Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Оставалось последнее, и без него я бы не полетел.

Скажи Шаэ-Рааху. Пусть летит за грозовым Ясеня и садится там, где сядет он. Меня он не услышит, а тебя поймёт.

Вместе со словами я показал картинку: два грозовых в воздухе, один за другим, и на спине заднего я. Кар-Рох повернул голову к воротам, где ждал Шаэ-Раах, и загудел низко, так что звук прошёл по камню мне в подошвы. Грозовой ответил коротким сухим треском, по гребню у него пробежала голубая искра. Что именно они сказали друг другу, я не понял. Оставалось надеяться, что главное.

Каменный постоял ещё немного, потом развернулся и тяжело пошёл вверх по тропе, к северным загонам. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за выступом. Минуты через три-четыре он будет наверху и ляжет у ограды рядом с малым. Сам я туда подниматься не стал: расстояния между нами с Сухарём и так было мало, а после кромки я берёг его так, как мог.

Шаэ-Раах ждал внизу, у ворот двора, там, где вчера лежал Саар-Грай. Лететь на нём я решил ещё вчера вечером, когда увидел, как Кар-Рох бережёт крыло, и тогда же попросил Ясеня найти грозовому сбрую. Ясень ничего не спросил, только кивнул, а ещё до света подогнал на него старую сбрую из родовой кладовой. Я проверил нижний ремень, пристегнулся к нему поясной петлёй, как велел Мерн, и попросил Айру потянуть за свободный конец, пока устраивался в чаше между лопатками.

Потом наклонился к шее грозового и сказал ему вслух то же, о чём просил Кар-Роха: если я обмякну, лети за Ясенем и садись, где сядет он. Шаэ-Раах повёл ухом на голос и фыркнул. Понял он слова или просто узнал мою интонацию, я так и не разобрался. В этом и была вся беда: между нами не было полноценной Нити, по которой можно передать хоть картинку. Грозовой шёл за мной сам, по своей воле, а я мог только говорить с ним, как говорят с умным псом, и надеяться, что каменный объяснил остальное.

Сумку с камнем пришлось сдвинуть набок, иначе она упиралась в грудину. Чехол со свитком шуршал под курткой, и я поймал себя на том, что всё время трогаю его локтем, как в метро трогают карман с кошельком. Использовать его я пока не собирался, и всё равно хотелось знать, что он на месте.

План у меня был простой, насколько он вообще мог быть простым. Отвечать коротко и честно, как учил отец. Кожу без крайней нужды не доставать. Сухаря не отдавать, ни Вейру, ни Гнезду. Если спросят то, на что честного ответа у меня нет, лучше промолчать, чем соврать: Кремень будет сидеть рядом и услышит. Тревожно было так, что сводило живот. И всё равно под тревогой держалось что-то твёрдое, чего не было вчера у огня, когда я вскочил и пообещал гонцу уйти. Сегодня я никуда не убегал. Я летел туда, где меня будут спрашивать, и собирался отвечать сам.

Айра отпустила мой ремень, отряхнула ладони и ушла за ворота. Тхар-Гхор ночевал там, на въездной площадке: во дворе такой горе просто негде было бы развернуться. Её сажали на Владыку третьей, за дедом.

Поднимался он так, что я впервые за утро забыл про сердце. Сначала за воротами дрогнула земля, будто там переставили скалу. Потом над оградой поднялась голова, серо-синяя, с белыми прожилками толщиной в палец, и следом медленно, с шорохом, раскрылись крылья. Одно легло тенью на полдвора. Воздух загудел низко, где-то под рёбрами, у меня на затылке зашевелились волосы, а пряжка на груди кольнула пальцы, как бывает перед грозой. Тхар-Гхор присел, собрал себя, и первый же удар крыльев вытолкнул через ограду снежную крупу и рванул полы курток у всех, кто стоял во дворе. Люди прикрыли лица рукавами, женщина с ведром у ступеней просто села на них. Второй удар, третий, и Владыка ушёл вверх, сразу уменьшаясь, пока не стал просто большой тёмной птицей над плато. Шаэ-Раах подо мной всё это время стоял неподвижно, опустив голову, и только гребень у него ходил голубыми искрами.

