Текст книги "Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914"

Автор книги: Янни Коцонис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

3. Политика легитимности в деревне и пределы сопротивления

Многочисленные писания о «консолидации производителей», перечисление побед кооперативного движения над «неразумностью», «эксплуатацией» и принципом сословности вызывали гораздо больше сомнений, чем казалось на первый взгляд. Ведь многие авторы за описанием помощи, предоставляемой «крестьянам» и «поселянам», упускали тот факт, что объектом новой политики были те же люди, так что появление кооперативов означало исключение некоторых групп в деревне из процесса реорганизации «трудового» крестьянства (как профессиональной категории) и отторжение отдельных сельских жителей от новой кооперативной общности. Часть крестьян издавна занималась торговлей и ростовщичеством, но применение к ним новых социально-экономических категорий с новыми смысловыми значениями и новых законов гарантированно превращало торгующего крестьянина в «торговца» и оставляло его за бортом новых сельских учреждений. Определение «кулак» было скорее оскорбительной кличкой, чем исчислимой категорией; ею охотно пользовались как крестьяне, так и не-крестьяне. Это прозвище легко можно было применить не только к ростовщику, лавочнику или просто зажиточному поселянину, но также и к любому лицу в деревне, которое подвергалось культурной делегитимизации как «сильное» и «влиятельное»[408]408
  Во время Гражданской войны антикулацкая риторика использовалась не только большевиками и союзниками красных, но часто встречалась и у белых. См.: Holquist Р. A Russian Vendee: The Practice of Revolutionary Politics in the Don Countryside, 1917–1921. Ph.D. dissertation, Columbia University, 1995. Ch. 6. [Cm. также: Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, MA: Harvard UP, 2002. – Примеч. ред.]


[Закрыть]. В итоге попытка действовать в обход сословных институтов и деревенских властей могла порою вести к прямому столкновению с местным сообществом и его выборными властями. Внедрение в деревенскую жизнь новых понятий и категорий в новом институционном контексте провоцировало столкновения по поводу представительства на местном уровне, тем более что осмысление этих категорий могло быть произвольным и сопровождалось появлением в конкретном селе кооператива, инспектора и немалых денежных сумм.

Итак, кооперативы помогали «крестьянству». Но при этом вопрос о том, что значит быть крестьянином, вставал с учреждением кооператива в любом селе, и его жители вместе с профессионалами вовлекались в сложный поиск ответа на него. Распределение властных полномочий в этом взаимодействии было далеко не равным. Инспекторы в качестве представителей государственной власти нередко прибегали к административному принуждению, включая закрытие того или иного учреждения, удаление всех или некоторых членов правления, а то и конкретных членов кооператива; такой административный ресурс использовался как само собой разумеющееся, естественное право. Крайним средством, которым могли воспользоваться инспекторы, был вызов полиции, что они регулярно и делали. Кроме того, в любом случае у инспектора под рукой всегда была ссуда размером от 1500 до 2000 руб., и именно он практически единолично решал – дать ее кооперативу, придержать или вообще отменить. Это предоставляло местному агенту право навешивать ярлыки, а крестьян вынуждало заботиться о том, какого именно ярлыка они удостоятся. А поскольку термины «крестьянин», «батрак», «кулак», «торговец», «богатый» и «бедный» были хорошо известны в русской деревне, у самих селян теперь появились достаточные основания для того, чтобы использовать предложенные профессионалом особые значения этих терминов с выгодой для себя и активно пользоваться ими в его присутствии. В конце концов, именно присутствие специалистов позволило зафиксировать сам процесс этого взаимодействия.

Категории и термины начинали работать, когда группа селян обращалась за уставом и ссудой для нового кредитного кооператива, а также когда уже существовавший кооператив обращался за новыми ссудами или во время проверок кооперативных учреждений. В таких случаях инспектор по мелкому кредиту при местном отделении Государственного банка отправлялся выяснять обстоятельства дела на месте, и его отчет рассматривался Губернским комитетом по мелкому кредиту, состоявшим из представителей земств и местных отделений государственных учреждений[409]409
  Бородаевский С.В. История… С. 141–142; Труды съезда инспекторов… С. 136–139.


[Закрыть]. Обычно инспекторы неформально согласовывали действия с местным государственным и земским агрономическим персоналом и координировали свою работу с кооперативами посредством экономических и сельскохозяйственных совещаний на уездном и губернском уровнях[410]410
  О «солидарности», совместном планировании и сотрудничестве агрономов и инспекторов см.: РГИА. Ф. 582. Оп. 4. Д. 1337; и Оп. 6. Д. 514; ЦИАМ. Ф. 184. Оп. 4. Д. 309. Л. 4 и далее; Р—. Из сельскохозяйственной жизни и литературы // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 51/51; Мацеевич К.А. О современном положении агрономических организаций // Сельское хозяйство и лесоводство. 1912.№ 4. С. 715.


