Текст книги "Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914"

Автор книги: Янни Коцонис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

И Хрипунов, и его непримиримые оппоненты объясняли свои аргументы необходимостью поддержать и усилить государственную власть посредством реформ кредитной системы, и ни одна из спорящих сторон не придавала исключительного значения «самодеятельности» крестьянства. Разница заключалась в том, как противники понимали характер государственной власти. Хрипунов настаивал на том, что новая система поземельного кредита станет мощным «политическим оружием», которое позволит государству вновь обрести всю силу «непосредственного управления», а также остановит «малодостаточных крестьян», опрометчиво желающих воспользоваться ипотечными кредитами. Это едва ли было идеалом крестьянской самодеятельности и «опоры на свои силы», как определяли суть столыпинской реформы многие ее приверженцы. В то же время это была модель устройства рассредоточенной, но укрепленной и вездесущей государственной власти, которая сама определяла для крестьян и за крестьян параметры участия в кредитных операциях, а также заставляла землепашцев (со всей их собственностью) участвовать в преобразуемой на условиях государственной власти социально-экономической системе. Критики проекта Хрипунова утверждали, что «руководство делами мелкого кредита должно находиться исключительно в руках правительственной власти», а не передаваться кредитным кооперативам, руководствующимся в своих действиях «коммерческими» интересами. Но это предложение не давало землепашцам столь необходимых правил и принципов для повседневной работы и обрекало их на персональный надзор со стороны некрестьян[166]166
  Там же. Л. 43, 48об, 56.


[Закрыть].

Если взглянуть на эти планы под иным углом зрения, обе стороны признали неспособность крестьян самостоятельно вести свои дела даже в качестве членов кооперативных учреждений. В записке Хрипунова неустанно повторяется, что государственный контроль посредством финансируемого казной кредита необходим, ибо деревня невежественна и бедна инициативными и общественноактивными элементами. Если кооперативы западного типа и европейские правила определения кредитоспособности должны переноситься в Россию, они обязаны быть наилучшим образом приспособлены к специфическим русским условиям: «Одно дело сооружать здание парламента в европейской столице, а другое – сельскую хату в нашей деревенской глуши». Русские крестьяне, по мнению автора записки, без должного государственного контроля быстро станут жертвами ограниченного круга удачливых и богатых домохозяев, ростовщиков и кулаков[167]167
  РГИА. Ф. 592. Оп. 44. Д. 649. Л. 10—10об, 35.


[Закрыть]. Решение проблемы крестьянской «малодостаточности» Хрипунов видел не в предоставлении землепашцам свободы действий, а в усилении государственного контроля, в стремлении заставить крестьян участвовать в новых кредитных операциях со всем своим имуществом. Те, кто отклонил призыв Хрипунова реформировать кредитную систему, предложили другой путь повышения авторитета государственной власти в деревне, но исходили они из той же посылки: пока крестьяне «слабы», им нельзя позволить рисковать своей собственностью и подвергать их «хищнической эксплуатации» со стороны местных богатеев, которые не замедлят использовать кооперативы и экономические рычаги, предоставляемые свободным земельным кредитом, в своих интересах. Пусть лучше землепашцы будут защищены своей сословной обособленностью, при этом постоянно находясь под присмотром благожелательных представителей государственной власти[168]168
  РГИА. Ф. 582. Оп. 6. Д. 457. Л. 59—59об. Можно предположить, что в июле 1914 г. было созвано еще одно совещание по вопросам кредита, но информация о его содержании (да и о самом факте созыва совещания) обрывочна и находится в ненадежных источниках. Дякин полагает, что совещание все же было созвано, но сомневается, что оно хотя бы в чем-то отступило от прежней политики. Мои выводы при прочтении тех же документов во многом совпадают с заключениями Дякина. См.: Дякин В.С. Деньги для сельского хозяйства… С. 335–339.


[Закрыть].

