Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Твой знак, – сказал я.

Дед не отвёл глаз.

– Ставил, – ответил он. Голос звучал глухо. – Вейр пел. Я ставил. Порядок.

Это слово уже звучало между нами. Дед сам признавался мне, как удобно бывает спрятаться за ним. Сейчас этот порядок лежал у меня в руках, связками костяных бирок. На каждой стояло имя человека, которого вывели за камень по строке, спетой наполовину, и никто из них так и не узнал, что у неё было продолжение.

Мне захотелось швырнуть связку ему под ноги, и я сильнее сжал кости в кулаке, чтобы рука не сделала этого сама. В прежней жизни я слишком часто слышал это от хороших, в общем-то, людей: все подписывали, и я подписал, так было положено. Обычно к тому времени, когда человек говорил эти слова, исправлять уже было нечего. Дед хотя бы не отвёл глаз, и это почему-то делало только хуже.

Я продолжил перебирать связки.

Последняя висела отдельно. Кость там была светлее, почти белая. Следы пальцев ещё не успели затемнить края. Я снял её и сразу увидел имя.

«Аррен. Громовой Очаг. Третья тишина».

Дальше шла формула о закрытой старшей тропе. Первым знаком стояли три косые черты. Вторым – чёрный коготь.

Мальчик держал последнюю скорлупу и ждал ответа, а потом, месяца три назад, его провели за камень, посадили на дорогу к Железной Узде и отдали человеку Клана. Он так и не узнал, что старая Песня оставляла ещё один путь. Может, скорлупа снова промолчала бы. Может, Поле не увидело бы его при старших. Теперь этого никто не узнает.

Я держал приговор Аррена. В прежней жизни мне попадались похожие бумаги на зверей: акт, три подписи, печать, и ни один из подписавших зверя в глаза не видел. Здесь один из подписавших стоял в двух шагах и когда-то сажал этого мальчишку себе на колени.

Рэн забрал бирку из моих пальцев. Прочёл, задержал взгляд на чёрном когте и некоторое время держал кость у себя, постукивая ею по столу.

– Если предъявишь это Кругу, разговор изменится, – сказал он. Голос снова стал голосом Гнезда, сухим и точным. – Ты обвинишь Ветряных в порче обычая. Одной старой кожи для примирения хватило бы, если Вейр признает ошибку. Он не признает. Тогда придётся доказать умысел: кто укоротил строку, когда её начали петь так перед Кругом, почему копии решений открывает один и тот же знак.

Отец провёл пальцем по краю бирки.

– И ещё придётся доказать собственную силу. Вейр скажет, что полная строка разрешает дополнительную скорлупу лишь тому, кого Поле увидело при старших. Он потребует свидетельство. Если ты скажешь при всех, что Ветряные десятки лет пели Кругу половину строки, а доказать силу не сумеешь, выйдет, что ты оболгал старший род перед семью очагами. За такое здесь не извиняются. Такое помнят поколениями, и счёт потом предъявляют всем Громовым разом, от деда до последнего вылупка.

Он вернул бирку в связку, затем поправил её так, чтобы имя оставалось видно.

– Пойми, что именно ты понесёшь завтра, – сказал он тише и убрал руку от связки. – Камень сомнения – это спор. Его решают словами, уплатой, в худшем случае потерей права. А обвинение в порче обычая – это уже почти объявление вражды. После такого роды перестают ездить друг к другу без оружия, а через зиму-другую кто-нибудь поднимает звено в воздух. Ты хотел избежать войны, уйдя с плато. С этим ты её можешь начать.

Кремень, сидевшая в дедовом кресле, наклонила голову.

– А себя ты им чем покажешь? – спросила она. – Кожу на камень положить нехитро. Строка-то не про всякого, она про того, кто Поле слышит. Что ты слышишь, чем докажешь?

Белые глаза смотрели в стену возле моего плеча. Старая ждала.

Я вспомнил строку: «если Поле его увидит при старших».

Дед видел меня в Ясной Степи. Рэн тоже входил туда и находил мои Нити. Кремень щупала два сердцебиения и знала про три связи. Возможно, этого хватит. Хотя Вейр наверняка назовёт их заинтересованными: дед возвращает внука, отец получает наследника, шаманка толкует собственное пророчество.

