Текст книги "Укротитель Драконов VI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

Мерн смотрел на меня снизу вверх, не выпуская пестика, и молчал ровно столько, чтобы я успел почувствовать себя лишним в этой комнате. Взгляд у него был тот же самый, что и десять лет назад, когда он выдавливал из мальчишеского колена грязь после падения с ограды и не подумал сказать ни одного доброго слова. Аррен его тогда боялся, хотя, надо же, боялся как-то уважительно. В памяти этот человек никому ничего не обещал, не гладил по голове, не говорил, что скоро пройдёт. Просто сидел возле человека столько, сколько требовалось, и человек обычно выживал.

– Я на минуту, – сказал я, держась за косяк. – Хотел узнать, как он.

Дым от жаровни шёл тонкой прямой струёй и расходился уже под сводом, а ко мне доставала только слабая примесь, разбавленная сквозняком из коридора. Всё-таки даже этого хватило. Горечь царапнула горло, прошла ниже, и там, под рёбрами, холодный ком вдруг перестал давить так упрямо. Сердце сделало три удара подряд ровноми я поймал себя на том, что стою, не рассчитывая заранее, куда переставить ногу. Последние полчаса я двигался по дому от опоры к опоре, как по скользкой тропе, и разница оказалась заметнее, чем я ожидал.

[ПОДДЕРЖИВАЮЩЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ: ДЫМ РОДОВИКА]

[Стабилизация сердечного ритма: НАЧАТА]

[Остаточный эмоциональный откат: СНИЖАЕТСЯ]

[Ориентация сердечного веретена: ЧАСТИЧНОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ]

[Совместимость с остаточным резонансом пустоты: ДАННЫЕ НАКАПЛИВАЮТСЯ]

[Рекомендация: кратковременное воздействие под наблюдением]

Последнюю строку я мысленно сдвинул в сторону. Главное было в первых: средство работало, и работало быстро. Значит, вылет переставал быть чистым безумием. Ещё немного постоять возле этой жаровни, вдохнуть погуще – и, может, хватит сил хотя бы дойти до Кар-Роха и спросить его по-человечески, а не вываливать на дракона мутную кашу вместо просьбы.

– Дышит? – спросил я, делая полшага внутрь, будто хотел рассмотреть лицо Кайра.

Мерн повернул пестик ещё раз, хрустнула какая-то сухая труха.

– Дышит, – проворчал он. – Ритм держит, тело помнит, куда ему возвращаться. Родовик на это и годится – напомнить телу дом. А вот сам он пока не идёт. Сидит там, где его прихватило, и выходить не желает. Такого силой не вытянешь, парень. Можно ветвь хоть всю ночь жечь, только человек сам решает, когда ему обратно.

Он говорил неохотно, с паузами между фразами, но по делу, и это меня немного успокоило. Раз объясняет, значит, не гонит. Я сделал ещё шаг, теперь уже ближе к жаровне, и дым лёг в лёгкие плотнее. Тепло разошлось от горла к ключицам. Пальцы на правой руке, которые последний час то и дело сами поджимались, наконец разжались и остались лежать спокойно.

Кайр лежал под мехом, и лицо у него было такое, будто он не спал, а очень сосредоточенно слушал что-то за стеной. Губы приоткрыты, скула острая. Я почему-то вспомнил, как он сажал грозового на площадку – по памяти Аррена, как перекидывал ногу через седло, – мужик был крепкий, из тех, кого в любом бараке первым делом просят поднять что-нибудь тяжёлое.

– А если завтра не очнётся?

– Тогда послезавтра, – сказал Мерн. – Или через десять дней. Или никогда. Видал я и такое.

И вот тут он перестал толочь.

Пестик замер в ступке, и эта неподвижность сказала больше любого окрика. Старик поднял голову и посмотрел мне в лицо так, как смотрят на вывих, прикидывая, куда нажать.

– Дальше не ходи, – сказал он. – Старший Очага велел отдельно: тебя к Кайру не подпускать.

Я остановился. Ноги встали сами, а внутри поднялось что-то мутное и злое, и поднялось быстрее, чем я успел его придержать.

– Почему велел?

