснику, – продолжил Рогдан всё так же негромко, будто пересказывал чужие слова и заранее за них стыдился. – Так и скажут, других слов искать не станут. Что зверь сам к нему пошёл, никто не вспомнит, про шрам тоже никто не спросит. Останется клановый человек да родовой зверь, а остальное Круг сам додумает.

К мяснику. Я едва не рассмеялся второй раз, только теперь совсем невесело. Человеку перерезали горло и выбросили за Мглистый Край ровно за то, что он отказался брать кнут, и вот здесь, наверху, среди людей, которые кнут презирают, его назовут мясником, потому что он из Клана. У нас это называли ярлыком. Повесить его можно за секунду, а снять потом не выходит годами.

Я посмотрел на Молчуна.

Защитить его перед Советом было почти нечем – он не принадлежал роду, места у общего стола ему не полагалось. Всадником его никто не признавал. Для Вейра он останется человеком Железной Узды, которого вернувшийся наследник привёл под родовую крышу. Теперь к нему потянулся Саар-Грай, спор о котором уже лежал на втором камне.

Молчун заметил мой взгляд, коснулся большим пальцем шрама и улыбнулся. Очень слабо, одним краем рта. Наверное, впервые за всё время я видел его настолько счастливым.

Я смотрел на эту улыбку и думал, что ради неё, пожалуй, можно потерпеть возможный завтрашний удар. Хотя примет его, если они все таки решат поднять этот вопрос, если по честному, в первую очередь Молчун, а его я даже не спросил.

* * *

За ужином Молчун сидел рядом со мной.

В первый день ему поставили миску у порога, на ступени для подручных. Сегодня рядом с моей скамьёй появилось место, и никто его оттуда не отсылал. Дед сидел во главе Стола Крыла, Айра держалась возле очага. Рэн в этот раз сел за стол, по левую руку от деда, и, кажется, впервые за эти дни не держался у стены с именами. Два чёрных камня лежали на граните между чашами и мисками, привычные уже настолько, что взгляд временами обходил их сам.

Айра положила мне в миску ещё кусок мяса. Я доедал первый медленно, тщательно жуя, и второй казался чрезмерной щедростью.

– Хватит, – попросил я. – Благодарю.

Покой получился коротким, бытовым. За стенами спали драконы. Сухарь держался. Саар-Грай лежал во дворе, и вся эта история пока умещалась под крышей дома.

В дверь постучали.

Три удара прозвучали с ровными промежутками. У меня под рукавом сразу похолодели жилы.

Айра поставила ложку. Дед поднял голову.

– Войди.

Дверь открылась, впустив холод. На пороге появился молодой мужчина в меховой куртке. На груди были вышиты три косые черты. Ветряной.

Он остановился у самой двери и не снял меха. Память мальчика подсказала значение раньше, чем я успел спросить. Такой гонец приходил со словом старшего. Гостем он не становился, к огню его не звали. Унесённый ответ должен был оставаться чистым от хлеба, тепла и обязательств чужого дома.

Айра не поднялась. Миски убирать тоже не стала.

Гонец поклонился деду, затем повернулся так, чтобы видеть весь стол.

– Несу слово Вейра Долгой Дороги перед огнём Громового Очага, – начал он размеренно. Голос у него был молодой, при этом формулу он произносил без запинки. Видимо, повторял всю дорогу. – Ветряные снимут первый камень до Круга, если зверь, за которым беда пришла к северной кромке, уйдёт с плато. Дорогой Трона, дорогой Печати или дорогой своего всадника – выбор Громовых. Уйти он может и после Круга, однако слово об этом Громовые дают до первого голоса. Данное слово я понесу старшему сегодня же.

Ложка в моей руке остановилась.

– Если зверь останется, – продолжил гонец, – камень будет положен словом о сером низе. Старший Громовых знает, что идёт за таким словом.

Знал, похоже, весь стол. Дед смотрел на посланника неподвижно. Айра медленно вытерла руки о передник. Молчун опустил глаза к своей миске.