– Пока не знаю, – ответил я. – Додумывать сейчас не буду.

Кремень улыбнулась беззубым ртом.

– Вот это умнее половины старших. Они обычно сперва додумывают, потом песню подрезают, чтоб подошла.

Дед снял со стойки связку решений и положил рядом с кожей.

– Возьми, – сказал он мне. – Кожу тоже. До Круга они будут у тебя.

Я посмотрел на него. Старый свиток принадлежал дому. Бирки хранили решения многих лет, и выносить их из архива наверняка считалось серьёзным делом.

– Я разрешил другим вынести тебя за камень, не открыв эту дверь. Теперь дверь открыта. Бери.

Прощения он в этот раз не просил.

Рэн свернул кожу, обернул промасленной тканью и затянул ремешок. Делал это аккуратно, по-хозяйски, хотя в этом доме он давно жил гостем.

– Спать, – распорядился он. – До первого вылета осталось несколько часов. Утром Мерн проверит тебя. Если сердце продолжит сбиваться, на площадку Совета понесут на носилках.

– Хорошее начало для наследника, – хмыкнул я. Вышло злее, чем я хотел.

– Люди запомнят, что ты принёс камень сам. Каким способом ты добрался вместе с ним, Вейр постарается использовать. Пусть попробует. Иногда слабое тело помогает, если голос держится ровно.

Кремень поднялась из кресла. Волосы снова потянулись по полу.

– Кайр стучит, – напомнила она, проходя мимо нас. – Когда четвёртый дойдёт, кто-нибудь услышит. Хотелось бы, чтобы человек рядом оказался не совсем дурак.

– Ты знаешь, что произойдёт? – спросил я.

Она остановилась у двери.

– Знала бы – уже сказала.

С этим Кремень ушла.

Я забрал первый камень, свёрток с Песней и связку бирок. Дед нёс лампу до моей комнаты. У порога он передал её мне и задержался, глядя на кость с моим именем.

– Ясень вернётся с уступа до света, – сказал он. – Вейр спросит его при всех. Я не стану учить мальчика ответу.

– И правильно, – сказал я, хотя внутри что-то неприятно ёкнуло.

– Когда услышишь, что он скажет, может показаться, что лучше бы я его всё-таки научил, – сказал дед, и по тому, как он это сказал, я понял, что сам он уже примерно знает, что скажет Ясень.

– Тогда буду разбираться с тем, что услышу.

Дед кивнул и ушёл по коридору в темноту, лампу он оставил мне, и костяная рука ещё несколько раз глухо задела стену, пока шаги не стихли.

В комнате было холоднее, чем в Зале. Айра уже приготовила лежанку и поставила у стены кувшин с водой. На подушке лежал свёрнутый серый шарф. Платок был на месте, а шарф Айра, видно, положила, чтобы мне не тянуло холодом от стены в ухо.

Первый камень я положил у изголовья. Рядом устроил бирку со своим именем. Свиток остался на низком сундуке, чтобы я спросонья не лёг на него и не уничтожил главное свидетельство собственной задницей.

Я лёг и натянул мех до подбородка.

Оружие у меня появилось. Старая кожа доказывала, что Песню укоротили. Бирки показывали, как усечённая строка годами превращалась в решения Круга. Среди этих костей лежал мой собственный приговор. Этого хватало, чтобы ударить Вейра перед семью очагами.

Если удар окажется слабым, спор перейдёт к людям и драконам. Вейр уже приготовил слово о сером низе. Я принесу обвинение в порче обычая. Дальше каждый старший выберет, с какой стороны положить руку на оружие.

Война тогда станет моей тоже. Я сам вытащу её из хранилища и положу на общий стол.

Я закрыл глаза и потянулся по Нити.

Сухарь ответил сразу. Далёкое лиловое пятно спало сыто и тепло. Я удерживал его, пока сердце не стало биться ровнее.

Где-то за стеной, в комнате, где Мерн жёг родовик, пальцы Кайра, наверное, всё так же касались меха. Слышать этого я не мог, однако счёт всё равно шёл в голове сам.

Раз.

Пауза.

Два.