2. Профессиональные кадры и вопрос о собственности

Собственность может показаться идеологической абстракцией, когда проблемы, с ней связанные, обсуждаются на правительственном уровне; но для инспекторов, обеспечивавших управляемость системы кооперативного кредита, вопрос о собственности имел ближайшее практическое значение. Положение 1904 г. предписывало Государственному банку учредить Управление по делам мелкого кредита и набрать штат бухгалтеров, конторщиков, экономистов и агрономов, которым, помимо выполнения прочих обязанностей, предстояло выступить в роли инспекторов при губернских и областных отделениях банка. К 1913 г. данная инспекция насчитывала уже 500 местных агентов, и их число продолжало расти[169]169
  Отчет по мелкому кредиту за 1913 г… С. 213.


[Закрыть]. Инспекторы имели широкие полномочия: утверждать получение ссуд или аннулировать их, удалять неугодных членов из составов кооперативных правлений, назначать перевыборы правлений, открывать и закры-ватькооперативные учреждения по собственному усмотрению, пусть и с некоторыми оговорками. Однако они не обладали достаточной властью, чтобы лишать членов кооперативов их движимого и недвижимого имущества.

Когда в 1907 г. кооперативные инспекторы собрались на свой первый съезд, между ними разгорелись жаркие споры о практической и идеологической значимости понятия собственности и его влиянии на профессиональные полномочия и эффективность работы самих инспекторов. Что еще более важно, спор шел и о системе, которую они представляли в деревне и которую, по ожиданиям правительства, должны были донести до крестьян. Дискуссия была начата инспектором при Самарском отделении Государственного банка А.К. Петропавловым. Он заявил, что правительство именно кооперативам предоставило основную роль в распространении кредита, но не обозначило критериев, по которым можно определять, кто именно этого кредита достоин, а также не определило конкретного механизма возвращения кредитов. Положение 1904 г. предусматривало использование для этих целей только круговой поруки; этот механизм продолжал применяться даже после того, как коллективная ответственность в качестве средства для сбора налогов была отменена правительством. Крестьяне легко превратили круговую поруку при возврате ссуд в коллективный отказ отдавать их, поскольку каждый член кооператива перекладывал всю ответственность на коллектив в целом. Коллективная ответственность использовалась также и как основной критерий для распределения ссудных капиталов между членами товарищества. При этом крестьяне понимали равную коллективную ответственность как равное для всех поголовно получение кредита: «Мотивы, которые приводятся в таких случаях, хорошо известны, но главнейшие из них таковы: если платить [ссуды членам кооператива. – Я.К.], то платить всем; если не платить, то не платить никому; зачем буду платить я [ссуду кооперативу. – Я.К.], когда мои – один или несколько – товарищей не платят; если я заплачу, а мой товарищ не заплатит, мне же за него придется платить по круговой поруке, так лучше никому не платить»[170]170
  Труды съезда инспекторов мелкого кредита. СПб., 1909. С. 161. Примеч. 1.


[Закрыть]. Последовавшие вскоре «повальные» банкротства были всего лишь признаком четкой работы существовавшей системы законодательства, активно защищавшей крестьянское хозяйство и деревню в целом от власти инспектора. «Никакие меры увещаний и убеждений путем непосредственных сношений инспекторов, никакие воззвания, печатные и письменные, ни меры репрессии не достигнут своей цели…» – то есть не помогут добиться от крестьян понимания цели кредитования – «до тех пор пока будет существовать круговая порука, зло вопиющее, которое оставляло и оставляет свой след везде, где только оно ни применялось». («Только перо и чернила», – добавил один из ораторов, – будут слабым оружием в борьбе за то, чтобы заставить крестьян стать ответственными, в том числе и финансово.) Реальные полномочия кооперативного инспектора (предоставление ссуд или отказ в них, произвольное изгнание членов товарищества и открытие/закрытие кооператива) превращали его скорее в носителя личной и произвольной власти, чем в благорасположенного наставника, олицетворяющего собой очень важные для будущего страны начинания. Крестьяне привыкли видеть в кооперативах и государственном кредите «дорогой подарок, милость, дать или не дать который находится в зависимости и в руках… кого же? Маленьких, безответственных и бесправных чиновников Государственного банка, а именно инспекторов мелкого кредита». Другими словами, крестьяне не соучаствовали в реализации закона, а подчинялись внеположной властной инстанции.

