Текст книги "Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914"

Автор книги: Янни Коцонис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Большинство профессионалов вначале предполагало, а затем и удостоверилось в том, что новые учреждения окажутся разъединенными и фрагментированными. В основе этого заключения лежало их представление о том, что сельские общества атомизированы и открыты влиянию носителя рациональности – профессионала. Этот аспект четко выразился в повсеместном использовании «планов» для учреждения новых кооперативов, приведших к своего рода «балканизации» местных сообществ[449]449
  Параллель с колониальными режимами совсем не случайна, как показано в Главе 4 данной книги.


[Закрыть]. Губернские конференции инспекторов, государственных и земских агрономов и инструкторов делили число хозяйств на число специалистов, имевшихся в данной губернии, и на этом основании определяли, сколько кооперативов потребуется. Желательное число кооперативных учреждений в губернии, как и желательный размер каждого кооператива, определялось не числом хозяйств и не экономическими, экологическими или социальными факторами данной местности, а числом профессионалов. Другие планы призывали придерживаться принципа «одна волость – один кооператив» (потому что земство нанимало профессионалов по этому принципу) или «один участок – один кооператив» (потому что агрономы обычно делили между собой конкретную территорию на участки). На этом основании инспекторы и агрономы, подотчетные губернским кредитным комитетам, отклоняли заявления на открытие одних кооперативов, изменяли территориальные границы других или предлагали открывать новые (даже при отсутствии поданных ходатайств об этом) в тех местностях, где возникал пробел в кооперативной сети, которую они себе вообразили. Даже без формального планирования, рассматривая заявления в порядке поступления, инспекторы и агрономы отклоняли часть их на том основании, что кооператив предлагалось учредить рядом с уже открытым, – ведь одного учреждения было достаточно, чтобы удовлетворить потребности профессионала. Просьбы крупных кооперативов об их разделе на два меньших отклонялись из страха «дробления», при котором профессионалы будут иметь слишком много подотчетных учреждений для наблюдения, а государство – слишком много кооперативов, чтобы позволить себе их финансировать[450]450
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10597 (Москва). Л. 134–135; Д. 10585 (Архангельск). Л. 22; Д. 10590 (Вятка). Л. 27–28; Д. 10609 (Тула); Д. 10602 (Пермь); Д. 10589 (Воронеж).


[Закрыть].

Сильное чувство местной общности, действительно присущее членам кооперативов, преподносилось как еще один пример неразумности и агрессивного невежества, которым можно было сознательно, а порой и насильственно, противодействовать. Инспектор, служивший в Курской губернии, потратил три года, убеждая членов одного товарищества отказаться от помощи местного священника и нанятого на стороне счетовода, – те советовали кооператорам, как работать, но сами в кооператив не вступали. Конторские книги здесь были в порядке, а с финансами дело обстояло лучше, чем в большинстве соседних кредитных кооперативов, но, не входя в детали, инспектор решил, что влияние названных лиц было «нездоровым». Он созвал общее собрание и попытался настроить членов кооператива против священника и счетовода, но собрание выбрало их в правление. Собравшиеся не давали инспектору говорить, и он сообщал в отчете, что ситуация так накалилась, что он даже стал опасаться насилия над собой. Наконец он вынужден был обратиться к пожалевшему его селянину, который тайком вывел его из деревни. Сразу вслед за тем инспектор попросил губернатора принять меры, и тот распорядился: священника сослать в монастырь, а счетовода отправить на военную службу[451]451
  РГИА. Ф. 582. Оп. 6. Д. 492 (Курск).


[Закрыть].

В некоторых случаях заявители использовали определенные клише и терминологию, чтобы поспорить с инспекторами. Когда инспектор по Самарской губернии отклонил заявление на получение ссуды, потому что члены данного товарищества были слишком невежественны, чтобы использовать ее продуктивно, последние противопоставили стереотипу невежества стереотип нищеты. Они направили прямо в местное отделение Государственного банка прошение, где жалобно напоминали, что священный долг государства состоит в том, чтобы помочь им в их нищете[452]452
  Труды съезда инспекторов… С. 163–164.


[Закрыть]. Это был редкий случай, когда Государственный банк принял сторону крестьян против инспектора.