Я знал хуже остальных, но память мальчика подсказала достаточно, чтобы смысл дошёл быстро. Обвинение по Песне Начала касалось уже не места наследника и не проверки моего возвращения. Вейр собирался заявить, что Громовой Очаг привёл на плато беду из Пелены и держит её под своей крышей. Если семь голосов расколются, каждый род станет защищать собственных детей, кладки и драконов. Имперские всадники в такие споры не лезли, пока кровь оставалась внутри племени; мальчик слышал это у огня столько раз, что оно въелось в него вместе со старыми песнями, и Тхар-Гхор за спиной отца в такой ссоре ничего бы не решил. В тех историях, которые слышал мальчик, это всегда начиналось одинаково: сперва закрывали дороги, потом сборщиков на кромку отпускали только под охраной всадников, а дальше хватало одного толчка крылом в воздухе, чтобы старые обиды вспомнили свои имена. Одним словом Война. Ничего нового, если подумать. У нас это работало так же, разве что с грузовиками на границе и чьими-то сыновьями в окопах, и начиналось тоже со слова, которое один сосед сказал про другого и уже не смог взять назад.

Днём я рассказал про стук в Длинном Зале, а к ужину подробности уже лежали у Вейра.

Кто вынес? Пряха ушла из Зала первой, а куда она потом пошла, я не знал, потому что спал. За дверью, пока мы говорили, ходили люди, и дверь была толстая, только камня в ней не было. Весть могла пройти через десяток ртов и прийти к Ветряным без имени первого говорившего. Думать на Пряху было проще всего, и как раз поэтому я пока не стал.

– Ещё одно слово, – сказал гонец и на миг перевёл взгляд на меня. – Круг спросит Ясеня.

Дед положил ложку.

Тихо положил, бережно, словно боялся расколоть дерево о гранит. Угрозу войной он выслушал, не шелохнувшись, а тут у него дёрнулась щека над бородой. Почему, я сперва не понял. Ясень обещал мне говорить на Круге только правду. Может, Вейр как раз на эту честность и рассчитывал. Хотя дед выглядел так, будто услышал больше.

Рэн ответил со своего места. Даже вставать не стал.

– Условие совпадает с тем, что я говорил днём, – произнёс он ровным голосом, обращаясь к гонцу так, как начальник говорит с курьером: вежливо и не глядя в лицо. – Теневой пойдёт под защиту Трона. В Гнезде приготовят закрытый уступ. Передай старшему: Громовые услышали его слово.

Дед повернул к сыну голову. Ничего не сказал.

На меня отец так и не посмотрел. Решил про моего дракона при чужом человеке, как решают про мешок зерна, и даже не проверил, слышу ли я. Где-то под рёбрами мальчишка сжал кулаки раньше меня, и я заметил это, только когда ложка в моих пальцах скрипнула о край миски.

У края стола так и лежала полоса кожи, на которой я днём чертил углём дорогу к кромке, и точка Сухаря на ней была смазана там, где днём лежала ладонь отца. Теперь мне казалось, что на ней лежат две руки сразу. Одна принадлежала Вейру и тянула малого прочь с плато, другая была отцовской и вела его в Гнездо, и обе дороги начинались с чужого решения.

Мысль поднялась сама. Наверное, носил я её давно. Она жила в той злости, с которой ночью ушёл от Айры, в обещании деду найти Пелену, в каждом разговоре, где старшие выбирали мне место и объясняли цену. Можно уйти. Своей дорогой. Найти кромку, где Сухарь будет дышать свободно. Увести стаю подальше от родовых камней, имперских уступов и людей, желающих спасать нас по собственному порядку.

Я встал.

Ноги дрогнули, однако удержали. Айра посмотрела сперва на них, потом мне в лицо.

– Тогда я уйду с ним, – сказал я. Голос прозвучал хрипло после сна и ветра, зато каждое слово дошло до порога. – В Гнездо Сухарь пойдёт лишь по своему выбору. Я уведу его туда, где есть Пелена. Мне не нужно место, за которое платят войной.

