Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

Я ещё немного посидел возле чёрного камня, слушая, как за дверью стихали шаги Рэна. Отец ушёл куда-то в переднюю часть дома, потом скрипнула наружная дверь, впустила короткий порыв ветра и снова закрылась. Видимо, отправился к Тхар-Гхору или искать тех, кого собирался расставить возле моих драконов. Может, просто решил оставить меня одного, пока я не сказал что-нибудь ещё. После сегодняшнего разговора такой выбор выглядел вполне разумным.

В Длинном Зале стало тихо. Боковой очаг догорал ровно, красный свет ползал по Столу Крыла и цеплялся за выемки на чёрном сланце. Семь борозд расходились от белого глаза к краям, каждая удерживала немного серой пыли. Я провёл ногтем по одной, собрал пыль на подушечку пальца и стряхнул. Камень остался лежать, будто ждал утра и людей, которые умеют придавать вес любому куску породы, если положить его на стол с правильными словами.

Сам Зал тоже будто ждал. В нём это чувствовалось особенно ясно, когда люди уходили и переставали заслонять собой стены. Имена за дедовым креслом поднимались к низкому своду. Старые выбоины на граните темнели возле очага, одна скамья слегка просела посередине, а на ближнем краю стола сохранились мелкие зарубки. Может, Аррен и сам приложил к ним руку. Память попробовала отозваться, принесла чьи-то пальцы, сжимающие костяную рукоять, и сразу рассыпалась.

Под этой крышей один старший сменял другого. Они садились во главе стола, выслушивали споры, выдавали молодых за соседние роды, отправляли всадников к Пелене и потом выбивали их имена на стене. Наверняка всякое случалось. Драки тоже, чего уж там. Где люди делят одну крышу поколениями, там иногда летает посуда, даже если потомки предпочитают помнить одни обрядовые речи.

Какая-то часть мальчика Аррена знала этот стол иначе. В детстве он стоял возле пустого кресла, клал обе ладони на высокий край и представлял, как однажды сядет туда сам. В памяти дед оставался огромным, почти до свода, и мысль занять его место казалась такой же невероятной, как мысль вырасти выше двери. Всё-таки мальчик её держал. Иногда видел себя взрослым, с драконом на северной площадке и собственным голосом в Зале. Рядом, кажется, обязательно стояла мать. Её лицо память опять спрятала, оставив платок у меня на шее и тёплые пальцы, поправляющие ткань.

Я коснулся узора сложенных крыльев. В груди отозвалось слабое тепло, сразу смешавшееся с холодом серых жил.

Тот мальчик хотел стать хозяином Громового Очага, а мне следовало понять, чего хотел я.

Пока получалось скверно. Дом притягивал. Запах дыма, старая царапина в комнате, Айрины руки на платке – всё это принадлежало Аррену и уже понемногу становилось моим, хотя я понятия не имел, имел ли право так думать. Дед впустил меня под крышу. Признал. Попросил прощения. Через несколько минут он убрал свою защиту и оставил первый камень мне. В нём спокойно помещались обе вещи. Так-то люди редко укладывались в одну понятную схему, и дед исключением не оказался.

Рэн тоже наверняка вёл свою игру. Где-то пропадал этой ночью, явился к грозовому с криво застёгнутым воротом, а теперь слишком уверенно говорил, что сумеет поднять Белое Крыло. Возможно, он успел с кем-то договориться. Возможно, только собирался. Я знал одно: отец уже прикидывал для меня дорогу к Небесному Трону и смотрел на мои связи примерно тем же взглядом, каким хороший воевода смотрит на новый проход через хребет. Полезная находка. Её требуется укрепить, поставить дозор и включить в общий план.

Дед действовал открытее. Его поддержка ощущалась настоящей, и всё же собственное мнение юного внука он принимал до той границы, где оно начинало мешать Очагу. Тогда на стол возвращались обычай, ответственность старших и люди, которым после моих решений придётся жить дальше.