Чтобы не истолковывать подобные случаи как признак «негоциации» и «сопротивления» – в духе концепции «оружия слабых», которая в течение ряда лет оказывала влияние на крестьяноведе-ние[453]453
  Проницательную критику категории «сопротивление» см.: Mitchell Т. Everyday Metaphors of Power // Theory and Society. Vol. 19. № 5 (October 1990). Сравни с наиболее полным изложением концепции крестьянского сопротивления: Scott J. Weapons of the Weak…


[Закрыть], – важно отделить то, чему оказывалось сопротивление, от того, что подтверждалось и укреплялось. В данном случае ради получения ссуды заявители открыто признавались в собственном невежестве и униженном положении, таким образом они фактически участвовали в укреплении того мировоззрения, которое по отношению к ним самим было делегитимизирующим и дегуманизирующим. Точно так же, когда член крестьянской артели обращался в Вологодское общество сельского хозяйства с просьбой увеличить помощь, он оправдывал это ссылкой на «нашу темноту» и «беззащитность»; журнал Общества не преминул опубликовать письмо под названием «Наша темнота»[454]454
  Корреспондент. Наша темнота // Северный хозяин. 1912. № 2.


[Закрыть]. Очень часто земские и государственные агенты прощали, списывали или рассрочивали ссуды на том основании, что крестьяне умоляли их о снисхождении к своей бедности и невежеству; это показывает, что такая практика была широко распространена, что и рассматривается в следующем параграфе данной главы.

«Сопротивление» могло подтверждать и другие допущения. В Саратовской губернии, когда агент потребовал присутствия интеллигента в кооперативном правлении, члены товарищества ответили, что интеллигенция не есть производительная группа населения и ничего не производит своими руками. Инспектор стал настаивать на своем и грозил отозвать предназначенную для кооператива ссуду; тогда крестьяне отравили его (он выжил). В этом случае члены товарищества оказали сопротивление инспектору, но своими доводами подтвердили типичный и для него самого дискурс противопоставления и взаимной обособленности «производительного» и «непроизводительного» населения. Печать преподносила это как свидетельство обособленности рядовых кооператоров[455]455
  Подробнее об этом и других случаях см.: РГИА. Ф. 582. Оп. 2. Д. 6003 (Пенза). Л. 62; Оп. 6. Д. 492, 640; Прокопович С.Н. Кооперативное движение в России… Изд. 2-е. С. 144–146; Он же. Кредитная кооперация в России. М., 1923. С. 111.


[Закрыть]. Если видеть в этом взаимодействии и терминах гибкий дискурс – гибкий постольку, поскольку все стороны в нем участвовали, – то понятия «отсталости» и «неразумности» являлись его ограничителями, которые навязывались инспекторами как агентами государства. Другими словами, существовали принудительно установленные пределы для любых «негоциаций» или «сопротивления». Случай с кооперативом в Курской губернии был улажен пострижением в монахи священника и призывом счетовода в армию. Другой инспектор, несколько раз посетив деревню, постоянно настаивал на удалении источника «нежелательного» влияния из кооперативного правления; наконец, он назначил новые выборы, но крестьяне переизбрали то же самое правление. Он обвинил членов правления в коррупции и попытался изъять некоторые квитанции в качестве улики, но был окружен другими членами, которые пригрозили насилием за вмешательство в их «самостоятельные действия». Указывая на эту агрессивную «некультурность», губернский кредитный комитет обратился к губернатору (председателю того же комитета), чтобы тот санкционировал отправку в деревню отряда полиции[456]456
  РГИА. Ф. 582. Оп. 6. Д. 640 (По поводу оскорблений, нанесенных инспектору Пензенского отделения Государственного банка).


[Закрыть]. Инспектор, работавший на Севере Европейской России и сознательно избегавший местных «влиятельных людей», навлек на себя гнев сразу нескольких сельских обществ, которые сообща обвинили его в проповеди раскола. При изгнании инспектор уберег себя от насилия, только пригрозив револьвером. Позже он просил губернатора принять меры[457]457
  Вестник мелкого кредита. 1912. № 21, 22, 26.


[Закрыть]. Один пензенский инспектор докладывал о весьма огорчительном всеобщем молчании, которым крестьяне встретили его совет признать вину своих лидеров и односельчан и сдать финансовую документацию кооператива. В этих случаях виновной оказывалась вся деревня: сельские власти, которые отказались выколачивать просроченные ссуды, члены правления, которые выдали ссуды, крестьяне, которые выбирали правление, и заемщики, которые были столь «несознательными». Разумеется, инспектор и тут просил губернатора вмешаться[458]458
  РГИА. Ф. 582. Оп. 2. Д. 6004 (Пенза). Л. 52–61.