– А вот это, парень, уже не моё. Велел – и всё. – Мерн повёл подбородком в сторону постели. – Мне объяснили просто: у него сейчас внутри ничего не держится, а у тебя, говорят, что-то в крови завелось. Что там от чего отзовётся, ни ты не знаешь, ни я. А проверять на нём я не стану.

Довод был разумный. Я даже понимал его лучше, чем Мерн мог предположить: серые жилы уже один раз отозвались на чужую память так, что зверь снёс половину чаши, и совать этот след к человеку, который висит на тонком волоске, было бы глупо. Всё это я понимал. Только рядом с пониманием было другое, и оно было громче. Только что дед при всех отказался запирать меня в задней комнате, а теперь выяснялось, что по дому уже разошлись слова о том, куда мне нельзя подходить. Может, распоряжение отдали ещё до нашего разговора. Может, оно вообще касалось только Кайра, а не меня.

– Я не собираюсь его трогать, – сказал я, стараясь, чтобы голос вышел ровным. – Ни руками, ни иначе. Постою у стены, посмотрю. Если он подаст знак, я хотя бы позову.

Мерн отложил ступку на колено и оглядел меня целиком, снизу доверху, не торопясь. Я понял, что он делает, примерно на середине этого осмотра, и понял слишком поздно: он смотрел на губы, на то, как я держусь за косяк, на секундную задержку, с которой я переносил вес с ноги на ногу.

– Позовёшь, – сказал он. – Ага. Ты сперва до двери дойди, не хватаясь. Ты, парень, сейчас не наблюдатель. Ты второй такой же, только на ногах. Губы серые, руку от стены оторвать боишься. Иди спать, – добавил он, и голос у него не изменился ни на волос. – Это я тебе говорю не как дедов человек и не как чей-то там. Как знахарь. Ляг, укройся, дыши ровно. Утром гляну.

Он снова взял ступку и повернул пестик. Разговор был закончен, и закончен так, что спорить оказалось не с чем. Людей он звать не стал. Даже не оглянулся проверить, ухожу ли я. Просто ждал, что выполню рекомендацию сам, без надзора, и это, чего уж там, задело сильнее всего.

Я отступил к двери, подержался за косяк ещё мгновение, забирая с собой последний нормальный вдох, и вышел.

За порогом воздух был холодный, чистый и совершенно пустой. Шагов через десять сердце снова сбилось, потом ещё раз, и стена вдруг оказалась ближе, чем должна была. Я коснулся её плечом и постоял, делая вид перед самим собой, что просто оступился.

Ну вот. Теперь стало понятно, где у этой травы граница. Она ничего не восстанавливала. Она собирала рассыпанное на короткое время, чтобы человек мог пройти несколько шагов и не упасть, а всё остальное оставалось лежать там, где лежало.

Разумный выход был очевиден и находился в десяти шагах позади. Вернуться, сказать Мерну прямо: мне плохо, дай ветвь, или пусти к жаровне на четверть часа, я сяду в углу и не буду мешать. Он бы, наверное, дал. Только перед этим взял бы меня за запястье, послушал грудь, посчитал удары, и очень быстро выяснил бы всё, а потом позвал бы Айру. А потом, возможно, и Рэна. И меня уложили бы до утра уже не по слову старших, от которого я отбился, а по слову лекаря, от которого не отбиваются.

Хуже всего было то, что он оказался бы прав. Именно поэтому просить его было нельзя.

Я двинулся дальше по коридору, придерживаясь стены, и на ходу разбирал, что вообще знаю. Родовик не взялся из воздуха. Айра принесла его сразу, как только Кайра занесли в дом, – не искала, не бегала, просто вышла и вернулась с сухой ветвью. Значит, запас лежит близко, где-то в хозяйственной части, и лежит отдельно от того, чем приправляют похлёбку.

Память Аррена отозвалась запретом. Айра ловит его за рукав возле низкой двери, куда детям нельзя было соваться с огнём. Внутри темно, под потолком что-то висит, и пахнет там так, что чихаешь ещё на пороге. Мальчишка таскал оттуда сушёные ягоды, и один раз его поймали, и было, судя по остатку чувства, довольно громко.

Через кухню я не пошёл. Там мог кто-нибудь сидеть, и объясняться среди ночи мне было нечем. Свернул в узкий хозяйственный проход, тот самый, которым носят мешки, чтобы не тащить их через Зал.

Дверь оказалась низкой, как и помнилось. Я пригнулся и вошёл.