Я откинулся назад и сразу упёрся лопатками в холодную стену. Тело отозвалось тяжёлой болью вдоль позвоночника. Ноги гудели, пальцы на правой руке временами сами поджимались, а сердце всё ещё сбивалось, когда серые узелки холодели под кожей. Отвар Айры помог, но запас сил от этого не вернулся. Он просто дал телу несколько спокойных минут, чтобы оно перестало разваливаться прямо за столом.

Снаружи донёсся низкий гул.

Я выпрямился и прислушался. Грозовой Кайра позвал тихо, почти без прежнего надрыва. Звук прошёл через камень и задержался под сводом. Через несколько мгновений ему ответил Кар-Рох. Его голос я узнал сразу: глубокая вибрация, ровная и долгая, от которой где-то возле двери едва слышно дрогнула деревянная миска.

Грозовой снова загудел. Теперь в его голосе было меньше тревоги. Он словно проверял, остался ли собеседник рядом. Кар-Рох ответил короче, потом добавил второй звук, совсем низкий. Разобрать смысл через стены я, конечно, не мог, да и Нить после отката едва теплилась. Всё же общий рисунок показался знакомым. Они опять разговаривали.

Из-за меня грозовой сорвался, а Кар-Рох закрыл меня. Для драконов это вполне могло считаться ссорой. Теперь вот снова сговорились, лежали по разные стороны площадки и переговаривались через снег, пока люди в доме решали их судьбы. Хорошо. Пусть хотя бы здесь дело понемногу исправлялось само.

Я закрыл глаза и попробовал осторожно коснуться Нити. В груди сразу кольнуло. Перед внутренним взглядом возникло тяжёлое тёплое пятно Кар-Роха, смазанное по краям. От него пришло присутствие, дальше канал задрожал и начал распадаться. Я тут же отпустил. Кремень говорила правду: до утра лезть туда не стоило. Кар-Рох и без моего вмешательства знал, что делать.

Оставался Сухарь.

Он лежал выше, под крылом Шаэ-Рааха, и запас пустоты в нём продолжал убывать. До утра должен продержаться. Очень полезные слова. До утра всё каким-то чудом держалось: люди под седловиной, Кайр за стеной, Сухарь на уступе, я возле стола. Потом наступит рассвет, и старшие снова начнут решать, кто куда полетит и сколько обычая потребуется, чтобы вынести из дома одну корзину корней.

Чёрт бы побрал этот полёт, отложенный до утра. И всю затею с ожиданием тоже.

Я потёр лицо ладонями. Злость вернулась слабая, почти сонная, однако внутри держалась крепко. Общая кромка почему-то превратилась для всех в единственное место, где можно добыть мглокорень. Вертикаль огромна, Пелена окружает хребты со всех сторон, корень растёт возле её верхнего слоя. Не мог же он собраться одной грядкой под северной седловиной, чтобы Вейр считал каждый стебель через своих хранителей.

Наверняка имелись другие места. Дальше, хуже, с неудобным подходом. Люди выбрали общую кромку за близость и богатые заросли, потом поделили право сбора, поставили хранителя и обросли правилами. Обычная история. У нас возле реабилитационного центра тоже была одна удобная дорога к дальним вольерам, и после весеннего размытия все продолжали ходить по ней, ругаться и вязнуть по колено, хотя в обход существовала старая лесовозная тропа. Она отнимала лишние двадцазть минут. Люди терпеть не могли лишние двадцать минут, зато на ругань могли потратить полдня.

Мне требовалась карта.

Мысль пришла вместе с чужим воспоминанием. Где-то в доме хранились старые свитки. Маленький Аррен забегал туда прятаться, когда Айра искала его после очередной драки с Ясенем. Помещение находилось глубже в скале. Перед глазами мелькнула костяная рама вокруг двери, потом длинный коридор, в котором всегда пахло сухой кожей. Воспоминание было мутным, и я сперва решил, что речь идёт о кладовой. Хотя нет. В кладовой мальчик однажды опрокинул кувшин с жиром, запах там стоял совсем другой и держался, судя по ворчанию Айры, ещё целую луну.

Я упёрся руками в стол и поднялся.