[Закрыть]. Полномочия агронома не были обозначены столь же четко, как инспекторские, но как агенты учреждения-кредитора (министерства или земства) на местах они имели право присутствовать и вмешиваться в работу собраний членов кооператива[411]411
  См. это решение Совета Управления по делам мелкого кредита в: РГИА. Ф. 582. Оп. 4. Д. 13442 (Журналы Совета, 1914 г.). Л. 238–240.


[Закрыть].

Большая часть сохранившихся отчетов[412]412
  Моя выборка состоит из 150 папок, содержащих отчеты по всем экономическим районам Европейской России; каждая папка содержит несколько или много подобных случаев.


[Закрыть] представляет собой заполненные инспекторами бланки, в которых уже заранее содержались категории для классификации масс населения, с которыми инспекторы имели дело. Предполагалось, что категоризация должна помочь им разделить население по следующим параметрам: сословная принадлежность заявителей, род их занятий, владение землей и домашним скотом, наличие доходов и источников дохода и грамотность. Сами по себе эти данные не определяли решения, принимаемого инспектором, поскольку закон и инструкции требовали только того, чтобы хозяйства были «производительными» и «трудовыми». На практике же можно было по-разному истолковывать одну и ту же информацию и выводить из нее противоположные рекомендации. Некоторые инспекторы использовали для определения того, были ли кандидаты в члены кооператива «производительными», оценку недвижимости: безземельность они понимали так, что некоторые члены получали доход со стороны и таким образом являлись торговцами или ростовщиками. Для других безземельность крестьян означала, что будущие члены кооператива слишком бедны для производительного труда и растратят ссуды впустую. Для третьих она предполагала бедность и, таким образом, служила основанием для открытия кооператива (так как кооперативы, с их точки зрения, были предназначены именно для того, чтобы помочь «экономически слабейшему элементу»), в то время как слишком большое количество земли было признаком богатства и могло стать причиной отклонения ходатайства об учреждении товарищества. Грамотность также использовалась непоследовательно: низкий уровень грамотности мог означать, что «темные» крестьяне нуждаются в кооперативах для организации самопомощи; что они слишком невежественны, чтобы доверить им работу в кооперативе; или что они сразу подпадут под власть грамотного меньшинства. Произвольность таких решений, думается, уже достаточно ясна. Это лишний раз напоминает нам о важности тщательного изучения конкретных данных, особенно о благосостоянии, в том широком контексте, в котором данная информация выявлялась и использовалась[413]413
  Сравни: Wilbur Е.М. Was Russian Peasant Agriculture Really that Impoverished? //Journal of Economic History. bl. 43. № 1 (March 1983).


[Закрыть].

Более полезными и информативными являются детальные повествовательные отчеты, в которых содержится рекомендация отказать просителям в учреждении кооператива, ибо по форме отчета требовалось, чтобы инспектор объяснил такое свое решение. Важным представляется не то, отклонялись или принимались крестьянские заявления (по официальным данным, они принимались гораздо чаще, чем отклонялись), а мотивировка решения, а также то, что сам процесс говорит нам о концептуализации крестьянства. Подобным же образом по результатам инспекций существующих кооперативов часто требовалось объяснить, почему конкретные люди были удалены из кооператива. Эти отчеты показывают, кто мог, а кто не мог считаться крестьянином, и дают возможность увидеть, как методом исключения конструировалась категория «трудового крестьянства». Благодаря всему этому непоследовательные в других отношениях отчеты оказываются полезны не как беспристрастные свидетельства или окно в мир крестьянского общества и экономики, а как документы, появившиеся в широком контексте споров о легитимности, в которых участвовали как инспекторы, так и просители-крестьяне.