Ещё пауза.

Три.

Четвёртый удар снова не пришёл.

Интерлюдия
(Вейр)

Вейр вынес седло сам, ещё затемно, придерживая локтем свисающий ремень, чтобы пряжка не била по ступеням. Дом Ветряных стоял выше всех на плато, на длинном гребне, и сразу за его задней стеной начинались дозорные площадки – три плоских уступа над обрывом, откуда в ясную погоду просматривались северные пастбища и дорога к седловине. На ближнем уступе ночевали звери, которые уходили в дозор первыми, а под скальным навесом рядом с ними стояла седельная, низкая каменная клеть с жаровней, где хранили сбрую. Всю зиму там ночевал кто-нибудь из молодых дозорных: следил, чтобы жаровня не гасла, и поднимал дом, если с севера показывалось чужое крыло.

Сегодня у жаровни спал парень из младшей ветви, завернувшись в два меха с головой. На скрип двери он вскочил, меха съехали на пол, и парень спросонья потянулся к седлу, которое старший нёс на локте. Вейр мотнул головой и прошёл мимо. Парень так и остался у стены, торопливо натягивая мех обратно на плечи. Когда-то Вейр сам спал у этой жаровни перед первыми дозорами и полдня ходил гордый, если старший позволял ему поседлать своего зверя. Теперь от такой ночи на камне у него неделю ломило бы поясницу, а седлать своего грозового он никому не доверял уже лет десять.

В этот день на общей земле, у Круглого Дома, собирался Круг семи очагов, и Вейр улетал туда первым из своих. Остальные – хранительница Вереск, двое старших ветвей и дозорные, которых он назовёт свидетелями, – должны были подняться позже, когда солнце встанет над восточным хребтом. В доме оставались старики, женщины с детьми и дозор на северном уступе. Вчера вечером Вереск спросила его у огня, чего он добивается. Он ответил ей то же, что отвечал себе: чтобы через двадцать лет на этом плато было кому жить и чем кормить детей. Вереск кивнула и больше не спрашивала, и это её молчание он почему-то помнил до сих пор.

Вирр-Шаан лежал на краю уступа, развернувшись грудью к северному ветру. Сорок лет назад этот грозовой вылупился из яйца, которое откликнулось на Вейра с первого касания, и с тех пор они не расставались. Старый зверь был крупнее обычного грозового, длинный и сухой, будто весь состоял из жил и ветра. Чешуя за эти годы выцвела до пепельно-синей, голубые прожилки на боках потускнели и ярко горели теперь только вдоль гребня да вокруг глаз. Зубцы гребня стёрлись в дозорах против северного ветра почти до пеньков, и снег держался между ними белыми комками. Левая передняя лапа плохо сгибалась в запястье, след старого перелома, и седлать его приходилось по-своему: сначала дать зверю выпрямить эту лапу и надёжно на неё опереться, и только потом класть седло, иначе он дёргал плечом от боли. За долгие годы оба выучили этот порядок так, как выучивают ступеньки в собственном доме, и проходили его, не задумываясь.

Вейр дождался, пока грозовой обопрётся на больную лапу, и положил седло на привычное место. Зверь помог коротким движением плеча. С дозорного уступа в сером утреннем свете было видно почти всё плато: дым Громового Очага на северном краю, тёмный уступ Каменной Жилы под ним, светлые скалы Белого Крыла далеко на востоке. Дальше на север, за пастбищами, угадывались три зубца седловины, той самой, над которой на днях пропал ветер и Громовые потеряли звено. Вейр смотрел на неё дольше, чем собирался. Его дозорные ходили в ту сторону сорок лет, а теперь он сам запретил им подлетать ближе пастбищ.