Мир сразу поплыл. Пришлось переждать, пока чёрный камень перестанет раздваиваться, затем сделать глубокий вдох животом. Воздух дошёл до холодного комка под рёбрами и будто зацепился за него. Я удержал дыхание, расслабил плечи, потом медленно выпустил.

Тело умело восстанавливаться. Второй круг уже не раз вытаскивал меня после вещей похуже сегодняшнего отката. Кости срастались быстрее, кровь разгоняла тепло, истощённые мышцы возвращали силу за сроки, которые в прошлой жизни показались бы чудом. Сейчас требовалось дать этому процессу место. Дышать ровно, держать спину, убрать лишнее напряжение. Лечь тоже помогло бы, само собой. Только лежать я успею после того, как пойму, куда лететь.

Я сделал ещё один вдох и сосредоточился на тяжести в груди. Она слегка сдвинулась. Сердце ударило ровнее, потом опять сбилось, однако следующий толчок пришёл уже без резкой боли.

[СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ]

[Резонансный резерв: КРИТИЧЕСКИ СНИЖЕН]

[Сердечное веретено: НЕСТАБИЛЬНО / ВОССТАНОВЛЕНИЕ НАЧАТО]

[Остаточный эмоциональный откат: ВЫСОКИЙ]

[Рекомендация:]

[– покой]

[– поддержание ровного дыхательного цикла]

[– исключить работу с Нитями]

[– исключить полёт до стабилизации сердечного ритма]

Последнюю строку я убрал усилием мысли. Спасибо. Очень своевременно.

От Стола Крыла в глубину дома вели несколько дверей. Одна открывалась в хозяйственную часть, оттуда недавно выходила Айра. Другая была узкой, с гладким косяком, натёртым множеством плеч. Третья стояла дальше от очага и выглядела шире остальных. По краям её обрамляли светлые костяные пластины. На каждой были вырезаны короткие косые насечки, похожие на сложенные перья.

Да. Кажется, туда.

До двери оказалось всего несколько шагов, хотя ноги успели дважды напомнить, что предпочли бы иной порядок этой ночи. Я держался рукой за край стола, потом за спинку скамьи. Возле костяной рамы опора закончилась. Пришлось постоять, прижав ладонь к прохладной пластине, и снова привести дыхание в порядок.

За дверью лежал широкий коридор. Низкие лампы в стенах давно погасли, свет из Зала доставал лишь до первого поворота. Дальше чернела темнота. Я снял с крюка маленькую масляную лампу, зажёг фитиль от очажного угля и прикрыл пламя ладонью. Запах прогретого жира сразу напомнил детское укрытие. Аррен сидел где-то впереди, поджав колени, и старался дышать тихо, пока Айра проходила мимо. Она, скорее всего, прекрасно знала, где он находится. Просто давала отсидеться.

Коридор уходил в скалу шагов на двадцать или около того. Стены здесь обработали грубее, на них сохранились следы широкого инструмента. Пол плавно поднимался. В одном месте пришлось перешагнуть трещину, заполненную старой известью, и тело само поставило ногу чуть левее, на гладкий выступ. Мальчик проделывал это сотни раз.

В конце обнаружилась ещё одна дверь, тяжёлая, потемневшая от времени. На ней висела костяная защёлка. Замка не было. Я прислушался. Здесь сохранялась тишина.

Защёлка поднялась туго. Дверь подалась с низким скрипом, и в лицо пахнуло сухой кожей, каменной пылью и старым дымом.

Комната оказалась больше, чем помнила чужая память. Наверное, ребёнку она казалась просто тёмной пещерой с удобными щелями для пряток, а теперь лампа понемногу вытягивала из темноты целое хранилище. Стены уходили в стороны, свод держался на двух широких каменных рёбрах. Между ними стояли низкие полки из тёмного дерева, укреплённые драконьей костью. Дерево здесь ценили, потому доски были узкими, разномастными, кое-где со следами прежнего использования. Одна полка явно когда-то служила частью двери: на ней сохранилось круглое отверстие от ручки.