[Закрыть].

4. Этничность в практическом применении

В практике кооперативного движения кастовость была вездесущей характерной чертой и отчетливо выражалась в отделении «трудовых» и «производительньгх» групп населения от тех, кто им якобы противостоял, а также в интеллектуальной изоляции образованных групп от сельского населения в целом. Тесно была связана с кастовостью и очевидно присутствующая в этом взаимодействии неподатливая политическая культура самодержавия, отрицавшая за сельским населением способность управлять собой и другими крестьянами и открыто подчинявшая его высшей власти. Появление более сложных и социологически оформленных концепций сельского населения и деревни в целом, а также реализация «просвещенной» политики не вытесняли существовавшие практики, а смешивались с ними.

То же сочетание автократизма и кастовости применялось к религии и этничности. То, что «народы» могут рассматриваться сквозь призму «национальности» и «исповедания», не было новостью. Многие этносы и конфессии получили юридический статус как сословия или подобные сословиям «состояния» с отдельными привилегиями, обязанностями, а иногда и с наложенными на них запретами[459]459
  Die Nationalitdten des russischen Reiches in der Volkszalung von 1897 / Ed. by H. Bauer, A. Kappeler, B. Roth. Stuttgart, 1991. Vol. 1. Благодарю Чарльза Стей-нведела за полезные дискуссии о сословности и национальности в пореформенной Российской империи, а также Бена Натанса за указание на полезную литературу.


[Закрыть]. Поэтому весьма интересно проследить, как часть бюрократии и кооператоров старалась использовать кооперативную политику, чтобы отойти от базовых трактовок этничности и вероисповедальной принадлежности.

Откровенная этническая и религиозная нетерпимость была очевидной в практической работе большинства кооперативных инспекторов. Греки – табаководы и табачные торговцы на Кавказе, как заключил один из инспекторов, были «инородцами» и наживались за счет русского и нехристианского населения края. В одном из селений Севера Европейской России православный священник и инспектор использовали образ «замкнутой» закрытой деревни в качестве оружия в религиозном противостоянии, обличая раскольников как «темных» людей, враждебных любым нововведениям. К «торговцам» поголовно причисляли карельских коробейников, финскоговорящих жителей Северо-Запада Европейской России (среди них были как православные, так и раскольники), ставших объектом нападок со стороны шовинистического Православного братства после 1905 г.[460]460
  О греках см.: РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10594 (Екатеринодар). Л. 34; о староверах см.: РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10588 (Вологда). Л. 70.


[Закрыть]

Но другие инспекторы старались отдалиться от разграничительного понимания религиозных и этнических особенностей и находили необходимый для этого инструмент в кооперативах и «всесословных» учреждениях. Часто это означало, что национальность и вероисповедание открыто отвергались в качестве критериев для открытия кооператива. Поэтому инспекторы и Управление по делам мелкого кредита отклоняли множество заявлений, поддержанных Союзом русского народа в центральных и юго-западных губерниях России, даже в тех условиях, когда другие центральные правительственные учреждения оказывались причастны к деятельности Черной сотни. Черносотенные ходатаи из Воронежа просили о финансовой поддержке для того, «чтобы наш союз увеличивался в братстве», исключая нехристиан; инспектор объявил «недопустимость тенденциозного стремления ограничить будущий контингент товарищей единством национальности и вероисповедания» и был поддержан своим начальством в Воронеже и Петербурге. Прошения от казаков о формировании своих кредитных кооперативов, куда бы был закрыт доступ крестьянам и нехристиа-нам, были отвергнуты инспекторами: при всех юридических, социальных и исторических различиях, которые устанавливали обособленность казачества почти как отдельного «народа», инспектор все же заключил, что характеристики «трудовой» и «нетрудовой» должны применяться ко всем группам населения. Военное министерство, в ведении которого находились казаки, повело длительную кампанию за разрешение отдельных казачьих кооперативов, но она была остановлена сопротивлением Министерства финансов и Совета министров, которые отвергли принцип сословности в кооперативной политике.