Вейр провёл подпругу под грудью дракона и потянул на себя, а мысли сами пошли по привычному кругу. Плато не росло. Отец Вейра ещё мальчишкой видел, как с нижнего уступа поднимались последние семьи Низовых, когда их очаг ушёл под Пелену. Люди шли наверх с детьми и котлами и просили места у соседей, места на всех не хватило, и в ту зиму роды чуть не взялись за ножи. Отец рассказывал это Вейру сто раз, и Вейр запомнил главное: когда земли становится меньше, соседи перестают быть соседями. К весне Белое Крыло снова попросит себе лишнего выпаса: кладки у них большие, молодняку нужна трава. Каменная Жила поднимет цену на жернова, потому что своих выработчиков ей кормить всё тяжелее. Громовой старший позапрошлой ночью отдал в плату за кромку свою первую очередь на сильную скорлупу, но через год вспомнит, что в Песне его дом назван первым, и потребует своё обратно. Каждый придёт со своей нуждой, и нужда у каждого будет настоящая. Если никто не скажет, кому сколько положено, молодые всадники начнут делить пастбища сами, в воздухе, крылом против крыла. Вейр двадцать лет называл эту меру на Круге, и двадцать лет на плато никто не убил соседа. Это он и считал своей работой.

С отвергнутыми порядок тоже когда-то пришлось наводить. Вейр ещё застал те времена, когда наследник, которому скорлупа трижды не ответила, оставался в доме и годами ждал, не найдут ли ему четвёртое яйцо. Рядом подрастал младший брат или двоюродный, которого скорлупа уже услышала. Дом не знал, кого из двоих считать старшим, родня делилась на две стороны, за лучшие кладки начинали спорить с соседями. Дядя Вейра, державший Ветряных до него, рассказывал про такой дом на восточных перевалах. Там росли два брата, один с драконом, другой без, и тот, что без дракона, однажды утром столкнул брата с карниза. После этого дядя и стал петь на Круге строку о закрытой старшей тропе без продолжения. Трижды промолчала скорлупа – человек уходит за камень предков, и дом больше ничего для него не ищет. Жестоко, Вейр это понимал лучше многих. Зато за двадцать лет, что эту строку пел уже он сам, ни в одном очаге братья не сталкивали друг друга с карнизов из-за места у огня, и этим он гордился.

Продолжение строки Вейр знал. В старой коже было записано, что если трижды отвергнутый всё равно слышит Поле, то есть умеет входить в Ясную Степь, как связанный всадник, ему положена четвёртая скорлупа и даже пятая. Только сначала старшие должны войти в Поле сами и увидеть его там своими глазами. За всю свою жизнь Вейр не встречал ни одного отвергнутого, который слышал бы Поле. Зато хорошо представлял, чем обернулась бы эта строка, если бы её пели: каждая семья приводила бы своего отвергнутого и требовала проверки, старшим приходилось бы раз за разом уходить в Поле ради чужой надежды, а надежда эта держала бы дома в том самом ожидании, от которого дядя их избавил. Такие сказания хорошо рассказывать детям долгой зимой у огня. Решение Круга должно быть таким, чтобы его нельзя было повернуть назад через год. Поэтому дядя эту часть не пел, и Вейр её не пел, и за двадцать с лишним лет ни один старший не встал и не спросил, куда она делась. Громовой сидел с ним рядом на каждом Круге и на решениях об отвергнутых ставил свой знак вторым, сразу после Ветряных. В том числе на решении о собственном внуке.

Подпруга легла ровно. Вейр проверил её двумя пальцами и протянул ладонь к морде Вирр-Шаана, как делал каждое утро сорок лет. Зверь дышал ему в руку тёплым, и на этом седловка заканчивалась: можно лететь. Грозовой приблизился, втянул запах и задержался так надолго, что ветер успел остудить открытые пальцы. Потом его ноздри шевельнулись ещё раз. Он подался назад, переставил здоровую лапу, освобождая между ними немного места, и продолжил смотреть.

Вейр знал, что парень у жаровни смотрит на них. Старший, от которого отступает собственный дракон, – такую новость молодые разносят по дому быстрее любой другой, а к вечеру её уже обсуждают у соседей. Поэтому он опустил руку к пряжке и сделал вид, что заметил перекрученный ремень. Ремень лежал правильно. Вейр всё равно выправил его и неторопливо разгладил ладонью. Со стороны это должно было выглядеть обычной вознёй со сбруей, и только после этого он снова поднял глаза на зверя. Гребень у Вирр-Шаана всё ещё стоял торчком, как в дозоре, когда с севера идёт что-то чужое.

Так продолжалось с той ночи в Поле.