Как следовало из этих отчетов, присутствие торговцев в составе правления или в числе членов кооператива служило одним из обычных оправданий отказа в рекомендации: апростого упоминания о лицах, «не занимающихся производительным трудом», было достаточно для того, чтобы с отказом согласились губернские комитеты по мелкому кредиту. В большинстве случаев тульский инспектор просто сообщал просителям в деревнях, которые он посещал, кто из их числа является скорее «торговцем, чем земледельцем, занимающимся производительным трудом». Иногда он конкретизировал свои выводы. К примеру, обнаружив, что одно заявление содержит список из «16-и торговцев, одного городового, одного волостного старшины, одного писца и шести сельских старост», он решил, что деревенские власти уже «в кармане» у местных «кулаков». Инспектор отметил: это «дает мне повод думать, что политика товарищества, возникнет ли оно со ссудой в основной капитал или без таковой, поведется сообразно интересам волостного правления и торгового ряда и противоположно интересам экономически-слабых элементов слободы». Он также доложил своему начальству, что не только данные претенденты не должны получить государственную ссуду, но этому кооперативу нельзя позволить открыться вообще. Кроме того, он попытался побудить другую группу крестьян (не принадлежавших ни к торговцам, ни к выборным властям) представить отдельное заявление, которое и собирался рекомендовать губернскому комитету. В другом случае инспектор получил заявление от группы сельских жителей, проживавших на территории, где уже действовал кооператив, находившийся «во власти торговца Конаныхина». Он заключил, что новая группа кооператоров тоже попадет в зависимость от торговцев, но из другой группировки, поскольку обе группы соискателей казались ему слишком «энергичными», чтобы быть представителями трудового крестьянства. Поэтому он снова появился в деревне, чтобы организовать третью группу под своим личным контролем и «изолировать» членов кооператива «от вредного влияния Конаныхина»[414]414
  РГИА. Ф. 582. On. 3. Д. 10609 (Тула). Л. 9. 18об.-19, 55-55°6„97. Cm. также: Д. 10608 (Тифлис), 49—49об.


[Закрыть].

Заявители не всегда могли понять эти нюансы, и инспекторы обычно сами отправлялись в деревню и сообщали ходатаям, что некоторые из них являются торговцами, называя таковых поименно (что очень помогало собравшимся на сход крестьянам, не способным, очевидно, самостоятельно выявить их). В некоторых районах инспекторы и агрономы предлагали крестьянам высокие закупочные цены на их продукцию, опираясь на средства для земских и интендантских закупок, но при условии, что члены кооператива исключат из своей среды «торговцев», опять-таки называвшихся поименно[415]415
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10609 (Тула). Л. 9. 18об. – 19, 55-55об., 97; Оп. 3. Д. 10588 (Вологда).


[Закрыть]. Инспектор из Уфимской губернии докладывал, что новоявленные кооператоры используют кооперативные ссуды, чтобы рассчитаться с долгами местным лавочникам, «добровольно и на небольшие суммы»; члены товариществ серьезно полагают, что перед ними открылся новый способ решать свои насущные проблемы и покрывать повседневные расходы. Тем не менее инспектор взялся избавить крестьян от вредного влияния и запретил торговцам вступать в кооператив и появляться на его собраниях. Даже если торговцы были членами сельского общества или крестьянского сословия, все равно они уже не считались «крестьянами»[416]416
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3, некаталогизированный отчет из Уфимской губернии, Верхне-Кигинское товарищество, Златоуфимский уезд.


[Закрыть].

Использование старых категорий в новом значении сразу создало путаницу, как только заявители попытались разобраться в них и воспользоваться ими на практике. В частности, в роли главного источника непонимания явно выступал термин «торговец». Одна группа заявителей в Тамбовской губернии утверждала, что ее члены достаточно состоятельны, успешно хлебопашествуют и пополняют свои доходы за счет мелкой торговли, таким образом демонстрируя, что они «работящие» и «надежные» партнеры в управлении кооперативом и возвращении ссуд. Местный инспектор, прочитав такое заявление, был возмущен, сочтя, что заявители были из «местных богатеев, не скрывающих, что открываемое ими товарищество должно обслуживать их личные торговые интересы». Инспектор, служивший в Нижегородской губернии, провел несколько дней в одной деревне, отделяя «торговцев» от «производительных» крестьян. «Выяснилось, что учредители принадлежат к богатому торговому слою населения с. Маресьева. Это обстоятельство не только не скрывалось, но даже особенно выдвигалось на первый план уполномоченным от учредителей, искренно полагавшим, что это и есть наиболее желательный во всяком учреждении мелкого кредита элемент, сообщающий ему известную прочность и доверие». Спустя несколько недель он докладывал начальству, что «результатом наших бесед было то, что взамен старого поступило новое ходатайство, где учредители из торговцев превратились в землепашцев». Инспектор вернулся в деревню для дальнейших объяснений о том, что «торговля в чистом виде» есть «перепродажа купленного товара из разницы в цене». Он втолковывал, что речь идет не только о тех, кто числится в купцах, мещанах и ремесленниках по сословной принадлежности. Позже он с огорчением докладывал, что вынужден был снова подтвердить перед крестьянами, что «под торговцами я вовсе не разумею в данном случае только лиц, имеющих бакалейные, мануфактурные и иные магазины, но и главным образом более или менее зажиточных крестьян, занимающихся скупкой зернового хлеба в округе с целью перепродажи собранных хлебных партий агентам крупных хлебных фирм»[417]417
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10605 (Тамбов). Л. 6; и Д. 10598 (Рязань).