После этих слов внутри стало легче. Вот она, свобода. Простая вещь: встал и назвал дорогу сам.

Гонец слегка поклонился.

– Наследник Громовых сказал: уйду с ним, – повторил он, сохраняя ту же ровную интонацию. – Место, за которое платят войной, ему не нужно.

Мои слова в его голосе изменились. Они превратились в запись ещё до того, как легли на кость. Вейр, наверное, услышит в них одно: наследник отказывается от места. Круг услышит то же самое, и первый камень закроется без всякого суда, потому что судить станет некого. В прежней жизни для этого был точный оборот, его знает любой, кто смотрел кино: всё, что вы скажете, может быть использовано против вас. Здесь его просто никто не произнёс заранее, а протокол вёл парень в меховой куртке.

Гонец отступил за порог.

– Слово Громовых ты уже несёшь, – сказал дед, не поднимая глаз от миски, и в его голосе проскользнула усталая горечь. – Моё тебе теперь без надобности. Иди.

Посланник задержался, будто проверяя, остановят ли его. Никто не остановил. Дверь закрылась, и холодный воздух ещё некоторое время тянулся по полу.

Я продолжал стоять. Мысль о свободе уже давила другим краем. На кромке неизвестная сила прошла через меня к Сухарю. Расстояние спасло его. Если мы уйдём вдвоём, между ним и серыми жилами не останется даже стены Очага. Прятать его я пока не умел. Пряха обещала только существование способа. На дороге у нас не будет Морр-Шаата, закрытого уступа и людей, которые хотя бы знали, с чем сталкивались раньше.

Дед смотрел в миску.

– Ты сейчас дал Вейру то, за чем он шёл на Круг, – произнёс он наконец. Голос стал старше за время короткого разговора. – Зверь послужил поводом. Вейр гонит наследника. Уйдёшь сам, и камень снимут. Спор закроется. Крови тоже, возможно, удастся избежать.

Он поднял взгляд.

– Ясень ему удобен. Род знает его с рождения. Скорлупа ответила. Один дракон, одна Нить. Вейр понимает такого наследника и сумеет вести с ним дела.

Теперь я понял, почему слова о Ясене так ударили.

Вейр, наверное, собирался спросить брата, похож ли я на прежнего Аррена. Ясень лгать не станет. Он скажет про чужой голос и другую походку. Скажет также про драконов и память дома, только первое люди услышат громче. После моего ухода свободное место окажется рядом. Удобный наследник уже жил под этой крышей, был связан с правильным грозовым и водил молодняк на Гранёное Поле.

– Я говорил о своей дороге, – сказал я и сам услышал, как упрямо и по-мальчишески это прозвучало. – Решение всё равно моё.

Айра начала собирать миски. Делала это спокойно, не глядя на меня.

– Вейр так и ходит, – проговорила она снова фразу, которую уже произносила тут, сливая остатки бульона в одну чашу. – Один шаг делает сам. Три следующих за него делают другие. Ты сегодня прошёл первый.

Лицо у меня загорелось. Так бывает, когда хлопнешь дверью и только потом замечаешь, что хлопнул ею на глазах у соседей, и соседи уже разносят по двору, что у вас в семье неладно. Хуже всего, что в этом хлопке я узнал знакомый голос. Тот самый мальчишка, который ночью кричал в ветер «к чёрту старших», опять успел раньше меня, а я не удержал его за рукав. Вроде бы взрослый человек, двадцать лет учил других не действовать на эмоциях.

Я посмотрел на Рэна.

Отец молчал. Лицо держал ровно, ладонь лежала на граните спокойно, и чем дольше я смотрел на эту ладонь, тем яснее мне казалось, что ему подходят оба исхода. Сухарь уходил в Гнездо – вместе со мной. Я покидал плато своей дорогой – отец мог сопровождать сына ради безопасности, а позже дорога всё равно свернула бы туда, где у Трона имелись закрытые уступы. В любом случае Громовой Очаг терял наследника, а отец получал сына под свою руку, со всеми тремя драконами в придачу. Может, я был к нему несправедлив конечно, но проверить это было нечем, а спрашивать при деде я не стал.