Когда Рэн привёз отвергнутого сына на плато, а Громовой старший впустил внука под свою крышу и объявил, что видел его в Поле с крыльями за спиной, Вейр решил проверить сам. Однажды ночью он сел у своего очага, закрыл глаза и ушёл в Ясную Степь, как уходил тысячу раз. Там всё белое, и по белому бегут полосы света, как течения в реке. Всадник идёт по ним, как по знакомой тропе: находит след того, кого ищет, и позволяет этому следу себя вести. Поперёк течений там не ходят, это всё равно что плыть поперёк сильной реки: снесёт. Вейр уже нащупал след внука Громовых, слабый, странно раздвоенный, когда заметил сбоку движение. Кто-то шёл поперёк светлых полос, легко, будто их не было вовсе. Вейр попытался рассмотреть лицо и не смог. Осталось только неприятное ощущение: кто-то стоит совсем рядом и смотрит на него сверху и сбоку одновременно, а глаза при этом видят пустое место.

Вслух ничего сказано не было, в Поле так не говорят. Просто в голове у Вейра оказалось готовое знание, спокойное и твёрдое, как у человека, который видел собственными глазами: в вернувшемся есть двое. Два сердца в одном теле. Кто там второй и откуда он взялся, слово не сказало. Вейру этого и не понадобилось: про серый низ и про муть, что надевает чужую кожу, Песня Начала говорила достаточно.

Надо было спросить больше, Вейр понимал это уже тогда. Хотя бы имя. Хотя бы то, чего этот кто-то хочет взамен, потому что в Поле, как и на земле, ничего не дают даром. Но окликать его показалось опасным, как опасно окликать большого зверя, который стоит к тебе боком и вроде бы не смотрит. Вейр промолчал, и чужое внимание ушло так же легко, как пришло. Он вернулся в тело у остывшего очага с тем, что услышал, и до утра уговаривал себя, что это мог быть кто-нибудь из старых шаманов дальних родов. Уговорить так и не удалось: старые шаманы тоже ходят по течениям, а не поперек.

Вирр-Шаан в ту ночь лежал у стены дома, и когда Вейр вышел к нему, грозовой долго, очень долго нюхал ему ладони, как нюхал бы руки чужого человека. С тех пор он перестал спать, когда Вейр рядом. Лежит с открытыми глазами, голову держит к хозяину, а если Вейр задремлет у его бока, отодвигается на полшага. Двадцать лет назад, в бурю над этим самым гребнем, Вейра сорвало с седла, и этот зверь поймал его в падении и в ту же секунду ударил разрядом в налетевший шквал. Вспышка обожгла Вейру правый глаз, и опущенное веко с тех пор было для него знаком, что его держат и не отпустят. Теперь зверь его сторонился. Вейр говорил себе, что грозовой просто чует на нём холодный запах того встречного и что это пройдёт. Сам он с тех пор после заката в Поле не заходил и объяснял это себе возрастом. Никому, даже Вереск, он об этом не говорил.

Гонец, вернувшийся от Громовых вчера поздним вечером, дал Вейру повод думать о вещах попроще. Наследник Громовых при всём доме сказал, что уйдёт вместе со своим теневым и что место, за которое платят войной, ему не нужно. Гонец повторил его слова вслух, как положено, чтобы дом успел их поправить, и дом промолчал. Теперь Вейру оставалось спросить мальчика при всём Круге, помнит ли он собственное слово.

Если внук уйдёт, Громовым придётся назвать наследником Ясеня. С Ясенем Вейр умел иметь дело. Скорлупа ответила ему с первого раза, дракон у него один, гордость понятная, мальчишеская, и лгать перед старшими он ещё не научился. Через двадцать лет такой старший будет сидеть на Круге одним голосом из семи, и с ним можно будет договариваться о кладках и пастбищах, как с равным.