[Закрыть].

Недоразумения, возникавшие в подобных собеседованиях с западносибирскими молочными кооператорами и торговцами, также весьма показательны. В то время как официальная и кооперативная печать отмечала как большой праздник уничтожение «торгового класса» в Курганском округе, сами торговцы, судя по всему, имели очень слабое представление об идее класса и классовости вообще. Вместо этого они жаловались на потерю одного из надежных источников заработка (которым они, как и большинство крестьян, считали торговлю) и просили государство помочь им полностью сконцентрироваться на сельскохозяйственном труде[418]418
  Луппо Г.И. Из кооперативной жизни… С. 8—10.


[Закрыть]. На Ярославском съезде по мелкому кредиту в 1913 г. инспекторы заподозрили обман, когда обнаружилось, что некоторые из крестьянских делегатов были теми же торговцами, хотя те даже присоединились к общей словесной атаке на перекупщиков. Когда инспекторы указали этим делегатам, что они сами «торговцы», тогда как кооперативы создаются для «производителей», те ответили, что они просто «торгующие крестьяне», в отличие от других, которые только и делают, что торгуют. Все собрание согласилось с единогласно принятой резолюцией, утверждавшей, что интересы посредников и кооперативов противоположны. Инспекторы остались довольны тем, что они одержали еще одну победу над «торговцами», а «торговцы», видимо, также записали победу на свой счет[419]419
  Вестник мелкого кредита. 1913. № 10. С. 369–370.


[Закрыть].

Немало было и случаев, когда поселяне, разделенные на противоборствующие группы, переопределяли значения этих категорий и использовали их друг против друга при обращениях к инспектору. Ходатаи из одной деревни Вологодской губернии просили о ссуде в таких выражениях: «А если так нельзя [вернуть ссуду. – Я.К.], так товарищество наше не осуществится, да и к тому же торговцы расстраивают некоторых, говоря, что это только одно разорение, казна вас разорит»[420]420
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10588 (Вологда). Л. 1–2.


[Закрыть]. В другой деревне в Рязанской губернии борьба за контроль над кооперативными финансами привела одну из сторон к подаче прошения об открытии нового кооператива: в этом документе утверждалось, что существующее товарищество находится под властью «разного праздного люда», который стремится «только к наживе и распределению прибылей среди членов правления и совета, пользуясь слабостью русского мужика – подпаивает получивших ссуду, а потом грабит их». Инспектор отказал просителям в приеме заявления на том основании, что они сами являлись «торгующими крестьянами»[421]421
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10603 (Рязань).


[Закрыть].

В такой атмосфере навешивания ярлыков и взаимных обвинений нередко возникали ссоры между различными группами сельских жителей, которые соперничали между собой, стремясь контролировать новый кредитный кооператив и его ссудный капитал; при этом каждая сторона называла другую «кулаками» и «подкулачниками», торговцами или «богатеями». Ситуация в новых учреждениях некоторых регионов столь накалялась, что Управление по делам мелкого кредита разрешало членам кооперативных правлений носить при себе револьверы для необходимой самозащиты[422]422
  РГИА. Ф. 582. Оп. 4. Д. 13305 (О вооружении служащих и членов правлений кредитных кооперативов); Иванов Б.В. К вопросу о социальном составе сельской дореволюционной кредитной кооперации Сибири // Вопросы истории Сибири. 1988. № 9. С. 28–38. В работе Иванова все эти категории трактуются как реально существовавшие группы.


[Закрыть]. Также можно привести случай одной сибирской маслодельной артели, представленный в свое время как один из наиболее ярких эпизодов освобождения «производителей» от «эксплуататоров». Иногда несколько крестьян, имевших большие излишки молока, выделяли из общины принадлежавшее ей предприятие и объявляли это кооперативом, после чего начинали взыскивать плату со своих односельчан, желающих присоединиться. В то время как наблюдатели сообщали, что «молочные бунты» рубежа веков были направлены против частных предпринимателей, в этих отчетах лишь в виде подстрочных ссылок на крестьянскую несознательность отразились те случаи, когда сельские жители поднимались против групп своих же односельчан, учредивших кооперативы, но не пустивших в него часть жителей деревни. Так произошло и в этом случае: поскольку выгон остался в общинном владении, односельчане принудили основателей артели открыть учреждение для всей деревни и фактически восстановить общинное предприятие[423]423
  Мурашкинцев А. О производстве и сбыте… С. 12–31, 47–48; Швецов С. Молочные бунты… Инструкторы иногда называли и кооперативы, и общинные предприятия «артелями». См.: Отчет министру Земледелия… А.Н. Балакшина за 1903 г… С. 62–63; и за 1904 г. С. 29; Съезд деятелей по мелкому кредиту… Труды. С. 180–182.