Собственное желание оказалось испачкано чужими расчётами. Уход теперь работал на Вейра. Если же я останусь, Вейр получит спор, способный разорвать семь очагов, и платить за него будут люди, чьи имена ещё не выбиты на стене за дедовым креслом.

Я опустил взгляд на первый камень.

Чёрный сланец лежал ближе к дедову месту. Семь борозд сходились к белой выемке, похожей на мутный глаз. Прошлой ночью дед сказал: первый внук понесёт сам.

Я протянул руку и взял его.

Камень оказался холоднее гранита. Края давно сгладили чужие ладони. Белый глаз смотрел вверх.

* * *

Рэн отодвинул миски и сел напротив меня.

В Гнезде он наверняка занимал такую позу перед учениками: спина прямая, ладони спокойно лежат на столе, расстояние вымерено так, чтобы человек видел лицо наставника и не мог спрятаться в стороне. Так у нас сидели экзаменаторы на устном: спрашивают одно, а смотрят, как ты держишься. Дед остался у очага. Молчун унёс посуду вместе с Айрой, хотя перед уходом задержался возле моей скамьи и положил пальцы мне на плечо. Камень я держал рядом с правой рукой.

– Вейр начнёт с крови, – произнёс Рэн. – Он не станет сразу говорить о Мгле. Сперва заставит тебя подтвердить право называться Громовым. Сядь ровно. Отвечай тому, кого слышишь, и помни, что Круг смотрит дольше, чем слушает.

Я выпрямился.

Рэн прикрыл глаза на мгновение. Когда открыл, голос изменился. Стал мягче, тягучее. Так говорил Вейр за этим же столом, перебирая пальцы и подводя человека к нужному ответу маленькими шагами.

– Назови кровь, по которой требуешь место у огня Громовых.

– Аррен, сын Рэна Громового Удара, внук старшего Громового Очага. Моя мать была признана под этой крышей, её имя хранится в доме.

Отец чуть качнул пальцем. Продолжаем, значит.

– Назови свидетельство, которое подтверждает, что ты вернулся тем же человеком, которого провели за камень предков.

Вопрос вышел тяжелее. Я заранее знал, что он будет.

– Громовой старший встретил меня в Ясной Степи и признал своей кровью. Кремень щупала моё сердце и разрешила войти под крышу. Я помню дом, людей и то, что случилось до ухода. Ясень подтвердит часть этой памяти.

– Часть, – повторил Рэн голосом Вейра. – Остальную он оспорит?

– Это спросите у Ясеня. Его слово принадлежит ему.

Отец открыл глаза шире и вернулся к себе.

– Хорошо. Не защищайся чужим ртом. На таком Вейр ловит легко: стоит тебе сказать за Ясеня, и он позовёт его подтвердить каждое слово. Теперь третье, и тут слушай внимательно. Вейр сошьёт две разные строки Песни в одну, про серый низ и про три тишины. По отдельности с ними можно спорить, а вместе они звучат как приговор.

Он прикрыл глаза, и голос снова стал тягучим.

– Песня Начала хранит правило для тех, кто возвращается с серого низа: «Муть наденет кожу, голос возьмёт из костей, память вылижет из крови. Трижды оставшийся без ответа да сойдёт со старшей тропы, ибо пустое место во главе ломает всё крыло». – эту часть он практически пропел. – Скорлупа оставила тебя без ответа. Голос твой изменился. Шаг изменился. Твой дед сам сказал при мне, что в Ясной Степи слышал в тебе два удара. По какому праву ты требуешь, чтобы Круг нарушил слово Первого Слышащего ради одного дома?

Я молчал. Про два удара дед говорил Вейру здесь, за этим столом, и отца тогда в Зале не было. Значит, дед потом рассказал ему сам. Или Вейр уже успел разнести это по соседям, и тогда завтра про мои два сердца будет знать весь Круг ещё до того, как я открою рот.