А если останется этот, с тремя взрослыми зверями, которые пришли за ним сами, и с отцом, у которого за спиной Владыка Бурь и место при Троне, тогда Громовой Очаг перестанет быть одним из семи. За таким человеком взрослые драконы пойдут и дальше, и никто не знает, чьи именно. Остальным очагам придётся идти к Громовым за разрешением там, где сейчас решает Круг, а мера, которую Вейр держал двадцать лет, станет мерой одного дома. Ветряные с их дозорами и Песней станут нужны ей не больше, чем прошлогодний снег. Сказать это вслух на Круге было нельзя: вышло бы, что Вейр боится за своё место. Зато можно было спросить Ясеня, узнаёт ли он брата. Ясень не соврёт, а правда у него, Вейр был почти уверен, как раз такая, что годится для дела.

Вейр убрал выбившуюся седую прядь за плечо и поднялся в седло. Вирр-Шаан подошёл к краю гребня, расправил крылья и задержался перед прыжком. Пауза вышла совсем короткой, но Вейр почувствовал её спиной, как чувствуют, что собеседник помедлил с ответом. За се годы Вирр-Шаан ни разу не медлил перед взлётом. Вейр крепче взялся за ремень и сел ровнее на случай, если парень у жаровни всё ещё смотрит, и грозовой наконец оттолкнулся от камня.

Глава 9

Мерн досчитал до конца ремешка, перебрал узлы обратно и начал заново. Я сидел на краю лежанки, уже обутый, и смотрел, как у него двигается большой палец. На запястье лежали два сухих холодных пальца, под которыми собственный пульс ощущался особенно отчётливо. Сердце поторопилось, ударило ещё раз и задержалось. Старик поднял на меня глаза.

– Дважды за меру, – сказал он, убирая руку. – Вчера я велел лежать, сегодня велю нести. Пусть возьмут жерди из кладовой. До Круглого Дома донесут по дороге, ещё и поспать успеешь, если люди пойдут ровно.

Он говорил без раздражения, и от этого спорить оказалось труднее, а спорить хотелось. Я провёл ладонью по животу: след ночного пояса ещё саднил под мягкой рубахой, но и только. Я проспал всю ночь, дважды поел, руки больше не тряслись так, как на карнизе, и мне казалось, что старик перестраховывается. Долететь я долечу, в этом я был почти уверен.

Злило другое: я никак не мог понять, почему меня так долго не отпускает. Второй круг закалки сидел в теле прочно ещё с Разлома, жилы тогда раскрылись, кровь загустела, и раньше после любой встряски я поднимался за день. А тут одна ночь на шее Кар-Роха, и сердце до сих пор спотыкается, будто внутри кто-то держит ногу на тормозе. Может, дело было в серых жилах. Может, в том, что за три дня я дважды сорвал сердечное веретено, и тело просто выставило счёт. Мерн видел это по губам и пальцам, и спорить с ним на его же поле я не собирался. Только и лежать дальше было нельзя, причём дело было не в одном Совете. Закалку под мехом не набирают. Тело крепнет, когда его нагружают и дают возможность выдержать, так было с Каменным потоком в Клане и с Пеленой, и чем дольше я буду его беречь, тем дольше останусь человеком, которого носят на жердях. До третьего круга ещё далеко, а без него, как говорила Система, и Нить с Кар-Рохом дальше не пойдёт.

Ночью в хранилище Рэн уже предупреждал про носилки, и я тогда огрызнулся, хотя смешного тут было мало. Представить их на площадке Совета было легко – меня укладывают перед семью очагами, Вейр терпеливо ждёт, пока наследнику поправят подушку, потом спрашивает, способен ли тот хоть за себя ответить.

– Я полечу на грозовом, мы с Ясенем ещё вчера так решили, – произнёс я. – Дорога короткая, на месте сяду и буду сидеть, сколько получится. Если меня внесут на Круг лёжа, Вейру половину вопросов и задавать не придётся, старшие сами всё увидят.

Знахарь посмотрел на мои сапоги, потом мне в лицо и пожевал губами, будто пробовал на вкус слова, которые хотел сказать, и ни одно ему не понравилось.

– Лёжа тебя увидят слабым, – наконец проворчал он. – А если упадёшь с грозового, увидят мёртвым. Дело твоё, наследник. Я сказал, что видел, перед старшим то же скажу.

Он достал из сумы обёрнутый тканью голыш и сунул мне за пазуху. Тепло легло на грудь ровно туда, где вчера лежал камень Айры.