Инспекторы отказывали и другим заявителям в Центральной России, которые собирались создавать исключительно мусульманские кооперативы, в то время как владикавказский инспектор не принял заявление от группы осетин (ираноязычного народа), в большинстве своем христиан, которые нуждались в кооперативе, чтобы «защитить» себя от окружающих враждебных им этнических групп. Этот инспектор писал: «Вражда, конечно, не может служить ознаменованием к открытию товарищества, ибо задача и цель учреждений мелкого кредита не только поднять экономическое благосостояние населения, но способствовать насаждению гражданственности, объединять разнородные элементы населения, примирять, воспитывая их в духе законности»[461]461
  О Черных сотнях см.: РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10589 (Воронеж). Л. 35; Д. 10607, 10592 (Кострома), включая подтверждения отказов, выданные Центральным кредитным комитетом в Петербурге, на ходатайства черносотенных организаций: Л. 33; Д. 10591 (Вятка). Л. 15—15об.; Д. 10587 (Владимир). Л. 295–296. О казаках см.: РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10606 (Центральный комитет по мелкому кредиту). Л. 143 и далее.


[Закрыть].

Борьба против «торгового и ростовщического капитала», как заявляло Министерство финансов, не признавала языковых и религиозных границ; типовые кооперативные уставы и инструкции печатались на турецком, армянском и грузинском языках для нерусского населения. В Туркестане основные цели реформ в сфере мелкого кредита требовали корректировки применительно к местным обычаям: ссылаясь на исламское право, инспекторы уверяли, что любая сумма, возвращенная в кооператив сверх основного займа, регистрируется не как уплата процентов, а как плата за пользование платком или туфлями[462]462
  Вестник мелкого кредита. 1914. № 4 °C. 1562. Переведенные на другие языки уставы и инструкции см.: РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10608. Л. 322–338.


[Закрыть].

Эти заявления показывают, что этническую принадлежность в Российской империи нельзя объяснить исключительно в рамках столкновения русских и нерусских или как доминирование русских над остальными. То же стремление «организовать неорганизованных» вовлекало в процесс реформ образованную элиту самых разных этнических и религиозных групп. Получившие образование и профессию русский, украинец, грузин или татарин могли говорить на общем для них всех языке просвещения, стремясь выделить себя из массы населения, которая им не владела. Универсальные стандарты просвещения и прогресса могли применяться с разными целями. В практике кооперативного движения довольно редки были случаи, когда эти стандарты применялись для того, чтобы постулировать, что русский агроном, возможно, имеет что-то общее с русским крестьянином; гораздо чаще они применялись для того, чтобы зафиксировать и реифицировать различия, которые не имели отношения к языку и этничности. Русские делегаты Съезда по мелкому кредиту, проходившего в 1912 г., нисколько не оскорбились, – напротив, были удовлетворены, – когда латыш поднялся на трибуну, чтобы пожаловаться на отсталость русского мужика и похвалить цивилизаторскую деятельность русской интеллигенции[463]463
  Первый Всероссийский съезд деятелей по мелкому кредиту… Труды… С. 107.


[Закрыть]. Министерство земледелия наняло датского кооперативного инструктора Х.Х. Руфеншталя и послало его работать в Вологодское земство; там земское собрание приняло его как собрата, помогающего нести «прогресс» в «глубинку» Европейского Севера[464]464
  См. его прощальную речь в: Журналы Вологодского губернского земского собрания за 1914 г… по агрономическому отделу… С. 191–196.


[Закрыть].

Эти распространенные воззрения не устраняли столь же частых противоречий между этнически и конфессионально различными группами образованного общества, – скорее они смешивались друг с другом. Основным оставался вопрос о том, какая группа лучше всего подготовлена к управлению сельским населением, которое не в состоянии само управлять собой. Рассмотрим аргументацию украинцев на Съезде по мелкому кредиту (проходившем в 1912 г. в Санкт-Петербурге), которые обличали великорусов, учредивших Московский народный банк. Корреспондент сельскохозяйственной газеты «Засiв», выходившей на украинском языке, проинформировал съезд, что он советовал своим читателям не покупать акций банка: «Докладчик [от Московского народного банка. – Я.К.} выступал против правительственной опеки над кооперацией, но рекомендованная им система руководства кооперацией с Московским банком во главе поведет к такой же опеке со стороны столичной интеллигенции». Прием, оказанный представителям банка на Всероссийском кооперативном съезде в Киеве в 1913 г., был еще более холодным. Украинские деятели использовали этничность как средство борьбы со своими русскими соперниками, но это не подразумевало, что они имеют общую идентичность с украинскими крестьянами: скорее они утверждали, что местное происхождение и родной язык дают им право, и компетентность, достаточные для управления своими неорганизованными крестьянами[465]465
  Съезд деятелей по мелкому кредиту… Труды… С. 16–25; Второй Всероссийский съезд по кооперации… С. 186–193.