Разглядеть всадников с земли было невозможно, я просто знал, кто там: Рэн впереди, за ним дед, за дедом, пригнувшись, Айра. Старик наверняка сидел прямо и держался живой рукой за ремень, а костяную положил на мех. Думать о нём на чужой спине было странно. Память мальчика всё ещё подсовывала багряного Хан-Раха, возле которого дед казался частью большого знакомого существа. Сейчас он сидел пассажиром за спиной сына, и я подумал, что в молодости он сам возил так стариков и вряд ли думал, что когда-нибудь окажется на их месте.

Мы с Ясенем пошли следом. Лететь было минут пятнадцать, может, двадцать, если память мальчика не врала. Шаэ-Раах летел осторожно, длинными скольжениями, и я уже начал надеяться, что Мерн преувеличил, когда сердце вдруг пропустило удар. Воздух словно задержался в груди. Края видимого потемнели, и я послушно опустил глаза к гребню Шаэ-Рааха, выбрав одну голубую прожилку у основания зубца. Держался за неё взглядом, пока грудь не толкнуло изнутри и дыхание не вернулось.

[СЕРДЕЧНОЕ ВЕРЕТЕНО: НЕСТАБИЛЬНО]

[Пропуск ритма: ЗАФИКСИРОВАН]

[Резонансный резерв: КРИТИЧЕСКИ НИЗКИЙ]

[Рекомендация: ПОКОЙ / ИСКЛЮЧИТЬ НАГРУЗКУ НА КАНАЛ]

Окно я закрыл. Всё это утром уже сказал Мерн, и выбора у меня с тех пор не прибавилось.

Грозовой выровнялся. Возможно, почувствовал через мой вес, как я завалился вперёд; возможно, услышал, как сбилось моё дыхание. Я погладил шею и некоторое время дышал с открытым ртом. До площадки Совета оставалось совсем немного. Ночью в хранилище выходило, что по полной строке силу отвергнутого проверяет Поле, при старших, и я уже прикидывал, как туда войти. Сейчас меня едва не выбило из сознания на коротком перелёте, и если бы я обмяк, вся надежда была бы на то, что Кар-Рох правильно передал грозовому мою просьбу. О Поле лучше было подумать уже на земле.

На плоском плече скалы стояла низкая круглая постройка со сланцевой крышей, которую с высоты легко было принять за осыпь. Память мальчика назвала её Круглым Домом и заодно подсунула запах сырого камня и тоскливую скуку. Взрослые говорили там целую вечность, детей внутрь не пускали, а играть снаружи, пока ждёшь, тоже запрещали: беготня у Круга считалась обидой для тех, кто решает. Мальчик с Ясенем часами сидели на холодной ступеньке и тихо толкали друг друга локтями, пока кто-нибудь из старших не оборачивался.

Рядом с домом темнела очищенная ветром площадка. По её краю стояли камни, каждый примерно по пояс взрослому, и все разные: светлый, почти белый, с раскрытым крылом на боку, серый с тремя косыми чертами, бурый с круглым знаком. Память подсказала и это: камни когда-то принесли сюда первые старшие, каждый со своего уступа, и сели на них, чтобы никто не сказал, будто его очаг сидит на чужой земле. На нашем, чёрном, с вырезанным когтем, уже лежал свёрнутый мех. Я пересчитал камни, пока Шаэ-Раах заходил на посадку. Семь стояли. Восьмой лежал плашмя, и люди обходили его так же, как дома обходят очаг: не глядя и не наступая. Когда-то мальчик спросил деда, почему восьмой лежит, и дед ответил коротко: «Лёг вместе со своими». Больше мальчик не спрашивал.

Ниже площадки, на широком уступе, уже лежали звери, прилетевшие раньше нас: несколько грозовых, пара мшистых, светлый дракон с восточных скал, у дальней стены виверна. Всадники стояли рядом со своими зверями или уже поднимались наверх по вырубленным в скале ступеням, метров пятнадцать, если я правильно прикинул с воздуха. Я сразу прикинул и другое: подниматься придётся на глазах у всех. Наверху, у камней, уже сидели или стояли старшие, а за ними, за внешним кольцом, темнела толпа: люди семи очагов, пришедшие посмотреть.