– Потемнеет в глазах – смотри на гребень перед собой. Дальние горы глазами искать брось, от них голова поплывёт сильнее. Ремнём закрепись до взлёта, чтобы потом руками за жизнь не хвататься. И своему дракону заранее покажи посадку, которую он найдёт без тебя.

Он затянул тесёмку на моей рубахе, задержал пальцы у ключицы и коротко прислушался ещё раз. Я хотел поблагодарить его, но старик уже повернулся к двери. У порога стояла Айра с чашей отвара. Мерн наклонился над ней, понюхал, кивнул в мою сторону, мол, это пусть выпьет до дна, и ушёл к Кайру. Хранительница поставила чашу возле лежанки, проводила его взглядом, потом подвинула ко мне сумку с камнем сомнения.

– Съешь хоть половину, – сказала она, поставив рядом миску. – Голодный ты сразу начинаешь огрызаться, я вчера за ужином слышала, а сегодня тебе огрызаться нельзя. Вечером Мерн тебя ещё раз послушает. Станет там худо, скажи Ясеню, он тебя домой увезёт, и никакой Вейр ему не указ.

Похлёбка была густая, ложка в ней держалась почти сама. Пока я ел, Айра проверила ремень сумки и подшила ослабевшую петлю, удерживая иглу близко к глазам, а между стежками рассказывала, кто куда ушёл, тем же голосом, каким перечисляла, что лежит в кладовой. Рогдан увёл серого ещё затемно, пешком по общей дороге. Поднимать потерянного в воздух силой никто не хотел, сам он с тех пор, как вернулся без Орхана, летать не пробовал, вот и решили дать ему дойти до Круга на своих лапах, если он вообще захочет идти. Молчун ушёл с ними, никого не спросив: взял свою сумку и пристроился рядом с грозовым. Малому немой ещё ночью сварил меру на день, отдал котелок мальчишке, который ходит за Кайровым грозовым, и на пальцах показал, сколько лить и когда. Мальчишка, по словам Айры, понял с третьего раза и теперь носил котелок так, будто ему доверили родовой огонь.

Свиток с полной Песней Начала она обернула второй промасленной тканью и уложила в плоский кожаный чехол вместе со связкой бирок. Чехол повесила мне на ремень через плечо и велела застегнуть поверх него запасную куртку. Моя собственная после кромки годилась разве что на тряпки: лиловый сок мглокорня въелся в неё до подкладки.

Эту Айра вынула из сундука, встряхнула и подержала на весу, прежде чем отдать. Куртка была из тёмной, почти чёрной кожи, мягкой от старого жира, с высоким воротом, подбитым серым мехом. На левой стороне груди кто-то давным-давно вышил родовой коготь, нитка местами вытерлась до основы. Костяные застёжки потемнели, зато ни одна не треснула, и швы держались так, будто куртку сшили прошлой зимой.

– Отцова, – сказала Айра, застёгивая на мне верхнюю застёжку, как застёгивают малым. – Он в ней на Гранёное Поле летал, когда был не старше тебя. Потом вырос из неё, а выбросить я не дала. Каждую зиму перетряхивала да жиром проходила. Думала, внукам сгодится.

Я опустил глаза на вышитый коготь. Внутри поднялось тёплое, почти детское, и принадлежало оно явно не мне. Мальчик, которому отец вместо себя прислал письмо про Железную Узду, сейчас стоял в отцовской куртке и радовался ей так, что у меня защипало в носу. Рэн, скорее всего, давно забыл, что она вообще существует. Говорить ему я решил не стану.

Я прижал чехол локтем, примеряясь к непривычному грузу. Где-то между бирками лежала та, что с моим именем, решение Круга, по которому мальчика провели за камень и отдали Железной Узде. Сумка с первым камнем висела отдельно, на груди.

Во дворе Ясень затягивал сбрую на своём грозовом. За седлом у него уже сидела Кремень, закутанная в меха так, что наружу торчали только белые волосы: своего зверя у шаманки не было, а на Круг ей было нужно. Дракон нетерпеливо шевелил плечом, мешая попасть ремешком в пряжку. За последние дни я привык, что в такие минуты брат успевает пройтись и по нетерпеливому зверю, и по моему лицу спросонья, а память мальчика подсказывала, что так было и прежде, с самого детства. Сейчас он только подхватил выскользнувший конец кожи и начал продевать заново. Я замедлил шаг. Хотелось спросить, что он собирался сказать перед Кругом, хотя ответ он дал ещё у общих загонов: скажет то, что видел.