[Закрыть].

Эта большая культурная миссия могла объединить в общем деле разрозненные в остальном религиозные и этнические группы. В качестве примера интеллектуальной любознательности можно привести дебаты двух российских инспекторов, работавших в Перми, которые решали вопрос, «способны» ли башкирские скотоводы сами управлять кооперативом; они заключили пари и отправились в восточные уезды губернии, чтобы разрешить спор опытным путем. Представитель мусульманской знати, с которым они консультировались по пути, не согласился, что местные скотоводы безнадежны – под постоянным управлением они должны справиться. Но он не оспаривал той посылки, что его единоверцы – отсталый народ, что отсталость – полезная категория для классификации людей, делающая необходимым прямое управление со стороны той или иной образованной группы населения[466]466
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10763. Л. 190–193.


[Закрыть]. Многие из инспекторов в Тифлисской губернии были грузинами, что отражало сознательную политику Министерства финансов – нанимать на работу профессионалов, лучше подготовленных для деятельности в местных условиях. Правда, это не привело к культурной терпимости, но никто и не рассчитывал на это: данные государственные служащие хорошо разбирались в агрономии и экономике, владели языком просвещения, удовлетворяли стандартам прогресса и казались более способными к коммуникации со своими коллегами и начальниками (русскими или любой другой национальности), чем с крестьянами, говорящими на их родном языке. На практике грузинские инспекторы одинаково отклоняли заявления от славянских, грузинских и нехристианских просителей, ссылаясь при этом на «некультурность и отсталость» населения, с которым им пришлось столкнуться[467]467
  РГИА. Ф. 582. Оп. 3. Д. 10608 (Тифлис).


[Закрыть].

Рассмотрим отчет одного из этих инспекторов. В 1908 г. начальство отправило его в командировку из Тифлиса в ответ на ходатайство об открытии кооператива в татарской деревне на некотором расстоянии от города. Инспектор пошел пешком от шоссейной дороги к деревне, но не смог ее найти; на обратном пути он набрел на некое отверстие в земле, выдававшее присутствие людей. При более внимательном осмотре он обнаружил, что целая община жила под землей. «Вид этих землянок, едва возвышавшихся над почвой, крайне невзрачен; если бы не отверстия, служащие вместо дверей, можно было бы пройти мимо, не подозревая, что тут есть какое-либо жилище. В действительности все селение находится под землей: часть этих землянок отгораживается для скота, в другой части – люди». Инспектор был так поражен этим «жалким бескультурьем» – как еще можно было описать жизнь под землей? – что возвратился туда с фотоаппаратом и приложил снимки к своему отчету. Его рекомендация была предсказуемой: «При низком уровне развития, приближающемся к первобытному состоянию кочевников-дикарей, едва ли можно ожидать, что члены товарищества (буде таковое устроится) усвоили себе хотя бы существенные черты устава». Он добавил, что, действительно, около подземного поселения проживали грамотный дворянин и писарь, которые добровольно вызвались быть управляющими при кооперативе, но они будут только обманывать его членов[468]468
  Там же. Л. 14–18.


[Закрыть].

Стереотипы и динамика восприятия были здесь теми же, что и в аналогичных случаях с российскими крестьянами, которые жили вовсе не под землей. И в самом деле, «отсталый» член этнической, племенной или религиозной группы оставался крестьянином; и наоборот, крестьянская беспомощность и уязвимость перед более развитыми соседями описывалась тем же языком, который сходным образом служил цели культурной делегитимизации[469]469
  Аргументированное предположение о том, что крестьяне и представители нерусских народов империи рассматривались под воздействием сходных стереотипов об «отсталости», см.: Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment… (особенно P. 422–423, 434–435).