Спорить с самой Песней было глупо. Можно рассказать про трёх драконов, которые пришли следом по своей воле. Вейр ответит, что Мгла тоже умеет вести зверей. Можно сослаться на деда. Его слово уже оспорено камнем. Кремень скажет на Круге то, что щупала у меня под рёбрами, и что именно она скажет, я не знал. Меня она заставила пообещать не лгать в главном, а про себя ничего не обещала.

– Я не знаю, как на это ответить, – признал я. Признаваться было неприятно, как на том самом экзамене, когда билет вроде учил, а слова не идут.

Рэн вышел из роли. Подтянул к себе первый камень и провёл пальцем по белой выемке.

– Со словом не спорь, – сказал он. – Подними запись. Песнь записана?

Я посмотрел на деда.

Тот сидел возле огня, положив костяную руку на колено. Вопрос Рэна словно застал его врасплох.

– Записана, – ответил он после паузы. – В хранилище есть старые кожи. Пластины тоже, хотя Песня целиком на них не поместилась.

– Где именно?

– «Песни первого крыла».

Я вспомнил эту надпись. Ночью, когда я искал карту, она проплыла мимо в свете лампы, и я даже не замедлил шаг. Мне тогда нужны были дороги, а песни казались делом стариков.

Из боковой двери донёсся шорох. На пороге появилась Кремень.

Старая шаманка выглядела так, будто её собрали из корней и серой кожи, а потом забыли выпрямить. Длинные белые волосы тянулись по полу. Белые глаза смотрели мимо нас, однако шаг вёл её точно к огню.

– Кайр стучит, – сказала она, проходя в Зал. – Три. Четвёртый ему не даётся. Пальцы держу – в крови стучит. Кровь держу – под сердцем считает.

Я понял её так: руку Кайру прижать можно, только счёт от этого никуда не уходит, он прячется глубже. Под моим рукавом отозвалась прохлада, и я убрал левую руку со стола под край меха.

Она уселась возле бокового очага, протянула к теплу сухие руки и повернула голову к Рэну.

– Что ты там пел, столичный?

– Строку Песни Начала, – ответил отец.

– Пой ещё раз. Старуха глухая, когда ей выгодно.

Рэн повторил часть про три тишины и пустое место во главе. Кремень слушала, шевеля губами. На слове «сойдёт со старшей тропы» тихо хмыкнула.

– Вейр поёт коротко, – сказала она. – Ты за ним повторяешь. В старой коже строка длиннее. Я про это в вашем доме говорила, когда мальчик третью тишину получил. Мне ответили: старуха сказки мешает с обрядом.

Дед вздрогнул возле огня. Костяные пальцы стукнули по колену.

Память Аррена шевельнулась. Холодный день. Камень предков. Кремень держит его за запястье и бормочет про четвёртый раз. Дед тогда велел не пугать мальчика лишними надеждами. Или это случилось раньше, у скорлупы? Воспоминание приходило рваными краями, и я не стал додумывать.

– Какая строка? – спросил я.

Кремень повернула ко мне белое лицо.

– Вот и сходи прочитай. Глаза у тебя пока целые.

Дед поднялся. Несколько секунд стоял перед очагом, затем взял лампу с крюка.

– Идём, – сказал он.

Я поднялся следом не сразу. Из всего разговора я понял дай бог половину: какая строка, что именно старуха говорила в этом доме и почему у деда от этого стукнули пальцы по колену. Кремень, как обычно, бросила загадку и отвернулась к огню, а остальные, похоже, разгадали её с полуслова. Дед вздрогнул, отец замолчал, и между ними троими прошло что-то, для чего им не понадобилось ни одного слова. Я впервые так ясно почувствовал, что это семья. У них свои недоговорённые истории и песни, которые они слышали с детства, и понимают друг друга с полувзгляда, а я сижу за тем же столом и хлопаю глазами, как новенький на работе, которому забыли объяснить, кто с кем тут не разговаривает. Вроде свой, и всё равно лишний. Мысль была неприятная, и я её отложил. Дед уже стоял в дверях с лампой, а мне до зуда в пальцах хотелось увидеть, что там такое записано, из-за чего у старика дрогнула рука.