На Петропавлова тут же обрушилась лавина резкой критики со стороны защитников концепции единовластия – личного, благодетельного и всезнающего. Что касается собственности, то многие ораторы возражали: такие обезличенные механизмы, как залог недвижимости, позволят владеющим крупными земельными участками крестьянам получить львиную долю ссудных капиталов, а бедняки и середняки получат слишком мало и к тому же первыми потеряют все имущество, если кооператив обанкротится. «Кому служат учреждения мелкого кредита – кулакам или людям среднего достатка?» Любой инспектор «сейчас бросил бы дело мелкого кредита, если бы оказалось, что они служат первым». Все присутствовавшие на съезде согласились с тем, что «кулак» есть главная опасность для деревни, а залог имущества даст ему привилегированный доступ к кредиту и позволит искусно манипулировать кооперативами в своих личных интересах. Чтобы не допустить этого, инспектор должен бороться с «кулаком», не допуская его в кооператив, безжалостно закрывая те товарищества, которые он уже успел подмять под себя и обеспечивая членство только «трудящимся» крестьянам. Один из ораторов добавил, что использование ипотечного механизма для измерения кредитоспособности противоречит тем урокам, которые крестьяне должны усвоить с помощью инспекторов, а именно: кооперативы призваны изменить господствующую роль капитала и заставить его служить интересам трудового населения; несомненно, инспектор как непосредственный представитель всевидящей власти обязан гарантировать как раз такой результат работы кооператива. Директор Управления по делам мелкого кредита Л.С. Биркин отказался без подготовки вводить систему имущественного залога, а вместо этого призвал инспекторов крепить стойкость и «дисциплину» среди крестьян посредством жесткого «надзора» и всегда быть готовыми к закрытию любого кооператива – только таким образом можно заставить крестьян «понять» цели кредитования и правила Государственного банка по распределению необходимых средств[171]171
  Труды съезда инспекторов… С. 10–13, 19, 156–159, 161–162.


[Закрыть].

В ответ на это один из инспекторов воскликнул, что у крестьян нет возможности уразуметь, что есть кредит, а имеются только директивы того или иного инспектора, тогда как собственность и ее залог дадут крестьянам реальные пути для соучастия в проведении в жизнь тех установок и норм, которые выработало для них государство. На опасения, что залог недвижимости приведет к совершенному разорению миллионов заемщиков, Петропавлов и его сторонники остроумно ответили: «кулаки» уже вовсю используют свою власть для «разрушения» крестьянства; именно государство и его агенты на местах должны нейтрализовать эту силу, установить полный контроль над кредитной системой. А контролируемый кредит неминуемо приведет к «уничтожению кулака», обходя при этом целую иерархию исключительно крестьянских учреждений. Проблема не в разрушении крестьянского сословия, а в поиске путей влияния на недостаточно сознательных заемщиков.

Несмотря на это, большинство ораторов настаивало, что залог недвижимости никак не связан с изложенной аргументацией его сторонников, ибо эта аргументация исходит из представления о крестьянах как о невежественных бедняках, легко могущих стать жертвой тех, кто наживается на их слабости. Большинством была поддержана резолюция, подчеркивавшая, что основной проблемой, с которой уже столкнулись инспекторы, была «инертность масс», но еще более серьезную угрозу составляет энергичная, непреодолимая оппозиция со стороны влиятельных элементов того же самого населения, для которых само существование кредитного учреждения явно невыгодно. Именно вполне очевидная беспомощность большинства крестьян под гнетом меньшинства придавала законность любым действиям инспекторов. Как выразился один из участников съезда, роль инспектора должна быть главной, поскольку среди крестьян очень сложно найти «пригодных людей»; так что основная задача инспектора по мелкому кредиту – обучать правильному ведению дел и целесообразному использованию кредита, а для этого ему приходится брать на себя непосредственное руководство недавно возникшими учреждениями[172]172
  Там же… С. 53, 157–159.