[Закрыть]. Возьмем деятельность за год инспектора из Екатеринодара, очевидно русского, который работал в аулах, населенных «горцами», с небольшим количеством славянских поселений, и классифицировал их все как «отсталые». Он отклонил несколько заявлений от представителей абадзехов, потому что «опыт существующих уже товариществ с исключительно горским составом членов показывает, что вследствие малокультурности их, в большинстве случаев они ведут свои дела неудовлетворительно». Позже в том же году он отверг другие ходатайства по обратной причине – присутствие таких абадзехов, которые умели читать и писать, но могли обмануть других. А попутно он отклонил ряд заявлений от русских крестьян, которые показали «полное отсутствие интеллигентных сил», и дополнил отказ традиционной ссылкой на «темноту» русских крестьян и поголовную «неграмотность» членов кооперативных правлений[470]470
  РГИА. Ф. 582. On. 3. Д. 10594 (Екатеринодар); Д. 10602 (Пермь).


[Закрыть].

Отсталые народы также имели своих «влиятельных людей», ссылки на которых специалисты использовали в своей стратегии делегитимизации, как в случае с русскими крестьянами. Инспектор из Вятки отклонил прошение о создании кооперативов, сформированных из инородцев, указав, что они окажутся во власти своих собственных элит: «Население района сплошь черемисское, сам Горбунов [учредитель. – Я.К]. черемис и, являясь человеком более грамотным и развитым, пользуется влиянием среди своих родичей». Другой инспектор, описав татар одной деревни подотчетной губернии как слишком отсталых, чтобы иметь собственный кооператив, тут же охарактеризовал татар другой деревни как слишком развитых и высказал опасение, что они будут использовать кооператив, чтобы эксплуатировать своих более слабых соседей. Татарам Пензенской губернии сделали выговор за «косность татарского населения»; это заключение опиралось на тот факт, что «правление… не только не понимает задач кредитного учреждения, но с трудом разбирается в самой простой речи на русском языке». Рядом с выводом, что хозяйственная компетентность может измеряться степенью владения разговорным русским языком, имеется и ссылка на беспомощность и сопутствующие ей притеснения, которая прилагалась в равной мере к русским крестьянам: бедные и невежественные члены кооператива всегда зависели от местных «влиятельных людей»[471]471
  РГИА. Ф. 582. On. 3. Д. 10591 (Вятка). Л. 37–38; Оп. 6. Д. 640 (Пенза).


[Закрыть].

Идея о том, что все группы являются внутренне разнородными и могут быть описаны по единой модели дифференциации, начала укореняться наряду с понятиями о фундаментальной этнической и религиозной обособленности. Это особенно наглядно прослеживалось на примере политики по отношению к евреям. Немногие из других групп в империи подвергались такой же кастовой дискриминации, выражавшейся в наследственном юридическом статусе и ограничениях в выборе места проживания, при получении образования и трудоустройстве[472]472
  Nathans В. Beyond the Pale: The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Ph.D. dissertation. UC Berkeley, 1995. Ch. 2. [Опубликовано: Nathans B. Beyond the Pale. The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Berkeley: University of California Press, 2002. – Примеч. ped.


[Закрыть]. Зачастую нарративы об эксплуатации, ростовщичестве и нечестной торговле несли в себе едва скрытые юдофобские аллегории, особенно когда речь шла о черте оседлости[473]473
  Как было отмечено в работе Л.С. Зака, опубликованной: Вестник кооперации. 1912. № 4. С. 39–41. Подробную информацию о регионах, в которых было «много евреев», см. доклад Биркина в: Труды Съезда инспекторов… С. 114.


[Закрыть]. Этот вопиющий случай обособленного статуса, специальных регламентаций и дискриминационного обращения был во многих отношениях парадигматическим для тех перемен и противоречий, которые влияли на другие слои сельского населения, другие этносы и конфессии и в целом на понимание сословности с точки зрения имперского правления и порядка. Дебаты начались в 1902 г., когда товарищ министра внутренних дел П.Н. Дурново наложил запрет на открытие кредитных товариществ с участием исключительно евреев. Объясняясь с Витте, отвечавшим за кооперативы, Дурново утверждал, что прежняя практика, позволявшая всем конфессиям и «народностям» формировать свои обособленные от других учреждения, устарела. Вместо этого государственная политика должна требовать создания смешанных учреждений, «уничтожить обособленность евреев, что способствовало бы постепенному сближению их с остальным населением Империи». Однако сам Дурново предлагал не менее архаичные меры: в этих смешанных кооперативах евреи должны составить незначительную долю среди членов и в составе правлений; ссудный процент должен быть в них ниже стандартного, и они не должны принимать никакого крестьянского имущества в качестве залога[474]474
  РГИА. Ф. 582. Оп. 4. Д. 13294 (Об участии евреев в учреждениях мелкого кредита). Л. 20—23об.