В хранилище рода я ночью пробирался один, ощупывая стены и стараясь не разбудить дом. Теперь дед сам открыл костяную дверь. Лампа в его руке осветила выжженное крыло над тремя уступами. Вошли мы вчетвером: дед, Рэн, Кремень и я.

Айра появилась в коридоре, увидела нас и молча принесла вторую лампу. Внутрь заходить не стала.

Кремень сразу направилась к каменному креслу возле дальней стены. Чьё оно, подсказала память мальчика: сюда садился дед, когда подолгу читал пластины, а маленький Аррен прятался за стойкой и ждал, когда тот задремлет. Шаманка села без спроса, подобрала волосы и положила их на колени.

– Мне ваш огонь без надобности, – сообщила она, когда дед поднял лампу повыше. – Давайте кожу.

Пауза вышла почти смешной. Дед посмотрел на старуху, потом на своё кресло и видимо решил не тратить остаток ночи на спор.

Раздел «Песни первого крыла» занимал две полки. Внизу стояли каменные пластины, каждая в отдельном пазу. Выше лежали свёрнутые кожи, стянутые ремешками. Некоторые потемнели настолько, что выглядели обугленными.

Дед передал лампу Рэну и снял длинный свиток. Ремень затвердел от возраста. Пришлось поддеть застёжку кончиком костяного пальца. Кожу развернули на низком столе. Запахло старым жиром и дымом.

Строки шли сверху вниз узкими рядами. Старая мова отличалась от той, которой пользовались сейчас. Знаки были знакомы памяти мальчика, только читать их получалось медленно. Рука знала направление раньше головы: палец сам находил начало и переходил к следующему выжженному слову. Смысл приходилось собирать по кускам.

Кремень запела.

Голос у неё был скрипучий, слабый, однако слова ложились в тот же ритм, что и знаки под моим пальцем. Я нашёл место о Первом Слышащем. Потом ту самую строку, которую Вейр произнёс за нашим столом, когда клал камень: кому держать край крыла, того скорлупа назовёт прежде людского голоса, а трижды оставшийся без ответа да сойдёт со старшей тропы. Смысл я и тогда понял, и сейчас он лёг в голове просто: будущего старшего рода выбирает дракон ещё в яйце, раньше, чем люди успеют за него сказать, а если яйцо трижды промолчало, наследнику надо уходить от старшинства. Именно так её и пели, когда провожали мальчика за камень. Кремень пела то же самое, слово в слово, а мой палец полз по коже вслед за её голосом.

На этом месте Вейр замолкал. Кремень тоже на миг притихла, а потом повела мотив дальше, тише и медленнее, будто вытаскивала слова из-под других.

А вот кожа на этом не кончалась. Под строкой о скорлупе, у самого нижнего края, шёл ещё один ряд знаков, мельче остальных и бледнее. Выжгли его слабее, может, торопились, а может, дописывала уже другая рука. К тому же именно за этот край свиток брали пальцами, когда разворачивали, и кожа там засалилась и потемнела почти до черноты. Если читать при очаге и не знать, что там что-то есть, эту строчку легко принять за потёртость. Я наклонился к ней почти вплотную, так что лампа в руке Рэна дохнула мне в щёку теплом.

Первый знак я узнал. Это было слово «слышать», только память мальчика подсказала, что в старой мове оно значило больше, чем услышать ушами. Так говорили о человеке, который слышит Поле, то есть умеет войти в Ясную Степь и остаться там собой. Следующие знаки разобрать не вышло: часть стёрлась, а часть была написана каким-то старым оборотом, которому мальчика, видно, не учили. Я водил пальцем туда-сюда, и каждый раз мысль соскальзывала на третьем знаке.