Тхар-Гхор заходил на этот уступ, и я, честно говоря, всерьёз засомневался, что камень его выдержит. Уступ был широкий, только Владыка закрыл его почти целиком, а когда он опускался, крылья легли на скалу по обе стороны, и сверху посыпалась ледяная крошка. Камень выдержал. Дальше случилось то, чего я не ожидал, хотя в Клане видел похожее. Ближний грозовой опустил голову к самому снегу и прижал гребень. За ним пригнулся мшистый, стянув крылья к бокам, и движение пошло по уступу от зверя к зверю, пока даже виверна у дальней стены не легла брюхом на снег. Так молодые волки ложатся, когда в стаю входит вожак: никто их не бьёт, просто все знают, кто здесь сильнее. Всадники возле своих зверей растерянно переглядывались. Один положил своему дракону руку на шею, будто хотел поднять ему голову, и так и не поднял. На верхней площадке люди разом повернули головы в одну сторону, и с высоты это выглядело так, будто по тёмному кругу пробежала рябь.

Мне стало не по себе. Всё, что я знал о зверях и о людях, говорило одно: того, кто пугает, слушаются, а доверять ему потом не станут. Отец привёл Владыку, чтобы все видели, что Громовых есть кому защитить. Старшие же увидели другое. Их собственные драконы только что легли в снег перед чужим, и каждый из них сейчас думал, что будет, если этот чужой однажды поднимется против его очага. Меня собирались судить люди, которые минуту назад испугались за своих зверей или за себя, а скорее и то и другое разом. Хуже начала для разговора, в котором мне предстояло объяснять, почему драконы идут за мной сами, придумать было трудно.

Шаэ-Раах сел в стороне от Владыки, осторожно, стараясь не задеть его крылом, и сам склонил перед ним голову. Рядом опустился грозовой Ясеня, Кремень сползла с него на руки брату. Я отстегнул петлю и какое-то время просто сидел в седле, пережидая, пока перестанет кружиться голова. Сверху на меня смотрели. Я чувствовал эти взгляды, не поднимая глаз, как чувствуешь внимание зверя из тёмного угла вольера. Когда всё же поднял, первым увидел не старших наверху, а человека внизу, в нескольких шагах от меня: высокого, сухого, с длинной седой косой через плечо. Вейр прилетел немного раньше нас и только сейчас спешивался.

Спустившись со спины Шаэ-Рааха, я переждал слабость возле его плеча и смотрел, как Вейр снимает ногу со стременной петли. Его грозовой был старым, сухим в боках; на левой передней лапе заметно выделялся утолщённый сустав. Пока всадник выправлял длинную косу из-под воротника, зверь повернул голову к нему и отодвинул её, едва ладонь приблизилась к ноздрям.

Я задержал взгляд, по привычке раскладывая увиденное. Первым делом подумал про лапу: старый зверь с больным суставом часто уводит голову от руки, если ждёт, что сейчас дёрнут сбрую и станет больно. Только Вейр до лапы не дотрагивался. Он поправил подпругу, потом провёл ладонью по шее, и шея под его пальцами не дрогнула, мышцы не собрались. Значит, боль тут ни при чём. Тогда я подумал про норов: старые звери бывают капризными. Хотя нет. Капризный зверь отворачивается целиком и делает вид, что человека рядом нет. Этот же следил. Не сводил с руки глаз, держал гребень поднятым и отодвигался ровно настолько, чтобы ладонь не достала до ноздрей. Так ведут себя с тем, кого хорошо знают, но кому сейчас почему-то не верят. Система откликнулась сама, слабым бледным окном, как всегда, когда я слишком долго смотрел на зверя.

[СКАНИРОВАНИЕ: ДРЕЙК – ГРОЗОВОЙ – СТАРЫЙ]

[Связь с всадником: АКТИВНА / УСТОЙЧИВА]

[Настороженность: ПОВЫШЕНА]

[Направленность: ВСАДНИК]

[Причина: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА]

Нить у них держалась крепко, и всё же старый зверь очевидно опасался собственного человека. В прежней жизни я видел такое у собак, когда хозяин возвращался из больницы и от его рук пахло чем-то чужим: пёс радовался, вилял хвостом и всё равно не давал себя гладить, пока не обнюхает каждый палец. Чем таким пахнет от Вейра, я даже гадать не брался. Запомнил и поднялся по ступеням вслед за отцом, держась за скалу на каждом повороте. На середине подъёма сверху донёсся чей-то голос, сказанное вроде бы вполголоса, только ветер снес его прямо ко мне: Громовые, мол, на Круг с имперским крылом пришли, как на войну. Кто сказал, я не увидел, а оборачиваться на ступенях не стал.