Внутри было темно, холодно и сухо. Под потолком тянулись жерди, на них рядами висели пучки, все одинаково бурые, потому что за зиму любая трава выцветает до одного цвета. На полках стояли глиняные горшки с костяными крышками, лежали мешочки с выжженными знаками, свёртки ткани, связки корней. Пахло горечью, землёй, дымом и старым жиром сразу, и в этой смеси разобрать что-то одно было почти невозможно.

Знаки на мешочках память читала плохо. Половину я вообще не узнавал – мальчишку сюда пускали за ягодами, а не за наукой. Пришлось идти на ощупь и на нос: растереть между пальцами край листа, понюхать, сравнить с тем, что стояло в комнате Кайра, отложить. Горькое, но не то. Смолистое, совсем не то. Что-то сладковатое, от чего сразу заслезились глаза.

Времени это отнимало много, а его не было. Ноги слабели. В ушах появился глухой ровный шум, будто где-то далеко шла вода. Один раз я задел плечом связку корней, она поехала с жерди, и я поймал её у самого пола – звук в тихом доме показался мне оглушительным. Я замер, слушая коридор, досчитал про себя до двадцати. Никто не пришёл.

А потом я увидел их у дальней стены, почти в самом углу: тёмные ветви, связанные красной жилой. Древесина на срезе шла почти чёрная, кора в мелких светлых крапинах. Я поднёс к лицу, и узнал прежде, чем успел подумать, – горькая кора после дождя, сухое тепло и где-то на самом конце тонкая металлическая нота.

[РАСТЕНИЕ: РОДОВИК]

[Состояние: ВЫСУШЕН / ПРИГОДЕН К ТЛЕНИЮ]

[Основное применение:]

[– восстановление телесной ориентации после тяжёлого отката]

[– поддержка связанного при нарушении сердечного ритма]

[– усиление отклика на родовую память]

[Рекомендованное применение: под наблюдением]

[Передозировка: риск нарушения восприятия / ложной стабилизации]

Ложная стабилизация. Да уж, спасибо, я примерно этого и хотел. Мне не требовалось выздороветь. Мне нужен был кусок ясности длиной в один разговор с драконом и один взлёт, а дальше меня подхватят холод, движение и присутствие связанного – это я уже проходил, тело в полёте собирается само, ему становится не до жалоб.

Я снял два небольших пучка и сунул за пазуху. Руки всё ещё дрожали, ноги держали скверно, но внутри что-то встало на место. Есть трава. Есть карта в голове: расколотый пик, белая осыпь, три когтя, наклонный гребень, круглая вершина, две водяные трещины. Осталось выйти.

Кресало и кремень нашлись почти сразу, на нижней полке у двери, вместе со свёртком сухого трута, – видимо, держали здесь, чтобы не носить огонь через весь дом. Я зажал кресало в ладони и пошёл к выходу.

Запах родовика из-за пазухи доставал до лица при каждом шаге, и мне уже казалось, что он помогает. Скорее всего, не помогал, слишком мало и слишком холодно. Просто когда у человека появляется дело, которое можно выполнить руками, у него сразу собирается голова. Я шёл быстрее, чем четверть часа назад, заранее выбирая, где придержаться, и прикидывал по порядку: выйти во двор, подойти к Кар-Роху, спросить. Никого не будить. Если согласится – подняться раньше, чем в доме поймут.

За поворотом стояла Айра сложив руки на переднике, прямая, как всегда, и было совершенно ясно, что ждала она именно здесь и именно меня. Может, заметила, что я пропал из Зала. Может, увидела свет в дальнем коридоре. Я остановился. Пучок под курткой сразу сделался размером с полено, а запах, который минуту назад давал мне надежду, теперь выдавал меня вернее любой открытой двери.

Я приготовился к разговору про воровство и новый запрет, и уже разложил в голове ответ: трава общая, запас большой, Сухарь ждать не может, Мерн занят. Всё это оказалось не нужным.

– Взял, – сказала она. Не спросила. – Ну взял и взял, не последний пучок. Только скажи мне, Аррен, ты его где палить собрался? Во дворе, у стены, один, в темноте? Где?

– Постою немного, подышу и вернусь.