[Закрыть].

Иногда инспекторы сознательно позволяли втянуть себя в противоборство деревенских группировок. Во Владимирской губернии инспектор столкнулся с деревней, разделившейся на «партию» сельского старосты и «партию» его противников, и убедил последнюю подать прошение о создании кооператива. Заявление от старосты было получено раньше, но инспектор отклонил его, а потом снова появился в деревне, чтобы убедить остальных крестьян присоединиться к будущим кооператорам. Прямое обещание предоставления крупных ссуд привело к тому, что большинство жителей деревни оставило старосту и присоединилось к «партии» инспектора[424]424
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10587 (Владимир); и подобный случай: Д. 10602 (Пермь).


[Закрыть]. Когда инспектор из Вологды прибыл в старообрядческую деревню, он посоветовался с местным православным священником. Неудивительно, что тот поведал ему, будто раскольники «невежественны» и «недоверчиво относятся ко всякому нововведению». На этом основании агент рекомендовал отказать местным крестьянам в устройстве кооператива[425]425
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10588 (Вологда). Л. 70; On. 1. Д. 1627 (Вологда).


[Закрыть]. Вятский инспектор, наоборот, посчитал местного священника сельским жителем и своим конкурентом: священник заполнил форму заявления, но ему было отказано из опасений, что тот воспользуется кооперативом, чтобы господствовать над несознательными крестьянами. Инспектор, служивший в Пензенской губернии, вообще аттестовал священника как имеющего «развращающее влияние» на крестьян, так как тот стремился подчинить кооператив собственным интересам, брал взятки самогоном, позволял себе «могарычи и другие безобразия»[426]426
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10595 (Вятка); Оп. 2. Д. 6005 (Пенза). Л. 46.


[Закрыть].

Политический аспект этого взаимодействия становится яснее, если принять во внимание, что старосты и писари уже давно вошли в ряды «влиятельных людей». Инспектор Ф.М. Стоянов, состоявший при Архангельском отделении Государственного банка, объяснял, что кулак, торговец и сельские власти представляют и защищают общинное сознание, которое противостоит власти профессионала. Когда он путешествовал по губернии, знакомя крестьян с кооперативным движением, то сознательно избегал сельских сходов в их классическом виде, находившихся под властью сельских старост и их покровителей «кулаков»; вместо этого он старался собирать отдельные группы «бедных» крестьян каждой деревни и заполнял вместе с ними форму заявления. Невозможность убедить этих бедняков неизменно объяснялась их невежеством и вмешательством «угнетателей», которые активно отговаривали односельчан после отъезда инспектора; хорошо зная психологию темной деревенской массы, «влиятельные люди» без особого труда добивались своего и убеждали крестьян не слушать объяснения инспектора о преимуществах кредитных учреждений. Пензенский инспектор писал о темных личностях, толпящихся в соседних комнатах, выкрикивающих оскорбительные выражения в адрес инспектора и нашептывающих советы запуганным крестьянам. Он вопрошал: почему же еще крестьяне могут отказываться воспользоваться очевидными выгодами кооперативов, если не из-за собственной внушаемости и присутствия нежелательных влияний[427]427
  Вестник мелкого кредита. 1912. № 21–22, 26; РГИА. Ф. 582. Оп. 6. Д. 640 (Пенза). Л. 4–7.


[Закрыть]?

Эти персонифицированные влияния могли «заразить» кооператив одним своим присутствием. Стараясь объяснить плачевное финансовое состояние одного товарищества, инспектор доказывал: «По моему мнению, развитию товарищества мешает то обстоятельство, что правление товарищества помещено в волостном правлении. Этим же можно объяснить и слабое развитие вкладной операции». Губернский кредитный комитет счел это достаточным основанием для раздельного размещения волостного и кооперативного правлений[428]428
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10587 (Владимир); и Д. 10602 (Пенза): Оп. 2. Д. 6003 (Пенза). Л. 62; и Д. 10595 (Вятка).