Ясень всё-таки поднял голову, когда я проходил рядом. Взгляд задержался на сумке у моей груди и вернулся к пряжке. Я пошёл дальше, чувствуя, как неприятно тянет под рёбрами. У общих загонов Ясень рассказал мне, как три месяца назад мальчика вели к камню предков: брат стоял на уступе и ждал, что тот обернётся, тогда он спустился бы и проводил его до границы. Мальчик прошёл мимо, не оглянувшись. Вспомнилось это очень некстати, потому что теперь мимо проходил я. Можно было остановиться и заговорить, только Ясень всем видом показывал, что разговаривать сейчас не хочет: плечи подняты, голова опущена к пряжке, пальцы нарочно заняты делом. Да и времени не было: Кремень уже ёрзала у него за спиной, а за воротами тяжело переступал с лапы на лапу Тхар-Гхор. Я прошёл мимо. Внутри всё равно сидела надежда. Вчера утром этот самый человек, никого не спросив, поднялся в воздух искать меня, нашёл на карнизе полумёртвого и довёз домой. Трудно было поверить, что сегодня на Круге он встанет против. Рассчитывать на это я себе запретил, а надежда держалась всё равно.

Кар-Рох ждал у поворота, где тропа от двора уходит вверх, к северным загонам. Спустился он сам, видно, почуял по Нити, что я собираюсь в дорогу. Увидев меня, он поднялся и шагнул поперёк тропы. Каменная грудь оказалась перед самым лицом, от неё шло такое тепло, что захотелось прислониться лбом и постоять. Я так и сделал, положив ладонь на знакомую неровность между пластинами. По Нити пришёл тяжёлый вопрос, а следом картинка: я у него на спине, и мы летим.

Лететь на нём было бы проще всего. С каменным у нас была настоящая Нить, я мог говорить с ним без слов, а с Шаэ-Раахом меня связывала только привязанность, и мысленно достучаться до грозового я не умел. Только я видел, как Кар-Рох стоит. Левое крыло он держал чуть отведённым от бока и берёг, как человек бережёт потянутую спину, и на эту сторону шаг у него выходил короче. Перелёт за корнем, с полумёртвым всадником на шее, дался ему дороже, чем он показывал. Да и малого я не хотел оставлять без него.

Сегодня останешься здесь. С малым, – подумал я, стараясь, чтобы мысль вышла простой и ровной.

Слова до него доходили плохо. Зато доходило то, что за ними стояло: картинка, чувство, простое «надо» или «нельзя». Я показал ему Сухаря: сонная морда на лапах, лиловое тепло, сытый бок поднимается и опускается. Потом, осторожно, чтобы не напугать, добавил кромку: мокрый камень, холод в жилах и то, что прошло сквозь меня и потянулось дальше, искать малого. Сам стук передавать не стал, боялся, что он отзовётся в жилах и пойдёт по Нити снова. Хватило и того, что я боюсь. Страх каменный прочёл сразу, и мышца под моей ладонью напряглась.

Оно ищет его. Я за него боюсь. Ложись рядом и не отходи, пока я не вернусь.

Кар-Рох глухо заворчал. В ответ пришла картинка: северная ограда, малой у неё, а рядом с малым я. Перевести её на человеческий было нетрудно: если там опасно, оставайся и ты. Каменный рассуждал вполне здраво, гораздо здравее меня.

Не могу. Меня ждут люди. Если не приду, будет хуже и мне, и Сухарю.

Слова снова рассыпались по дороге, и я показал проще: себя уходящим по дороге, а потом возвращающимся к этому же повороту ещё засветло. Каменный задержал голову у моей груди и обнюхал сумку с камнем,. По Нити пришло смутное: эта чёрная штука пахнет чужими руками и уводит меня туда, где он меня не прикроет. Потом он шумно выдохнул мне в куртку, так, что тёплым обдало шею, и спорить перестал.