Система раскрылась поверх кожи.

[СОПОСТАВЛЕНИЕ ТЕКСТОВ]

[ВЕРСИЯ КРУГА – ВЕРСИЯ КОЖИ]

[РАСХОЖДЕНИЕ: 1 СТРОКА]

[ХАРАКТЕР РАСХОЖДЕНИЯ: УСЕЧЕНИЕ]

[ВОССТАНОВЛЕННЫЙ ФРАГМЕНТ:]

[…А КТО И В ТРЕТЬЮ ТИШИНУ СЛЫШИТ ПОЛЕ, ТОМУ ЧЕТВЁРТАЯ СКОРЛУПА И ПЯТАЯ, ЕСЛИ ПОЛЕ ЕГО УВИДИТ ПРИ СТАРШИХ…]

Я даже моргнул. До сих пор Система разбирала для меня зверей, их боль, страх и Нити, и мне в голову не приходило, что она возьмётся за старую кожу. Видимо, склеила то, что видели мои глаза, с тем, что помнил мальчик, и добрала стёртое по голосу Кремень. Спасибо, подумал я ей, как подумал бы толковому ассистенту, который молча положил на стол нужную папку. Отвечать она, конечно, не стала.

Я закрыл окно и прочитал сам, вслух, медленно. На слове о пятой скорлупе запнулся и повторил его. Смысл от этого не изменился.

– «А кто и в третью тишину слышит Поле, тому четвёртая скорлупа и пятая, если Поле его увидит при старших», – произнёс я. – Здесь так записано.

Рэн наклонился ниже и провёл пальцем по строке от начала до конца, и по тому, как ровно шёл его палец, без моих остановок и возвратов, я понял, что старую мову он знает заметно лучше меня.

– Верно, – подтвердил он. – Условие продолжения испытания. Третья тишина сама по себе не закрывает старшую тропу, если человек сохраняет слышание Поля и это подтверждают старшие.

Кремень засмеялась из кресла, хотя смешного в комнате было мало.

– Четвёртый раз, – пропела она. – Яйцо, значит, всё-таки можно было дать. Или пятое. Только мальчик уже ушёл далеко, пока старики решали, какая часть песни им удобнее.

Дед стоял над кожей. Лампа в руке Рэна бросала свет снизу, и лицо старика казалось ещё глубже изрезанным.

Он прочитал строку сам. Губы двигались без звука. Потом костяная ладонь легла на край свитка. Я подумал, что жёсткие пальцы могут повредить старую кожу, однако дед едва касался её.

– Знал, как поют, – проговорил он. – Не знал, как записано. Не смотрел.

Он поднял взгляд на Кремень.

– Ты говорила.

– Говорила.

– Я решил, что ты толкуешь видение.

– Ты много чего решил, Громовой. Жизнь длинная, места для решений хватает.

Я переводил взгляд с одного на другого и никак не мог уложить это в голове.

– Подождите, – сказал я, и голос вышел громче, чем следовало в этой тесной комнате. – Строка есть. Вот она, под пальцем. Почему тогда на Круге поют только половину? Её что, вырезали?

Кремень повела плечом, будто вопрос был детский, и намотала прядь своих белых волос на палец.

– Вырезать – это ножом надо, – проскрипела она. – Её петь перестали. Один раз старший пропустил, потому что к слову не пришлась. Второй раз пропустил, потому что в первый никто не поправил. А дети песню учат с голоса, с кожи их никто не учит. Выучили без неё, потом и своих детей так же выучили. Вот и вышло, что теперь одна старуха помнит, что там было дальше, да и старуху никто слушать не хочет.

– А кожу кто смотрит? – глухо сказал дед, глядя на тёмный край свитка. – Песню на Круге поёт тот, кто знает её лучше всех. Двадцать с лишним лет это Вейр. Голос у него ровный, память крепкая, слова он не путает. Никто и не проверял.