[Закрыть]. Другие писали, что источником коррупции было присутствие писарей среди членов тех же правлений[429]429
  О растратах в кредитных товариществах // Вестник мелкого кредита. 1915. № 28. С. 1146–1149. См. также: РГИА. Ф. 582. Оп. 2. Д. 6005. Л. 51. Оп. 3. Д. 10598 (Нижний Новгород); Д. 10585 (Архангельск). Л. 21об. – 22.


[Закрыть]. Когда молочные артели оказывались столь же не застрахованы от низкокачественного производства и хищений, что и частные предприятия, профессионалы объясняли это пагубным влиянием «капиталистических» привычек, принесенных бывшими рабочими частных предприятий; в Сибири инструкторы таких рабочих даже выгоняли из артелей[430]430
  Коковин Н.А. Положение служащих в кооперативах // Труды областного кооперативного съезда в г. Вологде… С. 141–146; Богданов Б., Боровский В. Маслодельные артели…; Известия ГУЗиЗ. 1914. № 52. Л. 1264; Журналы Вологодского губернского земского собрания за 1914 г…. по агрономическому отделению… С. 65–68; Отчет министру Земледелия… А.Н. Балакшина за 1904 г…. С. 100.


[Закрыть]. Если выяснялось, что обращение членов кооперативов с наемными рабочими было безобразным – скорее всего, даже хуже, чем на частных предприятиях, – то агенты также списывали это на счет уязвимости крестьян для «капиталистического» влияния. Члены артелей, со своей стороны, оправдывали плохое обращение с наемной рабочей силой тем, что эти рабочие являются носителями «капиталистических» традиций, а потому и не заслуживают лучшего, а кооператоры, которые их наняли, слишком бедны, чтобы платить им больше[431]431
  Коковин Н.А. Положение служащих… С. 141–146, включая сравнительные данные о трудовых условиях на частных и кооперативных предприятиях. О том же см.: Труды областного кооперативного съезда в г. Вологде… С. 43–45; Максимов Е.Д. Смотр… С. 42–45; Кооперация на всероссийской выставке… Ч. 5 (Таблицы). С. 8; Второй Всероссийский съезд по кооперации… С. 3. Николаев А.А. Теория и практика… Т. 2. С. 233.


[Закрыть].

Экономическая и административная верхушка деревни была делегитимизирована потому, что паразитировала на крестьянской беспомощности; но в этом смысле использование указанных стереотипов делегитимизировало и «трудовое крестьянство». Отсюда проистекают на первый взгляд противоречивые, но на самом деле вполне последовательные рекомендации пермского инспектора: отклонив ряд заявлений из-за недостатка «грамотных» и «культурных» крестьян, другим он отказывал потому, что учредители были слишком грамотны и могли легко воспользоваться безграмотностью и некультурностью большинства[432]432
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10602 (Пермь). Л. 83-84об., 167– 167об.


[Закрыть]. В конце концов (как объяснял коллега данного инспектора), это «люди темные в смысле интеллектуального развития, привыкшие полагаться на авторитетных в их делах лиц, вроде волостного писаря»[433]433
  РГИА. Ф. 582. Оп. 6. Д. 640 (Пенза).


[Закрыть]. То, что «крестьянские производители», которых защищали специалисты, не понимали смысла новых категорий, огорчало, но не было трудной проблемой. Один из кооперативных активистов Вологодской губернии задавался вопросом, почему члены артелей позволяют лавочникам и купцам состоять в той же артели, мирясь с их господством и эксплуатацией? Ответ виделся ему в «крестьянской темноте» и «некультурности», которые не позволяли распознать врагов[434]434
  Северный хозяин. 1912. № 2.


[Закрыть]. Инспектор Зубов спрашивал у собрания своих коллег, почему крестьяне не расправятся с ростовщиком, и предполагал, что это происходит вследствие все той же крестьянской доверчивости и слабости, которые постоянно заставляют инспектора вступать в борьбу на стороне крестьян[435]435
  Труды Съезда инспекторов… С. 65.


[Закрыть].