– Постоишь. – Айра шагнула ближе и посмотрела мне в лицо так, как смотрят на тесто, решая, подошло или ещё рано. – Я этой травой людей окуривала, когда тебя на свете не было. Она человеку сперва силу возвращает, а потом по голове дает. Понял, нет? Сперва тебе кажется, что ты встал. Ты и встанешь. Пойдёшь бодро, шагов пятнадцать сделаешь, а ляжешь на шестнадцатом, и ляжешь там, где тебя до утра никто не найдёт, потому что ты нарочно ушёл подальше от чужих глаз.

Я открыл рот и закрыл. Сказать на это было нечего, потому что она описала мой план почти дословно, только конец у неё вышел другой.

– Пойдём, – сказала она. – Я сама разожгу. Сяду рядом, буду смотреть, как ты дышишь. Как затрясёт – уберу, и всё. Дело недолгое.

– Айра, там Кайр, – сказал я. – Мерн один. Иди к нему, я правда только постою.

– Кайром Мерн занимается, и получше нас с тобой. – Она протянула руку и забрала у меня кресало, вынула из пальцев буднично, как забирают у ребёнка нож, которым он строгает не то. Родовик не тронула. – Мне сейчас один человек велит к себе идти, и это ты. Губы у тебя серые, Аррен. Я тридцать лет в этом доме постели стелю. И под живых стелю, и под мёртвых. Разницу знаю.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость, и злость была тем противнее, что цепляться в её словах было не за что. Всё правильно. Всё разумно. И именно поэтому весь мой план рассыпался, не встретив ни одного прямого «нельзя».

– Я не ребёнок.

– Ага, – сказала Айра. – Взрослый мужик, который ночью крадёт траву из кладовой, чтобы его никто не увидел. Очень взрослое дело, не спорю.

Она не повысила голоса ни на волос. И не стала спорить про Совет, про стаю, про свободу и про всё то, что я час назад выкрикивал за Столом Крыла. Она говорила только о том, дойду я до комнаты сам или нет. Против этого у меня не нашлось ни одной большой речи, а маленькие тут не работали.

Про то, что я собираюсь лететь, я не сказал, само собой. Дед снял с меня защиту, это верно, но разрешение подняться в воздух после сегодняшнего мне никто не давал и не даст.

– Ладно, – сказал я. – Пойдём.

Она пошла рядом настолько близко, что свернуть я мог теперь только через открытую ссору, с шумом на весь дом.

До моей комнаты Айра довела меня молча, и это молчание было, пожалуй, хуже любого разговора. Я шёл сам, ноги переставлял сам, никто меня не тащил и не держал под локоть, и всё равно каждый шаг ощущался как сопровождение. Знакомый поворот коридора, низкий свод, тёплая ниша у стены, где Аррен мальчишкой прятал под камнем костяной нож, – всё это дом приготовил для меня заранее, и еще недавно мне от этого делалось тепло. Сейчас каждая заботливая мелочь цепляла, как крючок. Одеяло на лежанке было отогнуто уголком. Возле изголовья стояла чаша с водой. Кто-то, видимо Айра, положил рядом второй мех, потому что ветер к ночи и правда повернул на север, и по полу тянуло холодом.

Она поставила у лежанки низкую жаровню, выложила на тумбу мой же трут и кресало и принялась отламывать от родовика короткий кусок, прикидывая пальцами длину так, как отмеряют соль в похлёбку. Я сел на край лежанки и смотрел на её руки. Спорить дальше смысла не было. Продолжу упираться – позовёт деда, а то и Рэна, и тогда к утру я буду лежать не по её слову, а по трём сразу. Соглашусь на окуривание – потрачу много времени и получу сиделку. Значит, Айру надо было не переубеждать. Её надо было отсюда убрать, и убрать надолго.

– Позови Мерна, – сказал я.

Она подняла глаза от ветки.

– Ты сама говорила, что одному это опасно, – продолжил я, и говорить оказалось легко, потому что почти всё в этих словах было правдой. – Пусть смотрит человек ремесла. У меня сердце сегодня уже дважды сбивалось так, что темнело в глазах. Если опять пойдёт, ты меня одна не удержишь. А Мерн знает, где нажать.