Наверху, там, где ступени выходили на площадку, стоял мужчина. Сухой, жилистый, с обветренным до красноты лицом и неровной бородой, будто её давно подрезали ножом на скорую руку. Лет ему могло быть и сорок, и пятьдесят пять. Мех на нём был старый, залатанный, у застёжки ткань зашита крупными стежками, и он всё время придерживал это место ладонью, как придерживают больное. Когда я поднялся на последнюю ступень, он шагнул мне навстречу и встал так, что пройти можно было только впритирку, плечом к плечу. Смотрел он прямо и тяжело, как смотрят на того, с кого пришли спросить долг. Лица я не узнал, и память мальчика тоже промолчала.

– Долго летаешь, наследник, – сказал он негромко. – Вчера тебя до света ждали. Старший ваш среди ночи за мной человека прислал: приходи, мол, наследник сам тебе всё про серого расскажет. Я пришёл. Стоял у вашей стены, пока хранительница не вышла и не сказала, что ты улетел. За своим, говорит, полетел.

«Про серого». Слово встало на место, а следом и всё остальное: залатанный мех, крыша, которая, по словам деда, течёт вторую зиму, младшая дочь без права на сильную скорлупу. Отец Орхана, погибшего всадника Саар-Грая.

Про эту встречу я той ночью помнил. Дед сказал о ней при мне, и когда я крался из дома с родовиком за пазухой, я про неё подумал. Подумал и решил, что Сухарь важнее. Сейчас, глядя этому человеку в лицо, я решил бы так же, но было все равно немного не по себе.

– За своим, – согласился я. – Мой малый без корня гаснет, а корня в доме не было. Я полетел, хотя на ногах едва стоял, и обратно меня везли привязанным к шее дракона. Ты стоял у стены, потому что я выбрал его. Врать, что забыл, не стану. – Я выдержал его взгляд. – А ты своего собираешься отдать тем, кто его сломает. Я жил там, где это делают. Кому, как не мне, знать, что его там ждёт.

Двое мужчин, поднимавшихся по ступеням следом за мной, остановились. Один что-то сказал другому на ухо, второй хмыкнул. Отец Орхана не шевельнулся, только пальцы на застёжке сжались, и на скулах заходили желваки. Я ждал. Извиняться за сказанное я не собирался. Горе у него было настоящее, и презирать его за это я бы не стал. Только дракон со своей памятью и своей верностью никому не принадлежал, чтобы его можно было сдать за две доли железа, как козу на рынке. Для этого нужно было ни разу не спросить, чего хочет сам зверь.

– Своего, – повторил он наконец, медленно, будто пробовал слово на зуб. – Ты, наследник, моего сына не знал. И серого не знаешь, ты его один вечер видел. А я три недели смотрю, как он у ворот лежит. Утром лежит, вечером лежит. Моя младшая мимо идёт, он голову поднимает, потому что от её куртки братом пахнет. Она с тех пор к воде другой дорогой ходит, в обход. Приёмщик обещал ему звено, сбрую хорошую, небо. Там он хоть летать будет. А здесь что? Так и будет лежать у ворот, пока не околеет? Чтобы вам, Громовым, было кого на Круг привести и показать, какие вы добрые?

Последнее он сказал громче, и головы у ступеней повернулись к нам.