Книг в привычном смысле оказалось немного. Несколько толстых томов лежали в закрытом костяном шкафу, их кожаные корешки растрескались, а металлические застёжки потемнели. Рядом хранились свитки, стянутые ремешками и обёрнутые промасленной тканью. На стенах висели длинные полосы выделанной кожи с выжженными строками. Самые старые записи занимали каменные пластины. Их поставили вертикально в пазы вдоль дальней стены, и лампа высветила неглубокие знаки, стёртые пальцами тех, кто много раз возвращался к одним и тем же словам.

На отдельной стойке лежали кости с зарубками. Сперва я принял их за счётные палочки, затем заметил возле каждой короткую надпись на общей мове. Имена, год, место. Возможно, записи о кладках или полётах. Одна кость была обожжена с края. Другая треснула, и её стянули тонкой жилой, аккуратно, почти ювелирно.

Вот такая библиотека у горного племени. То, что удавалось поднять на высоту, пережить зимой и сохранить от сырости. Бумагу или пергамент берегли для вещей, которые требовалось носить с собой. Камень держал память дома. Кость, видимо, предназначалась для коротких записей, которые должны были пережить владельца. В общем, зрелище впечатляло. Особенно после Клана, где знания прятали по личным сундукам и выдавали ровно столько, сколько требовалось для следующего приказа.

Я поставил лампу на ближайшую полку и пошёл вдоль хранилища. Надписи были короткими: «Весенние кладки», «Западные ветра», «Доли соли», «Песни первого крыла». Некоторые слова читались с трудом. Старая мова смешивалась с общей, буквы менялись от одного поколения к другому. Память Аррена иногда подсказывала смысл, хотя чаще приносила знакомое ощущение без точного знания. Вот этот свиток дед доставал перед дальним полётом. На этой кожаной полосе Айра запрещала рисовать углём. Под нижней полкой можно было спрятаться, если втянуть живот и не чихнуть от пыли.

Карты нашлись возле дальней стены. Их держали в длинном ящике, который выдвигался из каменной ниши. На крышке был вырезан знак крыла над тремя уступами. Я потянул за кожаную петлю. Ящик застрял на середине, пришлось качнуть его вверх, и тогда память снова помогла: мальчик когда-то наблюдал, как дед открывал эту нишу, придерживая нижний край коленом.

Внутри лежало несколько свёрнутых кож. На каждой висела костяная бирка. Я перебрал их, читая подписи возле лампы. Дальние дороги к Небесному Трону сейчас пользы не давали. Восточные хребты тоже. Наконец нашлась карта плато Чёрного Когтя и прилегающих к нему кромок.

Развернуть её на полке не получилось. Кожа была широкой, края сами сворачивались обратно. Возле стены стояло каменное кресло с плоскими подлокотниками. В детской памяти оно принадлежало деду и казалось почти троном. Теперь я добрался до него, опустился и едва не застонал от облегчения. Сиденье оказалось холодным и твёрдым, но сейчас это всё равно было гораздо приятнее стояния.

Карту я положил на колени, прижал один угол локтем, второй краем лампы и принялся разбирать.

Нарисована она была, мягко говоря, так себе. Очертания хребтов гуляли, расстояния обозначались временем полёта при хорошем ветре, а некоторые вершины выглядели огромными просто потому, что рисовавший считал их важными. Масштаб менялся от участка к участку. Зато горы узнавались по форме. Здесь картографы работали с тем, что видел всадник: раздвоенный пик, белая осыпь, седловина с тремя зубцами, чёрный карниз. Для полёта этого хватало.

Громовой Очаг обозначили чёрным когтем возле северного края общего плато. Ниже уходила дорога к загонам и гнездовым скалам. За первым уступом стоял круглый знак Каменной Жилы. Их земли тянулись вдоль каменистого склона, где были отмечены старые выработки и две глубокие пещеры. Выше по гребню лежали Ветряные. Три косые черты повторялись возле дозорных площадок и у длинной тропы, шедшей к северным пастбищам. Белое Крыло занимало восточный поворот плато. Там хребет раздавался шире, и возле знака рода были нарисованы две гнездовые площадки.