[Закрыть].

Витте отвечал, что меры, предложенные Дурново для евреев, были уже проведены в жизнь для всего сельского населения (включая изоляцию эксплуататоров от производителей, введение предельных ставок ссудных процентов и запрет на имущественный залог). Таким образом, Витте согласился с тем, что исключительно еврейские учреждения не следует разрешать, но не потому, что евреи сильно отличались от всех остальных, как утверждал Дурново, а именно потому, что они были такими же, как все прочие, и те же самые правила, которые применялись к крестьянам, теперь должны были применяться к смешанным учреждениям с участием евреев[475]475
  Там же. Л. 24–26.


[Закрыть]. Лидеры еврейских коммерческих и культурных обществ, которые обратились к Витте с протестом по поводу невыгодных евреям правил, приводили те же самые аргументы. Представитель Еврейского колонизационного общества (ЕКО), который стремился побудить евреев «стать ближе к земле» и таким образом сделаться «производительнее» в глазах не-евреев, вмешался в дискуссию и указал, что еврейские труженики в России столкнулись с «эксплуатацией» со стороны ростовщиков и торговцев и нуждаются в государственной защите, предоставляемой остальному трудящемуся населению[476]476
  Там же. Л. 27—28об., 49–50 и далее.


[Закрыть].

Так или иначе, утверждалось, что еврейская социальная динамика существенно не отличается от крестьянской, потому что динамика эта универсальна. Виленский генерал-губернатор (а чуть позднее – реформистски настроенный министр внутренних дел) П.Д. Святополк-Мирский лично отстаивал этот тезис в августе 1903 г. Он соглашался с тем, что с обособленностью нужно бороться, но предложил, чтобы это делалось посредством государственного надзора (как единственного способа отличить трудящиеся элементы от нетрудовых) и сопровождалось удалением меныпин-ства еврейских «эксплуататоров» из массы еврейских трудящихся. Он советовал разрешить отдельные еврейские кооперативы при условии, что они будут находиться под тем же всесословным контролем, что и другие учреждения[477]477
  Там же. Л. 30-31об.


[Закрыть].

В августе 1905 г., среди несущихся отовсюду революционных требований о равенстве прав всех национальностей и вероисповеданий, новый министр финансов Коковцов обратился к кооперативной политике, чтобы выработать компромиссное решение. Развивая аргументы Витте, он предложил, чтобы в больших городах правительство запретило существование обособленных учреждений для отдельных групп; вместо этого индивиды должны были быть «распределены между ними [кооперативными учреждениями. – Я.К.] по ремеслам или по иным родам занятий, по частям города и т. п., но не по национальным или вероисповедальным различиям». Но эта мера предназначалась только для больших городов, и вновь универсалистская база рассуждений Витте оказалась неприменима к сельской России: крестьяне в целом оказывались слишком «неразвиты», в то время как евреи в целом были, наоборот, слишком «развиты» – и, следовательно, являлись «хищниками». У Коковцова сельские евреи вновь обращались в «инородцев»: «Безусловная одинаковость отношения Государственной власти к евреям и к русскому коренному населению могла бы быть оправдана только в том случае, если бы с обеих сторон, одинаково, не было стремления к преобладанию, и на самом деле такого стремления со стороны коренного населения нет, а в евреях оно, несомненно, есть. Условия для свободного соревнования народностей у нас слишком неодинаковы, и масса населения, по историческим причинам, недостаточно развита для того, и в известных отношениях должна быть признана гораздо слабее некоторых»[478]478
  Там же. Л. 74-75об.


[Закрыть]. «Слабость» крестьянина объясняла доминирование еврея, и наоборот. Поэтому Коковцов приводил доводы в пользу любопытного смешения понятий касты и класса – поддерживать различия между религиозными и этническими группами в деревне, в то же самое время признавая различия внутри них. Каждой национальности будет позволено развиваться автономно, учреждать свои собственные кооперативы и самой бороться с собственными эксплуататорами. Он подтвердил эту точку зрения несколько месяцев спустя, когда Коковцов и глава Управления по делам мелкого кредита Биркин поясняли в специальных циркулярах губернаторам, что Манифест 17 октября 1905 г. не отрицает существования национальных и религиозных различий, – но, утверждая их равенство, он тем самым подтверждает и их обособленность[479]479
  Там же. Л. 83–84, 90—90об.