[Закрыть]. Другой участник уточнил, что активное вмешательство не только полезно, но и необходимо. «Инспектор является учителем, который, дав указание, научив учредителей и членов-товарищей, затем контролирует их деятельность и вместе с тем контролирует и результат своей работы». В этом Россия будет всего лишь следовать примеру Западной Европы: «Не могу не упомянуть здесь десятки славных имен апостолов кооперации в Германии, Италии, Франции, проведших в жизнь кооперативное воспитание масс, затратив бесконечно много порой безрезультатного труда, создавших грандиозное здание, в фундаменте которого заложена горячая, убежденная проповедь как словом, так и практическими мерами». Оратор добавил, что решение проблемы состоит в привлечении к работе большего числа инспекторов без изменения правил, по которым они работали.

Согласно этой концепции, «крестьянин» в качестве культурной категории был совершенно правильно и закономерно помещен в рамки обособленного сословия для защиты его от самого себя и других посредством благожелательного надзора. Кооперативы (как отвечал один из ораторов Петропавлову) предполагают скорее взаимодействие обособленных сословий, чем отрицание юридических и культурных различий: покуда сословия существуют, нельзя отказываться от принадлежности к ним, а право надзора и круговая порука в кооперативах и далее будут оставаться их неизменным и постоянным достоинством[173]173
  Там же… С. 10–13, 19, 168–169.


[Закрыть].

На Первом Всероссийском кооперативном съезде в 1908 г. горячие дебаты по данным вопросам продолжились в расширенном составе: к инспекторам присоединились земские деятели, теоретики кооперативного дела и агрономы. На заседании Кредитной секции съезда инспекторы И.А. Бондарев и Г.А. Вацуро взялись категорически утверждать, что если крестьянам позволят закладывать свои земельные участки и рабочий инвентарь, то это даст кредитным организациям возможность увеличить количество и размеры ссуд кооперативам, а последним – увеличить объем ссуд, выдаваемых своим членам. Товарищ министра торговли и промышленности С.В. Бородаевский назвал это предложение «бесполезным». По его словам, крестьяне просто не могут на равных вести дела с кредиторами со стороны, поскольку они привыкли к своей общине, крестьянским сословным судам и обычному праву; это неминуемо приведет к быстрой потере ими всего имущества в первых же опрометчивых операциях. Другой оратор возразил, что любые изменения в законах, запрещающих отчуждение крестьянских владений, сразу оставят крестьян без земли, а в случае с движимым имуществом – без одежды. Еще один делегат съезда добавил, что, если даже кооперативные деятели договорятся между собой и убедят правительство в своей правоте, они все равно будут полностью зависеть от местной администрации при осуществлении ареста и конфискации крестьянского имущества, а представители властей от волостного старшины до губернатора откажутся принимать участие в деле, которое они считают аморальным. В результате секция отвергла предложение, внесенное вначале двумя либеральными инспекторами, минимальным большинством голосов (41 «за» и 44 «против»). Когда некоторые делегаты снова подняли данный вопрос на общем заседании съезда, большинство проголосовало за то, чтобы просить правительство позволить им активнее применять на практике обеспеченные ссуды, но при этом использовать в качестве залога «всякого рода хозяйственный инвентарь», а недвижимость оставить в покое[174]174
  Первый Всероссийский Съезд представителей кооперативных учреждений, собравшийся в Москве с 16 по 21 апреля 1908 г. Постановления. М., 1908. С. 7–8; Первый Всероссийский Съезд представителей кооперативных учреждений, собравшийся в Москве с 16 по 21 апреля 1908 г. Труды. М., 1908. Ч. 2. С. 232–238, 271.


[Закрыть].

