Текст книги "Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914"

Автор книги: Янни Коцонис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

1. Возврат к теории tabula rasa: наука и агрономия после 1905 г.[246]246
  Благодарю Кена Пинноу за проницательные комментарии к первоначальной редакции этой части главы.


[Закрыть]

Нужда в агрономах, готовых и стремящихся к активному взаимодействию с крестьянами, изменила социальную структуру сельскохозяйственных училищ всех типов и профессии в целом. Агрономия определенно не стала привилегированным занятием, но она также не стала и крестьянским делом. Училища расширили набор с нескольких сотен студентов в 1906 г. до приблизительно 20 тыс. в 1914 г., а число работающих агрономов-профессионалов за тот же период выросло с 500 до 10 тыс. человек[247]247
  В 1913 г. на земства работало 47 % от общего количества агрономов, на центральное правительство – 32 % и в сельскохозяйственных обществах и образовательных учреждениях – 20 %. Об агрономах-практиках см.: Местный агрономический персонал… 1 января 1914 г… С. 525; Обзор деятельности ГУЗиЗ за 1914 г… Приложение 4; Известия ГУЗиЗ. 1914. № 6. С. 135–136. О проблемах образования см.: Сельскохозяйственное ведомство за 75 лет его деятельности (1837–1912 гг.). Пг., 1914. С. 236; Брунст В.Е. Земская агрономия… С. 327. К 1914 г. ГУЗиЗ управляло целой системой из 9 высших, 18 средних сельскохозяйственных училищ и 341 начальной сельскохозяйственной школы; она поглощала около 60 % бюджета Департамента Земледелия (См.: Ежегодник ГУЗиЗ по Департаменту Земледелия за 1909 г. СПб., 1910. С. 13; Краткие статистические сведения по подведомственным Департаменту Земледелия сельскохозяйственным учебным заведениям. Вып. 3: Сведения к 1 января 1914 г. Пг., 1914. С. 5).


[Закрыть]. Высшее агрономическое образование старого типа (то есть дворянские учреждения, обучавшие помещиков и их управляющих правильно распоряжаться своими и чужими поместьями) превратилось преимущественно в разночинские училища для местных специалистов-практиков, готовых взаимодействовать с крестьянами-землепашцами. Если в 1896 г. крупный земельный магнат Ф.В. Шлиппе демонстративно покинул Московский университет и перешел в Московский сельскохозяйственный институт (бывшая Петровская земледельческая и лесная академия), где было «меньше пролетариата», то в 1914 г. уже и там потомственные дворяне составляли явное меньшинство (12 % от общего числа слушателей). Однако эти изменения не привели к большому наплыву в данные учреждения крестьян. Квоты для студентов-дворян были сняты, но допуск недворянам был разрешен лишь при условии окончания среднего учебного заведения, а плата за обучение составляла 400 руб. в год, хотя и имелось ограниченное количество весьма скромных стипендий. В этих условиях большинство студентов было из городских слоев – дети купцов, ремесленников и почетных граждан. Крестьяне продолжали оставаться количественно наименьшей группой во всех девяти учреждениях высшего агрономического образования: их доля никогда не превышала 1/4 от общего числа студентов. Если же вести подсчет в зависимости от рода занятий родителей, то число действительно крестьянских детей было в данных учебных заведениях и того меньше[248]248
  Шлиппе Ф.В. [Воспоминания]. Bakhmeteff Archive, Shlippe Collection. Л. 35–36; Отчет о состоянии Московского сельскохозяйственного института
  за 1908 г… С. 25;…за 1909 г. С. 29–31;…за 1914 г. С. 96; Краткие статистические сведения по подведомственным Департаменту Земледелия сельскохозяйственным учебным заведениям. Пг., 1914. Табл. 2.


[Закрыть].