[Закрыть].

В январе 1906 г. по причинам, которые до сих пор остаются неясными, Коковцов занял новую позицию, которая стала основанием для кооперативной политики не только среди евреев, но и в отношении всех других этнических и религиозных групп вплоть до 1914 г. Снова цитируя Манифест 17 октября, Управление по делам мелкого кредита теперь заключило, что не может быть никаких препятствий для участия евреев в смешанных кооперативах. Те немногие евреи, которые являются эксплуататорами, должны быть удалены (как и другие ростовщики и торговцы) инспекторами по мелкому кредиту согласно предписаниям о «непроизводительных» группах населения. Циркуляр, подписанный Коковцовым и Бир-киным, также указывал, что среди самого еврейского населения «весьма развиты и ростовщичество и столь же жестокая эксплуатация труда, как и повсюду»[480]480
  Там же. Коковцов и Биркин министру внутренних дел, январь 1906 г., и ноябрь 1909 г.


[Закрыть].

Окончательная инструкция Министерства финансов от 1909 г. обращалась к инспекторам с призывом вмешиваться в дела любых кооперативов без различия религиозных и национальных особенностей и исключать из них эксплуататоров и торговцев; основным критерием для отбора должен был стать род занятий. Отчеты из Могилевской и Подольской губерний показывают, что инспекторы именно это и делали в течение последующих пяти лет. Они встречались на земских собраниях с земскими специалистами по кооперативам и составляли планы вмешательства в дела кооперативов, управляемых «непроизводительными классами»: некоторые из них были «торгово-еврейского типа», некоторые сформировались из «христиан-торговцев», а некоторые – из смеси всех видов «непроизводительных классов», включая торговцев и канцелярских чиновников[481]481
  РГИА. Ф. 582. Оп. 6. Д. 489 (Совещание инструкторов по кооперации и инспекторов мелкого кредита Подольской губернии). Л. 9 и далее. Дело также включает материалы по Могилевской губернии; Оп. 3. Д. 10595 (Могилев).


[Закрыть].

Это изменение в политике демонстрирует характерную неопределенность. Чиновники из Министерства внутренних дел продолжали возражать против равного доступа христиан и евреев в кредитные товарищества, Биркин не уставал предупреждать о «некоторых элементах», подрывающих кооперативы на Юго-Западе империи, а губернаторы юго-западных губерний по-прежнему отдавали приказы об исключениях из кооперативов. Что же касается Коковцова, то его убежденность в опасности евреев для христиан (отраженная в письмах за 1905 г.) доказывает, что он был не меньшим юдофобом, чем другие правительственные и государственные деятели. Но он действовал в иной, более широкой манере: он поместил евреев в обширную таксономию всех разновидностей сельского населения и в результате перемешал стереотипные представления о крестьянах и евреях. К 1909 г. из переписки должностных лиц уже не было ясно, которое из понятий чему служило эвфемизмом: то ли кулак обозначал хищника-еврея, то ли хищник-еврей – кулака[482]482
  Благодарю Лору Энгелыптейн, направившую мой анализ в этом направлении. См. ее всестороннее исследование двусмысленности антисемитизма: Engelstein L. The Keys to Happiness… Ch. 8. См. также высказывание Сартра относительно обоюдоострого характера антисемитизма: «…Для еврея… нет такой уж большой разницы между антисемитом и демократом. Один хочет уничтожить его как человека, чтобы остался только еврей, пария, неприкасаемый, а другой хочет уничтожить его как еврея, сохранив только человека…» – в работе: Sartre J.-P. Anti-Semite and Jew. New York, 1965. P. 57. [Цит. по переводу Г. Ноткина: Сартр Ж.-П. Портрет антисемита. СПб., 2000. С. 152.]


[Закрыть]. В еще более широком смысле «хороший крестьянин» очень походил на «хорошего еврея» – бедный, беспомощный, угнетенный и пассивный, нуждающийся в патерналистском надзоре; а «плохой еврей» весьма походил на кулака, торговца или деревенского писаря – слишком грамотный, слишком «развитый» и слишком жадный, а потому вынуждающий государство и его агентов к административному вмешательству. Исключительность каждого из этих типов обобщалась, делая все сельское население культурно неправомочным.