Бытует мнение, что противниками столыпинской земельной реформы, и особенно частной собственности, были в основном социалисты и народники. Однако нельзя не учитывать целый ряд других лиц, которые не менее резко выступали против реформы отношений собственности, – в данном случае министров, правительственных чиновников и государственных агентов на местах, – а также всей сложности аргументов, пущенных в дело заинтересованными сторонами. Как заметил в 1913 г. экономист С.Д. Меркулов, среди сторонников того взгляда, что земля должна минимально затрагиваться системой ипотечного кредита, можно увидеть далеко не только народников, но и вполне объективных и осторожных в суждениях экономистов[175]175
  Вестник кооперации. 1913. № 1. С. 86–87. Ричард Уортман отмечает, что подозрительное отношение к частной собственности и колебания относительно ее внедрения в среду крестьянства были присущи практически всем груп-
  пам политического спектра. См.: Wortman R. Property Rights, Populism, and Russian Political Culture // Civil Rights in Imperial Russia / Ed. by O. Crisp and L. Edmondson. Oxford, 1989.


[Закрыть]. Как станет видно ниже в Главе 4, даже профессиональные агрономы и мелиораторы, принятые на работу центральной и местными властями (которых из-за их недоверчивого отношения к частной собственности можно было бы заподозрить в «народничестве»), раскололись по поводу данного вопроса и в спорах обнаружили удивительно сложные способы аргументации как за, так и против этих преобразований. И даже специалисты, нанятые именно для осуществления государственной земельной реформы, открыто заявляли, что индивидуализация явно «неосуществима» и «фактически невозможна».

Центральным предметом спора было политическое и социальное значение собственности; в сопутствующих дискуссиях о кредите основным был вопрос, какой образ социального устройства будет поддержан правительственными расходами и усилиями кредитной системы. Из-за отсутствия реформы отношений собственности ссуды для крестьян и капиталы для сельского хозяйства должны были вылиться во взаимодействие двух культур: одна обеспечивает приток денег и неослабный надзор сверху, а другая неустанно поглощает деньги посредством специфических крестьянских институтов и практик. Альтернативой этому было доведение соучастия крестьянства в частнособственнических отношениях до логического завершения путем разрешения ипотечного кредитования и залога недвижимости (с предоставлением государству исключительного права оформить эту систему по своему усмотрению), что, по крайней мере, побудило бы крестьян к участию в новом социально-экономическом устройстве общества.

Нет сомнения в том, что защитники такой реформы понимали собственность скорее как форму прямого воздействия на «отсталых» землепашцев, чем как нейтральное средство или символ окончательного освобождения и независимости крестьянства[176]176
  Отмечу сходство с представлениями о крестьянской собственности до 1860 г., что подробно описано в статье: Kingston-Mann Е. In the Light and Shadow of the West… Замечательный анализ неопределенности некрестьянского права семейной собственности в данный период см.: Wagner W. Marriage, Property and Law…, включая наводящую на размышления справку о крестьянском праве собственности на с. 303. См. также: Schapiro L. The Pre-revolutionary Intelligentsia and the Legal Order//The Russian Intelligentsia… / Ed. by R. Pipes. New York, 1961.


[Закрыть]. Характерно, что реформаторы, как правило, призывали дать крестьянам право «личной», а не «частной» собственности, подразумевая под этим нечто явно меньшее, чем полную гражданскую и юридическую самодостаточность и устойчивость крестьянства[177]177
  Как об этом сказано у Мейси, «личная собственность» предполагала менее прочное право и «отвечала этатистским и патерналистским традициям». См.: Macey D. Freedom, Progress, andSalvation… Р. 41. Сравни: Yaney G. The Urge to Mobilize… P. 384–387.


[Закрыть]. Новый активный слой общества должен был ограничиться узким кругом тех, кто имел достаточно собственности, чтобы ею рисковать, – понятно, что большинство населения в эту социальную группу не попадало. Вполне можно признать правомерность возражения о том, что такая система привела бы к обнищанию и бесправию огромного числа крестьян, вместо того чтобы обеспечивать всеобщее повышение благосостояния и включение крестьян в общегражданскую жизнь. Но главный аргумент, который нередко избирали современники в своем отрицании крестьянского залога недвижимости, – а именно он смог объединить носителей разнообразных политических взглядов, – был иным. Он гласил, что крестьяне недостаточно зрелы для того, чтобы им можно было доверить их собственную землю и вообще средства к существованию; они не готовы жить и действовать по правилам, которые применимы к другим сословиям, и нуждаются в неусыпном надзоре государственных учреждений и некрестьянской по своему составу администрации. Впрочем, многие из сторонников этой точки зрения (например, Коковцов) поддерживали частную собственность как абстрактную идею, но постоянно противились крестьянской частной собственности, демонстрируя тем самым сословную ментальность. Именно такой подход, вопреки многим практическим соображениям, стал к 1910 г. господствующим в аграрной политике, хотя дебаты на высшем уровне по всему спектру вопросов о собственности продолжались еще несколько лет. Доказательства этого могут быть найдены не только в результатах министерских споров, но и в истории взаимодействия Кривошеина с земским дворянством.