Дальше встречались ещё родовые метки, которых я пока не знал. Один очаг обозначили расщеплённым рогом, другой – короткой волнистой линией. Значит, союз и правда был шире четырёх названных родов. Общие земли оставили без главного знака. На карте там шли дороги к пастбищам, площадка Совета и Гранёное Поле, отмеченное семью сходящимися линиями.

Северная кромка лежала ниже плато. К ней вёл самый короткий воздушный путь через цепь выступов. Посередине рисунка стояла седловина, похожая на провал между двумя наклонёнными зубцами. Рядом кто-то приписал: «боковой ветер после заката». Чуть дальше значился карниз. Наверное, тот самый, куда успели опуститься двое всадников.

Заросли мглокорня обозначались знаком из трёх расходящихся корешков. Их было много вдоль нижнего края карты. Самое густое скопление находилось как раз за северной седловиной, на общей кромке. Теперь понятно, почему Кайр повёл звено туда. При хорошем ветре дорога занимала несколько часов, и возвращаться можно было почти по прямой.

Я провёл пальцем от Очага до седловины. Здесь шёл узкий хребет, потом требовалось обогнуть высокий пик с расколотой вершиной. Дальше – снижение к трём чёрным выступам. За ними начиналась седловина.

Три тяжёлых толчка и оборванный четвёртый.

Палец остановился. Лететь через неё было нельзя. Рэн хотя бы в этом прав. Делать из себя героя сейчас означало бы красиво лечь рядом с остальными и добавить Кар-Роху проблем. Однако седловина занимала только один проход. Горы можно было обогнуть с запада, если набрать высоту над Ветряными, затем спуститься вдоль дальней стены. Путь получался длиннее. Насколько – карта давала только пометку: «четыре крыла до кромки». Возможно, четыре смены ветра. Или четыре глотка полёта на хорошем грозовом. Нет, слишком мало. Скорее старое обозначение участка между посадочными местами.

Я поискал объяснение на полях и не нашёл.

На юго-востоке обнаружилась другая кромка. Она лежала за землями Белого Крыла, уже вне родовых меток. Возле неё стояло слово «вольная», а рядом темнел знак мглокорня. Подход был чистым. По карте требовалось пройти два длинных хребта, пересечь широкую расселину и обогнуть участок постоянного восходящего ветра. Дорога туда занимала около семи часов, если подпись относилась к полёту на обычном дрейке. На сбор ушло бы ещё несколько часов. Столько же обратно.

Я начал считать. Сейчас глубокая ночь, около трёх, если внутреннее чувство времени окончательно не сбилось. Семь часов туда. Допустим, три часа на корень и отдых Кар-Роха. Ещё семь назад. Вернёмся к вечеру, примерно часов в восемь. Может, позже. Ветер на обратном пути способен добавить сколько угодно.

Отец Орхана придёт до рассвета, и рассказать ему правду о клановом вычищении должен был я.

Я опустил карту на колени и прикрыл глаза.

Саар-Грай был чужим драконом, но его судьба имела значение. Я видел, как он ждёт мёртвого человека, и уже коснулся той пустоты, которая осталась после Орхана. Вейру нельзя было отдавать зверя. Дед обещал привести его на Совет и держал слово крепче большинства людей, которых я встречал. Но Сухарь принадлежал моей стае. Он доверился мне и сейчас зависел от ресурса, который я обещал найти.

Приоритет получался ясным, хотя ясность эта радости не приносила.

На дальнюю кромку стоило лететь, если других вариантов не останется. Семнадцать часов в воздухе после сегодняшнего отката выглядели очень скверно. Кар-Рох тоже устал, через него дважды прошла чужая память, а недавно он удерживал грозового и меня сразу. Он полетит, тут сомнений не было, но потом расплачиваться телом придётся ему.

Сухаря взять с собой тоже не получится. Подросток потратит запас пустоты на полёт и выдохнется раньше, чем увидит Пелену. Шаэ-Раах мог сопровождать нас, если согласится, однако от его присутствия расстояние короче не станет. К тому же кто-то должен остаться возле Сухаря.

Я снова посмотрел на северную кромку.