– Небо ему дадут потом, если он до неба доживёт, – ответил я, не повышая голоса. – Сначала его сломают. Я видел, как это делают в Железной Узде, где меня держали, и твой приёмщик повезёт серого к таким же людям, только подальше отсюда. Там зверя сажают на короткую цепь в каменной клети, где ему ни встать во весь рост, ни развернуться. Надевают сонный намордник. Не кормят, пока он не начнёт брать мясо из рук чужого человека, возле чужой сбруи. Всё, что пахнет Орханом, сжигают. А когда он зовёт своего, бьют. Каждый раз, пока звать не станет страшнее, чем молчать. Серый сильный, держаться будет долго, значит, и бить его будут долго. Через год там будет послушная скотина, которая не поднимет головы, даже если твоя младшая пройдёт мимо в куртке брата. Вот что тебе пообещали под словом «небо». – Я помолчал. – Показывать его на Круге мне незачем. Я хочу одного: чтобы его туда не отдали.

Мужчина не ответил. Он смотрел мне за плечо, и я обернулся. По общей дороге, выходившей на площадку сбоку, поднимался Рогдан, а рядом с ним шёл Саар-Грай, то и дело останавливаясь понюхать снег у края. За плечом грозового держался Молчун, прижимая к боку свою потёртую сумку. Шли они пешком от самого Очага, с ночи, и на меховом вороте немого осел иней.

– Я с ними от ваших ворот шёл, – сказал отец Орхана, не отрывая от грозового глаз, и голос у него стал тише. – Рогдан сказал: идти рядом можно, только за ремень не тянуть и не звать, пусть сам решает. Зверь сына, а я всё равно Рогдана слушался: он с серым три недели возится, не я. Думал, серый у ворот ляжет, как все эти дни, и придётся его уговаривать. А он прошёл сквозь ворота и не лёг. Три недели ложился, а сегодня прошёл. Потом я вперёд ушёл, он всю дорогу снег нюхал, а мне надо было тебя до Круга застать. На Круге Вейр опять меня вспомнит: отец, мол, сам просит продать, а Громовые не дают. Меня для того и позвали, чтобы стоял за спиной у Торвина и кивал. Вот я и хотел сперва посмотреть в глаза тому, из-за кого серого сегодня на Круг ведут, раз уж он мне вчера сам в глаза посмотреть не пришёл.

– На него смотри, – сказал я. – Мои глаза тебе ничего не скажут, а его скажут.

Саар-Грай остановился у края площадки, поднял голову к людям, потом повернулся к Молчуну. Немой тоже остановился, уступая ему дорогу. Грозовой шагнул ближе и ткнулся носом в край его сумки. Молчун поднял на меня растерянный взгляд, будто спрашивал, что ему теперь делать.

Каждый раз, когда я это видел, внутри что-то подпрыгивало, по-мальчишески, и справиться с этим я не мог. Неужели правда? Взрослый потерянный грозовой, три недели не смотревший ни на кого, кроме дороги, сам тянулся к немому человеку из Клана. Без приманки, без моей работы, без чьей-то просьбы. В прежней жизни я годами ждал таких минут и помнил каждую. Я еле удержался, чтобы не улыбнуться во весь рот.

Рогдан подождал, затем сделал несколько шагов дальше. Саар-Грай проводил его взглядом и остался возле немого. Люди у ближайших камней уже смотрели сюда. Кто-то позвал товарища по имени, показывая рукой, и Молчун заметно ссутулился под чужим вниманием, хотя ладонь оставил открытой возле морды.

Отец Орхана долго молчал, глядя, как серый обнюхивает немого. Потом потёр застёжку на груди и заговорил глухо, почти про себя:

– Я ведь не за железо просил. Крыша течёт, это правда, и младшую жалко. Только дело не в железе. Я его вижу и сына вижу. Всё кажется, что зверь знает что-то, чего мне не сказали. Тело сына я сам с карниза снимал, а домой иду и всё равно оглядываюсь, не летит ли. Думал, увезут серого, и перестану оглядываться.