3. Укрепление кастовости: земское дворянство, аграрная политика и кооперативы

В лице дворян-землевладельцев, которые преобладали в земских собраниях и управах, Столыпин и Кривошеин столкнулись с концепцией государственного порядка и управления, сильно отличавшейся от их собственной. Традиционные дворянские установки обладали удивительной живучестью и продолжали существовать даже в ходе и после революции 1905–1907 гг. Они исходили из одного необходимого условия – оставить крестьян и дворян в различных обособленных сословиях, причем крестьяне будут находиться под благодетельным внешним управлением и, если и будут приниматься в привилегированное общество собственников, то только очень избирательно и в минимальной степени. Конечно, дворяне-землевладельцы были потрясены массовыми крестьянскими выступлениями и ответили на них панической распродажей своих имений и активным вытеснением левых либералов из земских собраний и управ (в которых те ранее преобладали). Оппозиционно настроенных земцев заменили на «аполитичных» представителей местного дворянства, не склонных цепляться к властям по каждому поводу, и дополнили эту меру массовыми увольнениями представителей «третьего элемента» из земств[178]178
  Об увольнении служащих и полной смене членов земских управ см.: Manning R. Zemstvo and Revolution: Onset of the Gentry Reaction, 1905–1907 // The Politics of Rural Russia… I Ed. by Haimson… P. 30–66.


[Закрыть]. Как и многие правительственные чиновники, дворяне – гласные земств отреклись от общины как от воплощения крестьянской обособленности крестьянства. Однако это новое поколение земских гласных и членов управ, которые выставляли себя деловыми, прагматичными людьми, аккуратными исполнителями своих административных обязанностей, – именно поэтому едва ли могло благосклонно принимать радикальные перемены. Предложения Столыпина и Кривошеина были для них откровенным радикализмом; чего стоили только перспективы слияния дворян-землевладельцев и крестьян-собственников в одну социальную категорию, стирание сословных различий и расширение избирательных прав! Все это, безусловно, угрожало дворянскому преобладанию в политической системе империи. В этом смысле «новые земские люди» были возмущены ущемлением консервативных начал и занимались скорее их восстановлением, чем поддержкой реформ Столыпина. Когда земские собрания после ряда противоборств с Кривошеиным в 1910 г. согласились выступить в роли распорядителей аграрной политики правительства на местах, они посчитали, что кооперативы должны стать учреждениями альтернативными только общине, а не всей сословной системе. Это означало, что крестьяне должны управляться коллективно, находясь в обособленных учреждениях – кооперативах, которые, в свою очередь, станут альтернативой индивидуализации.