Училища более высокого уровня готовили «ученых агрономов первого разряда», которые смело могли писать звание «агроном» перед своими фамилиями, и мелиораторов, имевших право носить звание «гидротехник». Эти выпускники обладали достаточными правами, чтобы определять суть и способы возможного применения своей профессии, и таким образом представлять ее остальному миру неспециалистов. Они немедленно были включены в табель о рангах и, в зависимости от собственного желания, принимались на государственную службу. В качестве государственных и земских служащих они гарантированно обеспечивались довольно высоким жалованьем в качестве земского агронома или кооператора – 1800 руб. в год (большинство остальных категорий земских служащих получало несколько сотен в год). Агрономы были весьма востребованы и предпочитали работать непосредственно в столицах или рядом с ними, распоряжаясь немалыми средствами и ощутимо влияя на политику в качестве служащих или консультантов министерств, земств или больших сельскохозяйственных обществ. Это были те самые авторы, которые активно печатались в специализированных профессиональных и технических журналах, преобладали в составах их редколлегий, неустанно писали монографии, учебные руководства и ежегодные отчеты для земств и министерств, но не упускали из виду и популярные журналы, выступая там в качестве защитников своей профессии. Кроме того, они организовывали кооперативные и собственные профессиональные съезды и конференции и чаще других приглашались на таковые. Профессиональное объединение агрономов снабжало преподавателями общероссийскую сеть сельскохозяйственных и агрономических училищ, экономические факультеты университетов и кафедры кооперативного дела в народных (негосударственных) университетах и политехнических училищах; нередко одни и те же люди преподавали в нескольких учебных заведениях одновременно[249]249
  РГИА. Ф. 398 (Департамент Земледелия). Оп. 75. Д. 340 («Смета по агрономической помощи в районах землеустройства»). Л. Зоб, – 4, 120; ф. 582 (Управление по делам мелкого кредита). Оп. 6. Д. 514 («Совещание земских и правительственных агрономов и инспекторов мелкого кредита»). Л. 42; Краткие статистические сведения по подведомственным Департаменту Земледелия сельскохозяйственным учебным заведениям…; Брунст В.Е. Земская агрономия…; Кооперативная деятельность земских агрономов / Сост. В.В. Хижняков. М., 1913. С. 93—100; Диомидов А. К вопросу о материальном положении земского агрономического персонала // Земский агроном. 1914. № 6/7. С. 1–5; Центральный исторический архив г. Москвы (ЦИАМ). Ф. 635 (Университет им. А.Л. Шанявского). On. 1. ДД. 61–64.


[Закрыть].

Таким образом, с предсказуемой регулярностью одни и те же имена появлялись в оглавлениях различных изданий, составах редакционных коллегий, комитетах по организации конференций и т. п. Вполне естественно, что это привело к появлению упреков в «кружковщине», выдвинутых со стороны выпускников низших агрономических школ. Речь шла о существенном преобладании в данной профессии небольшой, замкнутой группы ученых-агрономов, публично поддерживавших друг друга – как в печати, посредством активного взаимного цитирования, так и устно – и не стеснявшихся использовать для этого свое влияние в государственных учреждениях различного типа. В более чем четырехстах начальных и средних агрономических школах и училищах картина была иной. В 1914 г. от 1/3 до 2/3 от общего числа студентов этих учебных заведений принадлежало к крестьянскому сословию. Выпускники данных училищ, говоря словами ученых-агрономов, становились «вспомогательным персоналом» и «черными работниками»: «помощниками агрономов», «техниками», сельскохозяйственными бухгалтерами и счетоводами, а то и «сельскохозяйственными старостами». Низшие служащие жаловались через свои обособленные профессиональные организации, что им не доплачивают, их недооценивают, а государственные и земские наниматели редко помогают им делом и советом; в результате их увольняют как самоучек, не считая настоящими специалистами. Ученые-агрономы ответили проведением в печати жесткой линии против «фельдшеризма»[250]250
  Фельдшер традиционно был помощником врача и находился в то время в центре схожих дебатов о профессиональной врачебной компетенции.