Я оставался рядом, пока он смотрел на Саар-Грая, и полезных слов не искал. В прежней жизни ко мне однажды привели овчарку разбившегося парня. Мать отдавала её в чужие руки и повторяла про хорошие условия и просторный вольер, а на самом деле просто не могла больше видеть собаку у двери. Спорить с ней тогда было бесполезно. Помогло другое. При расставании собака вдруг сама подошла к ней и легла у ног, хотя до того смотрела только на дверь. Женщина постояла, потом опустилась прямо на пол коридора, обняла собаку за шею и разрыдалась. Гладила её и сквозь слёзы повторяла, что никому её не отдаст, никогда. Собака так и лежала, уткнувшись ей в колени. Грозовой тем временем опустился на снег у ног Молчуна и положил голову на лапы, как ложатся звери там, где им спокойно. Отец Орхана, кажется, это заметил. Ни про продажу, ни про приёмщика он больше не сказал. Постоял ещё, потом повернулся и пошёл к камню с круглым знаком Каменной Жилы, за спину своего старшего. Когда Вейр на Круге снова назовёт его просьбу, он будет стоять там и либо промолчит, либо кивнёт. Что он сделает, я не знал. Похоже, он и сам ещё не знал.

Вейр поднялся по ступеням следом за нами и прошёл мимо, к своему месту в кругу, серому камню с тремя косыми чертами Ветряных. По дороге он задержался возле молодого мужчины с теми же чертами на куртке, видно, одного из своих, и сказал ему вполголоса, ровно, будто замечал, что к вечеру переменится ветер:

– Громовые привели на Круг зверя, о котором спор. А зверь пошёл к человеку из Клана. Запомни, кто это видел. Спросят, назовёшь.

Сказал он тихо, только ветер на площадке дул в нашу сторону, и слова донесло явно не до одного меня. Низкий широкий старик у камня с круглым знаком Каменной Жилы поднял голову и посмотрел на Молчуна, долго и тяжело. Радость, которую я только что еле сдерживал, ушла, и я увидел то же, что увидел старик. Для меня это был зверь, который впервые за три недели потянулся к живому человеку. Для него родовой грозовой Когтя на глазах у семи очагов выбрал себе человека из Железной Узды, из тех, кого здесь зовут Мясниками. Шрам на горле немого, который тот получил как раз за отказ брать кнут, отсюда почти терялся под воротом, и объяснять про него сейчас было некому и некогда.

* * *

Круг открывала пожилая женщина с обветренными щеками. На её рукаве была вышита короткая волнистая линия. Она стояла возле плоской выемки в середине площадки и ждала, пока по краям перестанут разговаривать. Сам я пока стоял за нашим камнем, чёрным, с вырезанным когтем, рядом с отцом и Айрой. Отсюда была видна вся площадка: камни по кругу, у каждого старший, за старшим двое-трое своих, а дальше, за внешним кольцом, толпа тех, кому места у камней не полагалось. Айра наклонилась ко мне и шепнула, что это Ивва Тихая Вода. Черёд держать Круг переходит от очага к очагу, и сегодня он выпал Тихой Воде. В середину, добавила она, меня вызовут позже.

Ивва начала выкликать роды. Громовых назвала первыми, хотя судили сегодня как раз нас. Айра шепнула, что так положено: в Песне Начала наш дом назван первым, а выкликают по песне, а не по тому, кто прав. Дед поднял живую руку, показывая, что слышит, и сел на камень, на свёрнутый мех, ближе к краю. Рэн остался стоять у него за спиной. Я покосился на отца: Повелитель, член Совета при Троне, а тут стоит позади старика, как простой родич. Айра поймала мой взгляд.

– Имперскому всаднику на Круге голоса нет, – сказала она одними губами. – Он Трону служит. Пока спор между своими, его дело стоять и молчать, хоть бы у него за спиной десять Владык лежало.

Отец её слова наверняка слышал и даже бровью не повёл.

Дальше по кругу Ивва называла очаги, и за каждый отзывался старший. Справа от нас, на камне с тремя чертами, сидел Вейр, так близко, что я слышал, как поскрипывает его кожаный пояс. За Каменную Жилу поднял ладонь тот самый низкий широкий старик, который только что так тяжело смотрел на Молчуна, и Ивва назвала его Торвином-Кайло. За Белое Крыло отозвалась рыжеволосая женщина, Вельда. За Расщеплённый Рог руку поднял седой жилистый мужчина в куртке из пятнистой шкуры, у которого на левой кисти не хватало двух пальцев. Его звали Сквором. Айра шепнула, что Роговые живут у восточных перевалов, ловят и выслеживают зверя и стерегут гнездовья диких штурмовых от имперских ловцов. Пальцы, говорят, Сквор там же и оставил. Последним отозвался Соляной Уступ: грузный бородач по имени Гарм-Соль так и не вынул подбородок из меха. Имена я повторил про себя по два раза. Клички новых зверей я всегда запоминал в первый же день, с людьми выходило хуже.