Наличие местных представителей элиты (например, торговцев и представителей деревенской администрации) было не самой распространенной причиной отклонения ходатайств и подачи отрицательных отчетов; гораздо чаще использовались ссылки на «невежество» и «отсталость» или на то, что заявители были «исключительно крестьяне», недоступные внешнему надзору. Воистину слова «крестьянин» и «отсталый» стали синонимами в некоторых из этих отчетов. Заявки на открытие кооператива, основанного одними крестьянами, отклонялись, потому что «крестьяне по их природе» не способны справиться с таким трудным делом. Один инспектор, посланный на осмотр кооператива в Пензе, просто счел, что правление, состоящее из одних крестьян, из-за безграмотности своих членов «существенной пользы» принести не может. Отмечая высокий уровень банкротств рядовых членов, он заключал, что за отсутствием интеллектуальных сил в состав совета вошли местные крестьяне, которые благодаря своей безграмотности и неразвитости совершенно не руководствуются уставом. «Темнота и безграмотность» – вот короткое, но многозначительное заключение архангельского инспектора, который отклонил целый ряд заявлений, иногда добавляя, что новое учреждение ничего не выиграет даже от присутствия интеллигента[436]436
  РГИА. Ф. 582. Оп. 2. Д. 6003 (Пенза). Л. 28, 75; и Д. 6004. Л. 52–61; Оп. 3. Д. 10585 (Архангельск). Д. 10588 (Вологда). Л. 96, 130. Д. 10593 (Кубань), 10594. Л. 228—228об.


[Закрыть]. Его вологодский коллега просто отметил, что учредители кооператива «исключительно крестьяне», а в другом случае пояснил свой довод: «идейных, интеллигентных лиц в списке учредителей нет». Инспектор, служивший на Кубани, подчеркивал полное отсутствие интеллигентных сил и нехватку людей, достаточно развитых хотя бы по крестьянским меркам, чтобы управлять кредитными кооперативами. Инспектор из Екатеринославской губернии все-таки отыскал культурного крестьянина, но это была настоящая диковина: «Это редкий пример рядового крестьянина, любящего свое товарищество и посвятившего себя на служение ему». Такое заключение основывалось на том, что этот поселянин начинал видеть проблему глазами инспектора, оправдывал его надежды, «учение открывало ему глаза на истинную цель кредитного товарищества»[437]437
  РГИА. Ф. 582. Оп. 2. Д. 2537 (Екатеринослав).


[Закрыть].

Возможно, действительно имело смысл настаивать на том, чтобы члены кооператива были в состоянии вести бухгалтерские книги для сложных финансовых операций; но сама неспособность вести бухгалтерию помещалась в более широкий контекст – «низкую культуру населения» и его «отсталость»[438]438
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10594 (Екатеринодар). Л. 99 и далее.


[Закрыть]. Под этим понималось (наряду с неспособностью писать, читать, подписывать свое имя и полностью понимать канцелярский стиль кооперативного устава) любое действие или социальное поведение крестьян, которое казалось неприемлемым профессионалу. Заметив, что ходатаи в одной деревне подписали прошение, не понимая его смысла – что само по себе было справедливым нареканием, – инспектор утверждал: «Это обстоятельство, мне кажется, ясно говорит о том, насколько легкомысленно относятся учредители к такому серьезному делу и как велика их темнота»[439]439
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10598 (Рязань). Л. 96–97.


[Закрыть]. После неурожая в Пензенской губернии местный инспектор был завален заявлениями об учреждении новых товариществ, однако для его отчетов типично следующее заявление: «Крестьяне села Щепотьева… настолько темны, невежественны и малограмотны (и интеллигентных руководителей среди них к сожалению не имеется), что по их личному признанию, им товарищество нужно только сейчас, в тяжелую годину неурожая». Инспектор собрал членов кооператива, указал им на их «неграмотность» и «неопытность» и пообещал закрыть товарищество, если они не возьмут на работу «интеллигента» для ведения бухгалтерии[440]440
  РГИА. Ф. 582. Оп. 2. Д. 6007 (Пенза).


[Закрыть]. Несдержанность также была признаком невежества. Так, однажды другой пензенский инспектор прибыл в деревню во время собрания схода. Несмотря на его прежние проповеди о «некультурности» пьянства, «члены нашли для себя более удобным не стесняться в проявлении своих наклонностей, выразившихся в чрезмерном употреблении спиртных напитков, и в товариществе началась необузданная вакханалия». Отчаявшись найти хотя бы одного трезвого члена кооперативного правления и убедившись в невозможности ничего втолковать даже трезвым кооператорам-крестьянам, инспектор распустил правление и назначил новые выборы с кандидатами по собственному усмотрению[441]441
  РГИА. Ф. 582. Оп. 2. Д. 6008 (Пенза). Л. 122– 122об.


[Закрыть].