Она находилась ближе. По прямой – около четырёх часов, судя по пометкам и прошлому разговору. Опасность держалась возле седловины. Я помнил её положение глазами грозового: неподвижный снег, тёмная складка впереди, карниз ниже и немного справа. Если подняться выше расколотого пика и обойти седловину широкой дугой с западной стороны, можно выйти к зарослям, сохранив расстояние от того поля. Вроде реально. Хотя карта рисовала высоту очень условно, и в темноте нужный выступ легко перепутать с соседним.

Лететь прямо сейчас было безумием. К рассвету мы окажемся возле опасного места, когда небо уже начнёт сереть. Это хотя бы давало видимость. Обойти. Спуститься к кромке. Нарвать столько, сколько унесёт Кар-Рох. Вернуться. Часа четыре туда, может, пять с обходом. На сбор хватит одного часа, если корень растёт густо. Потом обратно. К полудню или немного позже можно быть дома.

Если сердце выдержит.

Я провёл ладонью по груди. Ритм оставался неровным. Сон наваливался уже тяжело, голова сама клонилась к стене. Можно было уснуть прямо здесь, в каменном кресле, и проспать до рассвета. Потом Рэн придёт учить меня семи ответам Вейра. Дед будет ждать слова Каменной Жилы. Айра подаст горячий отвар. Всё пойдёт своим ходом, медленно и разумно, пока запас Сухаря не опустится к очередной границе.

Нет. На самотёк я это больше не пущу.

Но для начала требовалось восстановиться хотя бы настолько, чтобы дойти до драконов и не свалиться по дороге. Потом поговорить с Кар-Рохом. Если он откажется лететь, я останусь. Принуждать его после сегодняшнего я точно не стану. Если согласится, выберем ближнюю кромку и обойдём седловину. В крайнем случае развернёмся. Уйти от опасности тоже решение, и иногда единственно правильное.

Я наклонился к карте и начал запоминать путь. От Очага – вдоль северной стены, держать расколотый пик справа. После него набрать высоту над длинной белой осыпью. На западной стороне найти три тёмных выступа, похожих на когти. Седловина останется ниже и восточнее. Потом идти вдоль наклонного гребня до круглой вершины. За ней начинался спуск к кромке. Заросли отмечены возле двух водяных трещин, где талая вода уходит прямо в Пелену.

Я повторил ориентиры про себя. Потом ещё раз, уже с закрытыми глазами. Расколотый пик. Белая осыпь. Три когтя. Наклонный гребень. Круглая вершина. Две водяные трещины.

Вроде запомнил.

На всякий случай я ещё раз проверил западный обход. Карта показывала там старую посадочную площадку, отмеченную полукругом. Если Кар-Рох устанет, сесть можно будет до выхода к кромке. Возвращаться той же дорогой. В тёмное поле возле седловины не входить, даже если путь покажется чистым. Особенно если покажется чистым.

Я свернул кожу аккуратно, хотя пальцы плохо слушались и один край дважды ушёл внутрь. Бирку закрепил на прежнем ремешке. Потом уложил карту в ящик именно туда, откуда достал, и задвинул крышку. Следов моего визита всё равно хватало: лампа горела, пыль на полу смазалась сапогами. Прятаться я уже устал. Пусть утром спрашивают.

Подняться с кресла оказалось сложнее. Ноги затекли, левая на первом движении вообще не приняла вес. Я постоял, держась за каменный подлокотник, и снова заставил себя дышать медленно. Тепло пошло от живота к груди, затем разошлось в плечи. Получалось плохо, но всё-таки получалось.

Перед уходом взгляд зацепился за полку с надписью «Лечение крыла и крови». Там лежали два свитка и толстая кожаная тетрадь, стянутая костяной застёжкой.

Я задержался.

Возможно, в старых записях имелось средство от отката. Что-нибудь для всадника, который слишком глубоко провалился в чужую Нить и теперь едва держал собственное сердце. До полёта оставалось совсем мало времени, читать всё подряд я не мог. Я достал тетрадь, положил на полку и раскрыл.

Первые страницы описывали переломы крыльев. Дальше шли рисунки перевязей, затем рецепты мазей. Почерк менялся несколько раз. Один человек писал крупно и давил так сильно, что буквы проступали на обороте. Другой добавлял мелкие пометки между строк. Я перевернул ещё несколько листов и нашёл раздел о людях после тяжёлого отката.