Кремень устроилась прямо на скале у самой чаши, на подстеленной шкуре. Длинные белые волосы, которые обычно волочились за ней по снегу, она собрала в охапку и уложила на колени, чтобы ветер не таскал их по площадке. Голоса на Круге у шаманки не было, это я помнил, и зачем ей место у самого центра, я пока не понимал. Пряха встала у внешнего края площадки, поодаль от всех очагов, и перебирала узлы на запястье. Рогдан отвёл Саар-Грая к краю, за камень Жилы. Грозовой лёг на снег у внешнего кольца. Молчун шагнул было следом, но двое людей Жилы молча сдвинулись плечом к плечу и закрыли проход. Немой запнулся, постоял, не зная, куда деть руки, оглянулся на меня и в конце концов отступил за внешнее кольцо, в толпу. Оттуда, шагах в десяти, он и смотрел на серого, а серый, повернув голову, на него.

Когда Ивва назвала седьмой, последний очаг, круг замкнулся на нас. Между камнем Соляного Уступа и нашим оставалось ещё одно место, и на нём лежал тот самый восьмой камень, плашмя. Ивва провела по нему взглядом, но никого не назвала, и никто за него не отозвался. Я смотрел на него дольше, чем следовало, и Айра это заметила.

– Нижний Очаг, – пояснила она тихо. – Под Пеленой остался ещё при отце нашего старшего. Камень оставили, чтобы место помнили. Ты здесь маленьким бегал, тебе запрещали на нём сидеть.

Что-то действительно отозвалось: мокрый мех на коленях, чужая рука стаскивает меня с тёплой плиты. Вспомнить дальше я не успел. Ивва снова назвала Громовой Очаг и сказала громко, для всех: пусть камень сомнения, положенный против слова Громового старшего о возвращении внука, внесут в круг, и внесёт его тот, кого это сомнение касается. Дед ночью решил, что первый камень понесу я сам. Значит, звали меня.

Ремешок сумки на груди заело. Я потянул его, почувствовал на затылке чужие взгляды и заставил пальцы остановиться. После второго движения петля освободилась. Камень лёг в ладони тяжело, края скользнули по коже, и я вышел с ним в середину площадки, держа обеими руками. Там остановился. Куда его класть, я не знал, а память мальчика молчала: дальше ступеньки у Круглого Дома его сюда никогда не пускали. Ни стола, ни подставки тут не было, одна гладкая скала, и я, наверное, выглядел, как человек, который пришёл в чужой дом с подарком и не знает, куда его поставить. Потом я заметил у самых ног неглубокую выемку, похожую на широкую чашу. Кремень, сидевшая рядом, едва заметно постучала пальцем по её краю. Значит, сюда. Выемка была вытерта до блеска, будто в неё поколениями что-то клали и вынимали. Я опустил сланец белой отметиной вверх и только тогда заметил, как сильно дрожат пальцы. Этим камнем Вейр оспорил дедово решение вернуть меня в дом наследником. До сегодняшнего утра за это решение отвечал дед, теперь спор лежал в чаше, и отвечать по нему предстояло мне.

– Принёс сам, – сказала Ивва, проследив за моими руками. – Теперь сядь тут, у чаши, чтобы тебя видел каждый огонь. Отвечающий на Круге всегда сидит в середине. Если потребуется встать для ответа, я скажу.

Мне пододвинули низкую скамью из Круглого Дома, и я сел сбоку от чаши. Чёрный камень-место Громовых, с когтем, где сидел дед, оказался у меня за левым плечом, камень Ветряных с Вейром за правым, а остальные пять очагов смотрели мне прямо в лицо. Чтобы увидеть отца, пришлось бы оборачиваться. Ноги к этому времени стали ватными, после подъёма по ступеням колени мелко дрожали, и простоять ещё сколько-нибудь я бы, наверное, не смог. Благодарность за скамью оказалась такой сильной, что первые слова деда я едва не пропустил. Он говорил о Ясной Степи, где встретил меня ещё до приезда Рэна в Клан. В том белом пространстве за моими плечами были крылья. Он слышал два удара и видел, что я держусь сам, узнаю его и отвечаю.