– И толковали её тоже по-разному, – добавил Рэн, не отрывая пальца от кожи. Говорил он как человек, который разбирает чужую ошибку в расчётах, спокойно и без сочувствия. – «Слышит Поле» значит одно: входит в Ясную Степь и держится там, как связанный всадник. Только без Нити туда не ходят. Кто после трёх тишин туда входил? Я таких не знаю.

– И не узнаешь. Никто не входил, – сказал дед. – Вот все и решили, что строка про былые времена, про тех, кто жил до Когтя. Мёртая строка. А мёртое петь вроде как и незачем.

Я посмотрел на свиток и подумал о мальчике. Когда он держал свою третью скорлупу, никакого Поля у него не было. Он туда даже заглянуть не мог, нить ему ни одно яйцо так и не протянуло. Значит, полная строка его тогда всё равно бы не спасла, пой её Вейр хоть трижды. Её держали для того, кто войдёт. Вошёл в итоге, если по честному, уже не он.

Мне бы обрадоваться. Час назад у меня не было ничего, кроме дедова слова, а его уже оспорили камнем. Теперь выходило, что по старому закону самого Когтя три тишины ещё не ставят на человеке крест, если он потом входит в Поле. А я в Поле входил, и дед видел это своими глазами. Значит, завтра на Круге я смогу показать всем семи очагам, что меня выставили по половине строки, а вторую половину Вейр двадцать лет пропускал. Вот она, кожа, пусть посмотрят. Выходило, что я уже не только отбиваюсь.

Облегчение почему-то не пришло.

Мальчику от этого уже не было ни тепло, ни холодно. Его всё равно провели за камень, и дед всё равно вернулся потом домой и съел ужин, который поставила перед ним Айра, он сам мне это рассказывал. А полная строка все эти годы лежала здесь, за костяной дверью, в десятке шагов от стола, за которым решали судьбы. Мальчику она бы не помогла, это я уже понял. Только он ведь был тут не один.

На этой мысли я и зацепился. Если строку пели наполовину десятки лет, то мальчик был далеко не первым, кого по ней выставили. Трижды промолчавшие скорлупы случаются редко, однако на семь родов за столько лет их должно было набраться немало. И кто знает, может, кто-то из них Поле слышал, просто проверять было некому. В прежней жизни, когда хотелось понять, почему в каком-то центре звери раз за разом попадают в одну и ту же беду, я первым делом просил журнал: кого привезли, кто решал, кто подписал. Люди приукрашивают, журналы тоже бывает, зато по журналу хотя бы видно, где одно и то же имя стоит слишком часто.

– А решения об отвержении где-нибудь записывают? – спросил я, всё ещё держа ладонь на краю свитка. – Кого из наследников провели за камень, в какой год, кто из старших за это сказал. Такое где-то хранится?

Дед посмотрел на меня долго. Кажется, он сразу понял, что я собираюсь там искать, и вопрос ему не понравился. Потом снял лампу у Рэна и повёл нас к соседней стене.

Там стоял узкий деревянный каркас с рядами костяных бирок. Над ним была выжжена надпись: «Решения Круга». Бирки собирали в связки по годам и общим делам. Копию каждого решения, объяснил дед, хранил каждый из семи очагов. Если один дом терял архив при пожаре или обвале, обычай оставался у соседей.

Я развязал ближайшую старую связку.

Кость была жёлтая, отполированная пальцами. На каждой бирке шло имя, знак очага и короткая формула решения. Я нашёл отверженного из Каменной Жилы. Потом девушку Белого Крыла, чья скорлупа промолчала трижды. Дальше попадались знаки расщеплённого рога и волнистой линии – родов, которых я пока почти не знал.

Первым среди подтверждающих знаков везде стояли три косые черты.

Вейр или тот, кто был старшим Ветряных до него, открывал решение своим голосом. Следующие старшие присоединялись.

На многих бирках вторым был чёрный коготь.

Я поднял одну к лампе. Потом другую. Время охватывало годы, возможно, пять шесть десятков или около того. Считать точно я не стал. Рисунок повторялся достаточно часто.