Слова расплывались. Пришлось поднести лампу ближе.

Там упоминался горячий камень у груди, отвар морозницы и покой возле связанного зверя. Всё это я уже знал или получил. Ниже шла короткая запись о дыме родовика: его жгли возле человека, который потерял направление к собственному телу, и давали вдыхать, пока сердце не вспоминало домашний ритм.

Родовик.

Я замер, глядя на строку. Запах сухой ветви всё ещё тянулся из комнаты Кайра, хотя здесь, в глубине скалы, его почти забивали кожа и старый жир. Система отозвалась сама, будто только и ждала, когда я додумаюсь спросить.

[АНАЛИЗ СОСТОЯНИЯ НОСИТЕЛЯ]

[Возможная поддерживающая мера: ДЫМ РОДОВИКА]

[Ожидаемый эффект:]

[– стабилизация сердечного ритма]

[– снижение остаточного эмоционального отката]

[– ускорение восстановления ориентации сердечного веретена]

[Совместимость с остаточным резонансом пустоты: НЕ УСТАНОВЛЕНА]

[Риск при кратковременном воздействии: НИЗКИЙ]

Ну точно.

Почему мне никто его не предложил? Кремень сама сидела за столом и слушала, как сердце сбивается. Мерн работал с Кайром, ему сейчас было не до меня. Айра принесла отвар. Возможно, родовик берегли для человека, чей дух до сих пор не развернулся. Возможно, дым помогал только своей крови, а мою кровь здесь как раз собирались проверять перед Советом. Хотя растение уже горело в соседней комнате, и для краткого воздействия мне хватило бы просто постоять у двери.

Я закрыл тетрадь и вернул застёжку на место. Лампу забрал с собой.

Обратный коридор дался тяжелее. Пока я сидел, тело успело решить, что ночь наконец закончилась и можно отключаться. Шаги выходили короткими. Возле трещины в полу носок зацепился за выступ, я ударился плечом о стену и некоторое время так и стоял, прислонившись лбом к холодному камню.

– Давай, – пробормотал я собственному телу. – Ещё немного. Потом ляжешь. Наверное.

Кому именно я это обещал, себе или мальчику Аррену, разбираться было поздно. Мы оба пользовались одними ногами, а те сейчас требовали убедительных доводов.

В Длинном Зале никого не появилось. Чёрный камень лежал на прежнем месте. Очаг просел ниже, по краю углей прошла тонкая синяя вспышка и погасла. Я поставил библиотечную лампу возле стены и направился к боковому проходу.

Запах родовика усиливался с каждым шагом. Он был сухим, терпким, чем-то напоминал горькую кору после дождя. К нему примешивался пар от горячей воды. За дверью негромко звякнул камень о край ступки, затем снова, с одинаковым промежутком. Мерн что-то толок.

Уже возле порога я почувствовал перемену. Голова прояснилась, будто в комнате открыли створку и впустили морозный воздух. Сердце сделало один тяжёлый удар, следом пришёл другой, ровнее. Тепло от дыма вошло через горло и разошлось под рёбрами. Серые узелки откликнулись слабым холодом, но прежнего спазма не случилось.

Я остановился, держась ладонью за косяк. В малой комнате горела низкая жаровня. Над ней тлела тёмная ветвь, выпуская тонкую струю дыма к каменному своду. Кайр лежал на узкой постели у дальней стены, укрытый мехом до груди. Его лицо оставалось бледным, губы чуть разомкнулись. Рядом стояла чаша с водой, а на полу валялась мокрая тряпица.

Мерн сидел ко мне боком на низком табурете. Кожаная сума лежала раскрытой у его ног. Старик держал между коленями тяжёлую ступку и медленно растирал в ней что-то тёмное. Каждый поворот пестика отзывался хрустом. Я сделал осторожный шаг внутрь, стараясь перенести вес на здорово державшую ногу.

Мерн перестал толочь и поднял на меня свои почти чёрные глаза.