Земские собрания начали воспринимать кооперативы в качестве альтернативы обособленной крестьянской общине уже приблизительно с 1900 г. Пермское земство первым пересмотрело их роль с этой конкретной точки зрения. После провала кооперативных программ в 1880-х и начале 1890-х гг., Пермская губернская земская управа стала широко экспериментировать с оказанием помощи отдельным хозяйствам, используя свой персонал для выявления, оценки имущества и постоянной работы с индивидуальными заемщиками. Уже через год управа вынуждена была оставить эту практику, так как земских служащих было слишком мало, чтобы следить за судьбой каждой ссуды и заемщика; к тому же они могли работать лишь с весьма небольшим числом хозяйств одновременно. Поскольку в помощи нуждались «все крестьяне», в 1900 г. управа вернулась к практике насаждения кооперативов, пояснив, что новые кооперативные учреждения будут совсем не похожи на те, что обанкротились ранее. Старые ссудо-сберегательные товарищества, как значилось в докладе управы Пермскому земскому собранию, являлись «почти точными копиями» немецких ассоциаций, основывающихся на принципах самопомощи и самодеятельности, причем с такими размерами паевых взносов, которые мало кто из русских крестьян был в состоянии внести. Было бы совершенно неразумно насаждать подобные принципы в России, так как это «встретит непреодолимые препятствия в низком культурном уровне населения, в его темноте и безграмотности». Кооперативы в России могут «с успехом вести свои операции только при деятельном участии интеллигенции, при неослабном контроле с ее стороны». Положение 1895 г. предусматривало создание кредитных товариществ без долевого участия членов и давало земствам право наблюдать и инспектировать их деятельность при кредитовании даже на незначительные суммы. К началу 1900-х гг. земства также достаточно изменились, ибо смогли нанять сравнительно большое количество агрономов, которых можно было использовать как своих агентов на местах. Что касается общины, то она, по утверждению управы, «находится в процессе стремительного распада» вследствие воздействия рынка и «капитализма» и уже не сможет больше разлагать кооперативные принципы так единодушно, как это было в прежние годы[179]179
  Доклады Пермской губернской земской управы. Сессия 30. Пермь, 1900. С. 368–369 и далее.


[Закрыть]. Собрание согласилось с этими доводами и стало производить ежегодные ассигнования по 10 тыс. руб., которые агрономы распределяли в виде ссуд среди членов новых кредитных товариществ[180]180
  Доклады Пермской губернской земской управы. Сессия 32. Пермь, 1902. С. 800–804; Вестник финансов. 1903. № 16. С. 106–107.


[Закрыть].

Пермская губернская земская управа увязала эту перестройку кооперативов (из учреждений крестьянской самопомощи в учреждения, финансируемые и контролируемые земскими служащими) с широкой кампанией, проводимой посредством земских собраний, за расширение административных прав земств до волостного уровня. В докладе «О мелкой земской единице» Пермская губернская управа объясняла, что отсутствие всесословной администрации на уровнях ниже уездного всегда мешало земской работе, так что «основной недостаток современного земства – чрезвычайно слабая связь его с местным населением, с массою земских плательщиков». При отсутствии волостного земского управления можно лишь только учреждать небольшие местные «союзы», которые будут сводить вместе крестьян и земских агентов, и это вскоре сделает кооперативы «исполнительными органами земств»[181]181
  Там же. С. 732–745.


[Закрыть]. Земское собрание выразило сожаление, что новые товарищества ограничивают крестьянскую «самодеятельность» и «самопомощь», но постановило поддержать их как «суррогат» волостных земств и реальную альтернативу общине. Кооперативы были признаны справедливыми учреждениями, поскольку они объединяли группы крестьян, а не отдельных подозрительных личностей; это были всесословные учреждения, которые, в отличие от общины, допускали к заведованию своими делами и некрестьян; финансируя их, земство могло рассчитывать ввести в состав кооперативных правлений своих агрономов. В этом смысле эти новые учреждения должны были функционировать на волостном уровне как «исполнительные органы» земств[182]182
  Там же. С. 272–279.


[Закрыть].

Этот пример нашел последователей. Год спустя Вологодское губернское земское собрание, сославшись на прецедент, созданный в Пермской губернии, а также на новые ассигнования для маслодельных артелей, предоставляемые центральной властью, постановило, что Вологодская губернская земская управа должна уделить особое внимание организации кооперативных артелей под непосредственным руководством губернского земства[183]183
  Журналы Вологодского губернского земского собрания. 1902. Ч. 2. С. 371–395. Курсив мой.