Айра не ответила сразу. Стояла с куском родовика в пальцах и разглядывала меня, и я почти видел, как она перебирает в голове последние минуты: только что вырывался от любого пригляда, а теперь сам зовёт знахаря. Так-то, если подумать, выглядело это странно. Я не стал добавлять ничего убедительного. Просто позволил плечам опуститься, как они давно просились, и опёрся ладонью о лежанку, потому что рука сама искала опоры. Врать проще всего, когда девять десятых картины настоящие.

– Мерн Кайра не бросит, – сказала она наконец. – Придётся ждать.

– Подожду. Никуда я отсюда не денусь, ты сама видела, как я хожу.

Она поджала рот, ещё раз посмотрела на мои серые, по её словам, губы и положила отломанный кусок родовика на тумбу рядом с кресалом, аккуратно, чтобы не раскрошился.

– Не трогай, пока я не вернусь, – сказала она и вышла, не притворив дверь до конца.

Я досчитал её шаги до поворота, потом ещё немного, пока они не растворились в глубине дома, и поднялся.

Тело выразило своё мнение сразу и без околичностей. Комната качнулась, лежанка ушла куда-то вбок, колени согнулись сами, и на одно мгновение мне по-настоящему захотелось сесть обратно, накрыться мехом и дать Айре выиграть. Одна мысль, короткая и очень убедительная. Я сжал кресало в кулаке, сгрёб с тумбы родовик вместе с трутом и пошёл к двери, держась за стену.

В коридоре я старался идти быстро, и получалось это примерно так, как получается быстро идти у человека с перебитой ногой: движение вроде есть, только всё оно уходит на то, чтобы не упасть. На поворотах я заранее переносил вес, ладонь скользила по холодному камню, и та часть меня, что помнила больничные коридоры и белые халаты, отметила с неприятной точностью, на что это похоже со стороны. Пациент тайком уходит из палаты. Ну да. Именно так.

За вторым поворотом я едва не врезался в Молчуна.

От него пахло снегом и ещё тем сухим грозовым запахом, который остаётся в воздухе после разрядов. Может, он был во дворе, носил тёплые камни к грозовому, проверял Сухаря, потом остался возле Кар-Роха и только сейчас пошёл в дом греться. Понятия не имел где он был, но спрашивать сейчас времени не было. Он увидел меня, увидел, как я держусь за стену, увидел ветку родовика в кулаке, и лицо у него сделалось такое, какое бывает у человека, застигшего другого возле чужого сундука.

– Задержи Айру, – сказал я тихо и быстро. – Она к Мерну пошла, скоро вернётся. Уведи её куда-нибудь, покажи что-нибудь, всё равно что. Хоть пару минут.

Молчун сложил руки на груди, потом резко развёл их и показал жест, который я знал ещё по Клану: куда. И сразу второй, ладонью вниз, вдоль моего тела, от лица к ногам, – ты посмотри на себя. Он очевидно не боялся деда и не боялся Рэна, дело было в другом. Я видел, что он попросту не понимает, куда можно так спешить сейчас ночью.

Объяснить я мог. Карта, западный обход, водяные трещины, корни для Сухаря. Только на объяснение ушло бы время, а на возражения ещё больше, и, если честно, я не был уверен, что у меня хватит сил выслушать возражения и всё-таки пойти. Так что я промолчал. Не соврал ему, просто не ответил, и Молчун это кажется понял, и от этого понимания его лицо стало ещё тревожнее. Полчаса назад я хотел видеть его как единственного человека под этой крышей, с которым можно быть самим собой. Сейчас он стоял передо мной препятствием, и я обходил его, как обходят камень на тропе.

– Потом, – сказал я. – Всё расскажу потом. Айру задержи.

Он не сдвинулся ни в мою сторону, ни в сторону кухни. Стоял и смотрел, и я, кажется, знал, почему. Один раз я вытащил его из чужой воли и назвал свободным человеком, и держать меня теперь за рукав было для него делом почти невозможным, как бы ему этого ни хотелось. Этого колебания мне хватило.

Наружная дверь подалась тяжело, и холод ударил в лицо так, что на мгновение перехватило дыхание. Зато вместе с холодом пришло пространство. Двор был почти пуст. Люди разошлись по слову деда, лампы у навеса погасили, свет держался только возле двери и у ограды, где лежал Кайров грозовой. Тёплые камни, обёрнутые тряпицами, были уложены вдоль его здорового бока. Зверь дышал тяжело, но ровно, и глаз его приоткрылся на моё движение, задержался на мне и снова закрылся.