– Мглой от внука тогда не пахло, – закончил дед, глядя перед собой. – Поэтому я позвал сына. Поэтому открыл дом. За увиденное отвечаю своим именем.

Он опустился на мех, положив костяную руку поверх живой. Ивва напомнила Кругу порядок: раз слово Громового старшего оспорено, по этому делу он только рассказывает, что видел, а голосовать не будет. Решать предстояло шести другим очагам. Дед кивнул так, будто ему сообщили давно известное. Я смотрел на его руки и чувствовал, как от сказанного стало немного спокойнее. Он выполнил ровно то, о чём я просил ночью: рассказал правду, которую видел сам.

Второй камень сомнения Айра передала ему. Старик поднялся снова, донёс его до чаши и поставил возле моего. Теперь две белые выемки смотрели вверх.

Плату за нарушение общей кромки дед назвал вслух. За самовольный выход сборщиков Громовые возвращали тройную меру корня. Один человек рода пропускал первый весенний сбор, его место отходило Ветряным. Следом прозвучал отказ от первой очереди на сильную скорлупу. При этих словах Айра опустила глаза к своим рукам.

Старший Каменной Жилы долго разглаживал мех на колене, затем поднялся. Даже с моего места было видно, что ладони у него серые в складках, словно каменная пыль въелась глубже кожи. Память мальчика подсказала про Жилу немного, зато главное. Это наши ближайшие соседи, сразу за первым уступом. Живут выработками и пещерами: бьют мглокамень, собирают серую соль, режут жернова и очажные плиты. Жернов в нашей кладовой, на котором Айра мелет зерно, тоже их работы. Всадников у них меньше, чем у нас или у Ветряных, и на Круге они редко говорят первыми, зато без их камня и соли не обходится ни один дом на плато. И заросли мглокорня на общей кромке – их постоянный промысел, туда они ходят всю зиму. Выходило, что когда дед послал звено за корнем без спроса, он залез в их карман. Потому и платили мы в первую очередь им.

– Жила плату принимает, – проговорил он глухим голосом. – Корень отдаёте из следующего сбора, слово о сроке Айра принесла. Мера есть мера. За кромку я больше не спрашиваю.

Ивва повернулась к Вейру. Тот уточнил, что уступка весеннего места действует до следующего зимнего Круга, дождался дедова подтверждения и подошёл к чаше. По обычаю камень сомнения поднимает тот, кто его положил, чтобы все видели: спор закрыт. Вейр наклонился над выемкой, взял второй камень, тот, что за кромку, и убрал его к себе в сумку. Мой остался лежать один. Я проводил Вейра взглядом до его места и впервые за утро смог вдохнуть полной грудью. Одна часть спора закончилась при всех. Уплата была тяжёлой, однако после неё камень действительно убрали.

С моим Вейр пока ничего делать не собирался. Он вернулся на место, поправил длинную косу и назвал три свидетельства, с которыми оспаривал возвращение: решение о третьей тишине, принятое самим Кругом; слова дозорных, видевших, как за вернувшимся над плато летели три взрослых зверя без сбруи; рассказ о том, что Громовой старший услышал в нём двойной сердечный ритм. На третьем свидетельстве я едва не вскочил. Дед только что сказал всему Кругу, что два удара в Ясной Степи держали один шаг и Мглой от меня не пахло. А Вейр взял из его слов одни «два удара» и положил их против меня, будто остального и не было. Я даже набрал воздуха. За спиной коротко стукнули о камень костяные пальцы. Я обернулся. Дед смотрел не на меня, а на Вейра, лицо у него было каменное, и лишь потом я заметил, что борода у него чуть ходит из стороны в сторону: он едва заметно качал головой. Что это значило, я толком не понял. «Не сейчас»? «Не смей»? Может, на Круге вообще не спорят со свидетельствами, пока не прозвучал вопрос. А может, дед просто знал, что Вейр того и ждёт: чтобы я начал оправдываться раньше, чем меня спросили. В любом случае старик знал эти Круги лучше меня. Я выдохнул и промолчал.