[Закрыть]. Подобные же аргументы прозвучали и на Первом русском агрономическом съезде в Москве в 1901 г., где присутствовало 350 представителей земских собраний и агрономов из числа земских служащих. В большинстве своем они голосовали за то, чтобы сделать именно кооперативы (а не «умирающую общину») центральным объектом и главной целью агрономических программ. Кооперативы, правда, по-прежнему оставались альтернативой единоличнику; Г.Н. Костромитинов объяснил это так: «вся задача агронома перейдет тогда от общения с отдельными лицами к общению с целой организацией. Кроме мелких земских единиц, это может быть достигнуто через сельскохозяйственные общества, кредитные товарищества и т. п.» Кооператив, как утверждал представитель Вятского земства А.А. Новиков, «представляет особую мелкую единицу, являясь органом земства, и оно сделало много для проведения в жизнь земских начинаний»[184]184
  Агрономический съезд в Москве // Народное хозяйство. 1901. № 3. С. 141–142, 148–150; Веселовский Б.Б. История земства… Т. 2. С. 266–271.


[Закрыть].

Таким образом, к 1906 г., когда правительство отказалось от общины в качестве фундамента социально-экономической организации крестьянства, многие земские собрания были уже согласны с этим решением и воспринимали кооперативы как альтернативные общине учреждения[185]185
  Труды съезда деятелей по мелкому кредиту. СПб., 1907. С. 12–14; Вестник финансов. 1907. № 12. С. 466; 1908. № 15. С. 34–36 и 1910. № 42. С. 111–112.


[Закрыть]. Но отказ от общины не означал априорного принятия столыпинской земельной реформы, поскольку многие земцы долгое время воспринимали кооперативы как реальную альтернативу крестьянину-единоличнику и продолжали так думать и после 1906 г. Принципиальной чертой земских программ вплоть до указанного периода было то, что кооперативы использовались земством для управления крестьянами; члены кооперативов несли за взятые ими ссуды коллективную ответственность именно как крестьяне, члены сословия, а не как отдельные собственники.

Данные различия стали очевидны, когда Столыпин и Кривошеин призвали земства выступить в роли местных учреждений по реализации земельной реформы и прививанию индивидуализма крестьянам. Земельная реформа 1906 г. требовала грамотных профессионалов; особенно необходимы были специализированные кадры, обосновавшиеся в местных учреждениях и знакомые с местными условиями. Столыпин вначале попробовал поэкспериментировать, используя для этих целей губернаторов и земских начальников, но в результате произошел лишь общественный скандал: персонал был крайне малочислен и неквалифицирован; местная администрация оказалась принуждена выполнять данные ей сверху указания, периодически грубо вторгаясь в жизнь подведомственных ей населенных пунктов по вопросам, в которых сама мало что смыслила. Критики утверждали, что это давало местным властям полную возможность проявлять деспотизм вместо того, чтобы воспитывать и просвещать население. Местные землеустроительные комиссии тем временем продолжали постепенно появляться (до 1911 г. они уже существовали во всех губерниях Европейской России); они состояли в большой степени из государственных служащих, назначенных туда ex officio, а не по уровню компетентности, и были явно недоукомплектованы из-за нехватки землемеров, агрономов и мелиораторов[186]186
  Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа… С. 169–185.


[Закрыть].

Реальной альтернативой им были земства, которые имели опыт работы в местных условиях, хотя и не располагали в достаточной мере деньгами и персоналом. Чиновники ГУЗиЗ были уверены, что дворяне-землевладельцы, преобладавшие в земствах, примут земельную реформу: в конце концов, аграрная политика с 1906 г. была нацелена как раз на то, чтобы спасти дворянство от экономического вымирания. Столыпин выдвинул на первый план реформу крестьянской собственности и агрикультурную интенсификацию как альтернативу конфискации и насильственному перераспределению дворянских помещичьих земель. (Конфискация была предложена некоторыми государственными деятелями, рассчитывавшими с ее помощью серьезно ослабить крестьянское движение в 1905–1906 гг.) Реформаторы были также уверены, что новые консервативные земские гласные, в отличие от своих предшественников 1905 г., будут более надежными партнерами, а земские собрания будут оперативно переизбирать управы, которые, по их мнению, зайдут слишком далеко в оппозиционности правительству и смогут спровоцировать катастрофу[187]187
  Manning R. The Crisis of the Old Order… Ch. 9.


[Закрыть].