Кар-Рох лежал в стороне, на том же расстоянии от грозового, на каком его оставил я. Голову он поднял сразу, как только я вышел на снег, и по одному этому движению я увидел всё разом: он был рад, что я вернулся, и ему очень не нравилось, как я иду.

Внутри поднялось что-то совсем мальчишеское. Дом за спиной, дракон впереди, никто не встал на пути. Ещё немного, ещё один шаг, и решать снова буду я.

Я подошёл к нему быстрее, чем следовало, и остановился только потому, что упёрся ладонью в его плечо. Времени было мало, это я понимал головой очень ясно. Айра дойдёт до Мерна, тот её выслушает, она вернётся. Молчун может пойти следом, а может и не пойти. Рэн вообще мог появиться у драконов в любую минуту, он ведь куда-то ушёл.

Кар-Рох переставил передние лапы, вытянул шею и опустил морду к моей груди, и в этом движении был вопрос. После сегодняшнего он не собирался вставать на крыло только потому, что связанный вышел во двор среди ночи. Ему требовалось понять, зачем.

Я положил ладонь на тёплую пластину между ноздрями и потянулся к Нити. Образ был готов давно, я сложил его ещё в хранилище над картой: Сухарь под крылом Шаэ-Рааха, живой корень у кромки, мы двое в воздухе, северная седловина перечёркнута, обход с запада. Простые вещи. Кар-Рох знал Сухаря, чувствовал тревогу стаи, понимал пространство лучше меня. В любой другой день этого хватило бы с запасом.

Канал не собрался.

В груди кольнуло резко, коротко и очень глубоко. Тёплое присутствие Кар-Роха возникло на мгновение и тут же расползлось мутными пятнами, как масло по воде. Корни не дошли вовсе. От полёта осталось одно ощущение высоты, и к нему тут же прилип чужой страх грозового, который я, видимо, до сих пор носил в себе после разговора у ограды.

Кар-Рох напрягся. Вместо просьбы к нему видимо пришёл ворох тревожных сигналов: боль, спешка, серый холод под кожей, желание куда-то двигаться. Для осторожного каменного зверя это выглядело вовсе не как план. Это выглядело как новый срыв, и он приподнял надбровные пластины, готовясь снова закрывать меня собой, хотя закрывать было не от кого.

Я попробовал ещё раз, надеясь, что близость дракона поможет собрать канал. Сердце сбилось, ударило дважды подряд и пропустило удар. Пальцы онемели, перед глазами поплыло тёмное.

[ПОПЫТКА АКТИВАЦИИ МЕНТАЛЬНОГО КАНАЛА]

[Результат: НЕУДАЧА]

[Резонансный резерв: НЕДОСТАТОЧЕН]

[Сердечное веретено: НЕСТАБИЛЬНО]

[Целостность передаваемого образа: 8%]

[Риск повторной попытки: ВЫСОКИЙ]

[Рекомендация: прекратить работу с Нитью]

Восемь. Я стоял, привалившись к плечу Кар-Роха, и смотрел на эту цифру, и она была смешнее любой Айриной насмешки. Я прошёл Мерна, кладовую, Айру, Молчуна, отбился от деда и от отца, вылез из дома, добрался до дракона. И последнюю дверь передо мной закрыло собственное тело.

Можно было говорить голосом. Показывать руками. Только Кар-Рох не знал карты, а лететь ночью в обход седловины, которую я сам видел только чужими глазами, без полного понимания между нами было бы самоубийством, причём для двоих. Да и приказывать ему я не собирался. Он и так кажется чувствовал, что всадник едва стоит, и никакой приказ здесь не помог бы, а если бы помог, то я потом сам себе этого не простил бы.

Азарт вытек из меня весь, будто из дырявого меха. Осталось холодное и очень ясное отчаяние. Дом вот-вот проснётся, и я не могу сделать последний шаг.

И тут я вспомнил, что вообще-то нёс за пазухой всё это время.

Родовик. Он был здесь, у самого сердца, два пучка, и один кусок отдельно, тот, который отломила Айра. Мне вовсе не требовалось ждать жаровни и правильного окуривания. Достаточно было поджечь одну малую ветвь прямо тут и получить несколько минут ясности, столько, чтобы Нить собралась.