Географическая изоляция от городов и их культурного влияния была не менее гибельна для кооперативного движения не менее «некультурности». Ссылки на «глухие места» предполагали неспособность их жителей узнать что-то новое и вкусить от культуры, приносимой профессионалами. Инструкторы маслодельных артелей в Вологодской губернии были уверены в том, что восточные уезды губернии лишены маслодельных и кредитных кооперативов единственно по причине своей оторванности от таких центров «цивилизации», как губернский центр и губернский кредитный комитет. Как пояснял местный инспектор, болота отделяют эти деревни от «культурных центров» так, что они «занимают обособленное положение… Население этого уголка заметно выделяется малокультурностью и косностью. Все начинания общественноэкономического характера оканчивались неудачно». Конечно, и там были грамотные и «энергичные крестьяне», но они обязательно воспользовались бы новой ситуацией для обмана своих односельчан и подчинения их своим интересам[442]442
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10588 (Вологда). Л. 120– 120об.


[Закрыть].

Результатом таких взаимоотношений стала культурная делегитимизация сельского населения в глазах специалистов, так что любой крестьянский отклик мог быть сочтен отражением отсталости. Жители одного из сел Костромской губернии узнали, что земский агроном получал по 100 руб. за каждый основанный им кооператив; члены товарищества заключили, что теперь наконец ясно, почему агроном казался таким увлеченным своей работой, и стали относиться к нему с большим пониманием, но меньшим уважением; говоря: «За 100 рублей… агроном на все пойдет – и лавку устроит и кредитное товарищество заведет. Сто рублей не шутка». Такая реакция свидетельствовала о том, что крестьяне плохо понимают цели учреждений, но это не побуждало кооператоров-теоретиков усомниться в собственном подходе[443]443
  Луппо Г.И. Из кооперативной жизни… С. 8—10.


[Закрыть]. Сибирские крестьяне, встречая инструкторов, нередко сразу начинали «расспрашивать не только подробно, но подчас обидно-подозрительно о средствах… об условиях выдачи ссуд, об ответственности в уплате, о технике и экономике маслоделия… Мужик не может себе представить, что есть на свете люди, которые могут работать, не требуя платы»[444]444
  Отчет министру Земледелия… А.Н. Балакшина за 1903 г… С. 59–61.


[Закрыть].

Два инструктора, служившие в Вологодской губернии, писали, что невежественные крестьяне и их «враги» находятся на одном и том же культурном уровне – и тем и другим не хватает общественной сознательности. Когда закупочные цены были выше в частной лавке, члены кооператива спешили продать свою продукцию торговцу, а не своему собственному товариществу; а «надо знать, что торговец этот умышленно повысил цены с целью разорения артельной лавки, и вот сами же артельщики помогают ему в этом благом деле». И далее: «Масса артельщиков все еще плохо различает, где кончаются узкие частные интересы отдельных членов и где начинаются солидарные интересы организации… Пока эта социальнопедагогическая задача не займет видного места в деятельности артели, до тех пор члены артелей будут идти кто в лес, кто по дрова и при первой тревоге каждый будет спасать себя и свое, бросив общее на произвол судьбы»[445]445
  Богданов Б., Боровский В. Маслодельные артели… С. 265–266.


[Закрыть].

Публицисты добавляли к этому, что вмешательство профессионалов еще долго будет жизненно необходимым. При столь глубокой, закоснелой и всепроникающей отсталости, которая сделала крестьян уязвимыми для вторжения в их жизнь «влиятельных людей», в условиях их неспособности понять собственные интересы, практически ничего не оставалось, как усиливать власть профессионала. Опрос местных собраний кооператоров на тему о причинах многочисленных «отклонений» в кооперативном строительстве лишь отсылал к «общим культурным условиям русской жизни», «низкой культуре и несознательности населения» и указывал на «изоляцию» крестьян в их закрытом сословии и деревнях. Никакое специальное мероприятие не могло компенсировать эти изъяны, так что единственный вывод из этих ответов состоял в том, чтобы облегчить интеллигенции доступ в деревню[446]446
  Мелкий кредит по трудам съездов… С. 12–14.


[Закрыть]. Один инспектор, сделав краткий обзор таких некультурных привычек, риторически вопрошал: почему крестьяне не воспринимают то, что им говорят? «Ответ на этот вопрос находят обычно в малограмотности, некультурности, косности, темноте массы населения. Что и говорить, эта темнота, некультурность и проч. – неоспоримые факты», требующие более настойчивого вмешательства[447]447
  О товарищах и заемщиках // Вестник мелкого кредита. 1912. № 4. С. 115. Курсив мой.


[Закрыть]. Констатируя «темные стороны нашего сотрудничества» – пьянство, фискальную безответственность, коррупцию и засилье богачей в кооперативных учреждениях, – статистик В. Краснов предполагал, что только активное вмешательство интеллигенции может изменить ситуацию к лучшему[448]448
  Краснов В.Н. Темные стороны нашей кооперации // Кооперативная жизнь. 1913. № 23. С. 5–7.


[Закрыть].