Я вытащил пучок, трут и кресало. На морозе пальцы слушались скверно. Кремень выскользнул из руки, я поймал его о колено, ударил, и кресало прошло под неверным углом, без искры. Второй удар дал две слабые искры, которые ветер снял с трута раньше, чем они успели куда-нибудь упасть. Лампы у навеса не горели, огонь взять было неоткуда.

Я повернулся спиной к ветру, заслонил трут телом и ударил снова. Руки дрожали теперь уже не от холода, а от спешки, и удары выходили всё хуже. Искры ложились на сухое волокно и гасли, не удержавшись.

Кар-Рох опустил морду ближе, втянул запах ветки и недовольно фыркнул, обдав мне руки паром. У ограды приподнял голову грозовой. Шорох, чужой запах, человек, который дёргается в темноте, – всего этого ему явно было достаточно, чтобы насторожиться после сегодняшнего, и вдоль гребня слабо вспыхнула голубая полоса.

Из дома донеслись голоса.

Я не разобрал слов, только тон. Кто-то спрашивал, кто-то отвечал коротко, потом ещё один голос, ниже, кажется, Мерна. Значит, Айра уже вернулась в пустую комнату, и Молчун, если и пытался её задержать, то надолго не задержал.

Я ударил кресалом ещё раз, зло, и промахнулся мимо кремня вовсе.

И вот тут я остановился, потому что узнал эту петлю. Я в ней сидел много раз, и не только здесь. Чем сильнее торопишься, тем хуже работают руки. Чем хуже работают руки, тем ближе голоса. И чем ближе голоса, тем сильнее торопишься. Продавить это силой нельзя, я это знал по каждому зверю, которого пытались взять нахрапом, и по себе тоже.

Я опустил плечи. Поставил ноги шире, чтобы снег держал. Сделал короткий вдох носом, задержал, выпустил медленно, ровной струёй, как учил Гарь ещё в Клане, и потом ещё раз. Перестал слушать дом. Перестал следить за грозовым. Перестал держать в голове расколотый пик и три когтя. Оставил себе одну работу: получить искру.

Кар-Рох уловил, как изменилось моё дыхание, и шея у него чуть расслабилась.

Я спрятал трут между ладонью и грудью, закрыл его совсем, так что ветер не доставал, и провёл кресалом по кремню медленно, зато точно. Искра легла в волокно и осталась. Появилась крошечная красная точка. Я не стал дуть на неё, как хотелось, сильно и сразу. Поднёс ближе и выпустил воздух тонкой ниточкой. Точка расширилась, по краю трута пошёл дымок, а потом к ней лёг край ветви родовика.

Первый дым вышел слабый, почти прозрачный. Я поднёс тлеющий пучок к лицу, прикрыл ладонью и вдохнул осторожно. Горечь царапнула горло так, что я закашлялся. Второй вдох прошёл глубже.

Пришло резко. Шум в ушах отступил, будто кто-то закрыл дверь, за которой шумела вода. Холодный ком под рёбрами разжался. Сердце не стало здоровым, я это чувствовал вполне ясно, но оно нашло ритм и держало его, удар за ударом, без провалов. Двор вокруг вернул себе края: ограда, чаша, тёмная туша грозового, снег. И Кар-Рох рядом снова был Кар-Рохом, зверем с горячей чешуёй и тяжёлым, недовольным, очень внимательным присутствием.

[ДЫМ РОДОВИКА: АКТИВНОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ]

[Стабилизация сердечного ритма: УСКОРЕНА]

[Ориентация сердечного веретена: ЧАСТИЧНО ВОССТАНОВЛЕНА]

[Остаточный эмоциональный откат: ВРЕМЕННО ПОДАВЛЕН]

[Доступность ментального канала: ОГРАНИЧЕННО ВОССТАНОВЛЕНА]

[ВНИМАНИЕ]

[Физический резерв не восстановлен]

[Субъективная оценка состояния может быть завышена]

[Продолжительность ожидаемого эффекта: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА]

Завышена. Ну да. Я это принял, как принимают долг, который всё равно придётся отдавать, опустил тлеющую ветвь ниже, чтобы не глотать дым без счёта, и положил свободную ладонь на Кар-Роха.

На этот раз Нить открылась.

Шла она с помехами, канал дрожал, и я не стал строить ничего длинного. Просто отправил ему одно за другим, короткими цельными кусками, так, как отдают человеку камни в руки по одному. Сухарь, лежащий без сил под крылом Искры. Живой корень у самой кромки, с тем запахом, который Кар-Рох знал. Мы двое в воздухе. Потом седловина, и поверх неё – тяжёлое ощущение запрета, такое, каким он сам обычно отвечал на опасность. Туда нельзя. Вместо неё широкая дуга: расколотый пик, держать справа, белая осыпь, три чёрных выступа, наклонный гребень, круглая вершина, две трещины, где вода уходит в Пелену. Я проговаривал это про себя, пока отправлял, потому что слова помогали удерживать картинку ровной. Пик. Осыпь. Когти. Гребень. Вершина. Вода.

Последним я передал ему выбор. Он мог отказаться. Его усталость я не отодвигал в сторону, как помеху, она входила в решение наравне со всем остальным.

Он долго держал морду возле моей груди, и я понимал, что он делает. Он мне не верил. Одного образа ясности ему было мало. Он проверял сам, слушая, как я дышу, как стою, сумею ли я удержаться на его спине, если он всё-таки встанет.

Я не стал прятать слабость целиком, всё равно бы не вышло. Отправил ему честно: если станет хуже, разворачиваемся. Решать, продолжать или нет, будет он. Не я. Это было то самое, что я нарушил вечером с грозовым, когда взял меру в свои руки и не удержал. Теперь мера снова была на двоих.

Кар-Рох решил.

По Нити пришло тяжёлой волной, в которой недовольство, решимость и что-то очень похожее на радость перемешались так, что разделить их я не смог бы. Для каменного полёт за едой для младшего был делом понятным. Никаких чужих памятей, никакой серой тишины. Добраться до ресурса, принести домой, удержать своих живыми. С такой задачей он умел жить.

Он опустился ниже и подставил спину.

Я перехватил тлеющий родовик так, чтобы дым не шёл ему в морду, сунул остаток за пазуху, к самой коже, и полез. Подъём дался тяжелее, чем я думал. Нога сорвалась с пластины, и Кар-Рох, не оборачиваясь, подставил крыло ниже, чтобы я мог наступить. Вот и ответ, если он мне ещё требовался: ясность и сила – разные вещи. Я добрался до места между лопатками, устроился в чаше, прижал колени к основанию шеи.

Урок Рэна вспомнился сам, ещё с того перелёта на Тхар-Гхоре. Не висеть всем весом. Не зажимать бока коленями, будто боишься упасть. Таз свободный, спина повторяет спину зверя. Только притяжения между нами сейчас было мало, я это чувствовал, так что руки я всё-таки положил на костяные выступы и держал крепко, а дышать начал так, как дышат, чтобы греться от дракона, настраиваясь на дыхание в ритм его крыльев.

В доме голоса стали громче. Хлопнула внутренняя дверь. Потом наружная поддалась, и по снегу легла полоса жёлтого света, дошла почти до ограды.

Я отправил Кар-Роху последнее, совсем короткое: вперёд, выше, за едой для Сухаря.

Каменный поднялся во весь рост. Грозовой у ограды следил за ним, но подниматься не пытался, только выпустил длинный пар. И с верхнего уступа, издалека, донёсся отклик Шаэ-Рааха, тревожный и в то же время такой, будто он этого ждал.

Кар-Рох сделал несколько тяжёлых шагов к краю площадки. Каждый толчок прошёл через мой позвоночник и отдался в груди тупой болью, которую родовик не убрал, он только позволил её вытерпеть. У самого края каменный расправил крылья, и я почувствовал, как под ним напряглось всё разом.

Никто уже не мог остановить меня словом. Вот она, та свобода, которой я добивался за Столом, и выглядела она ровно так, как и должна была: дальше за всё платим мы двое.

Кар-Рох оттолкнулся от камня.

Площадка ушла вниз, холодный воздух ударил в лицо, и огни Очага качнулись под крылом, как угли, которые встряхнули в жаровне. За спиной кто-то выкрикнул моё имя, кажется, Айра, и ещё кто-то выбежал на снег. Я не обернулся. Обернуться я всегда успею, если долечу.