[Закрыть], то есть против получения незаслуженного авторитета теми, кто не обладает «научной базой» и вообще роняет «престиж» агронома. Выпускники начальных школ отметили, что многие светочи агрономической науки (как, например, Чаянов) никогда не занимались практической полевой агрономией, а работающие на местах интеллектуалы этого профиля явно избегают физического труда. Агрономы-теоретики возразили, что для того, чтобы понять динамику социальных и экономических изменений, необходимо, чтобы именно «наука» управляла сельским хозяйством. Выпускники средних сельскохозяйственных училищ, в свою очередь, заявляли, что их заведения являются единственной альтернативой для тех молодых агрономов, кто не имеет денег и связей для поступления в училища более высокого уровня, а правительственные агрономы и научные журналы предлагали вовсе упразднить средние учебные заведения[251]251
  Отчет о деятельности Общества взаимопомощи агрономов среднего образования в Москве (1914)… С. 8–9; Московский областной съезд деятелей агрономической помощи населению 21–28 февраля 1911 г. Труды съезда. М., 1911; Фридолин С.П. Инструктора или старосты? К вопросу о земском вспомогательном персонале // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 41/42.


[Закрыть].

Структура, социальный состав, иерархичность системы образования явно способствовали общему представлению о том, что агрономия занимается крестьянами, но без участия самих крестьян[252]252
  То же утверждение об учителях см.: Eklof В. Russian Peasant Schools… Р. 16 и Ч. 2.


[Закрыть]. Эта наука определенно готовила специалистов, которые владели научными знаниями, недоступными для понимания простых землепашцев, обреченных по этим причинам оставаться просто «крестьянством». Когда И.И. Вавилов вспоминает о волнующей атмосфере равных возможностей, царившей в бывшей Петровской академии после 1905 г., он пишет, что «мы» были поражены появлением в академии большого количества «крестьян», которые должны были вскоре отправиться в деревню в качестве «агрономов» и положительно влиять на крестьян in situ. Подобные противопоставления («мы и они», «крестьяне и агрономы») были распространены в профессиональной и педагогической литературе и весьма показательны для более широкого осмысления культурной и социальной миссии этих профессионалов. Учебники по агрономии и кооперативному делу гласили, что агроном как чуждый для «деревенской социальной среды» элемент должен «изучать народ». В 1914 г. участники студенческого кружка бывшей Петровской академии неустанно спорили, каким путем лучше всего стать ближе к «народу», который считался основным объектом приложения профессиональной активности будущих специалистов. Один из возражавших указывал, что агрономам еще только предстоит стать действительно ближе к «крестьянам», и призвал профессионалов искать способы общения с «массами», говорящими на другом языке; но он лишь подтвердил тезис о том, что речь идет о двух отдельных, независимых друг от друга сообществах[253]253
  Вавилов И.И. Из воспоминаний о Н.Н. Худякове // Известия Сельскохозяйственной академии им. К.А. Тимирязева. 1928. № 3; Кружок общественной агрономии // Отчет о состоянии Московского сельскохозяйственного института за 1914 г. Ч. 2; Фортунатов А.Ф. О подготовке местного агронома // Агрономический журнал. 1913. № 7. С. 5—12; Курсы по кооперации. Ч. 3: Об изучении кооперации. М., 1913.


[Закрыть].

Действительно, именно обособленность крестьянства как «экономического сообщества особого рода» стала основной предпосылкой для определения миссии агрономии. Таким образом, в основу новой профессии легло очень старое представление о месте крестьян в государстве и экономике. Конечно, мало кто в предыдущие десятилетия сомневался в «особенности» этого сословия, но агрономы отличились тем, что твердо решили действовать, напрямую исходя из этого принципа, и рассчитывали на него в будущем процессе социальной реорганизации. В этом они опирались на новую аграрную экономику, которая видела в крестьянском сообществе и его культуре ключ к трансформации всей России. Около 1900 г. такие экономисты и агрономические теоретики, как С.Н. Булгаков, Н.П. Огановский и А.И. Чупров, утверждали, что не законы капитализма, а именно специфические «элементы» крестьянского сообщества определяют логику экономического развития отдельного хозяйства в деревне. Они подчеркивали существование гибкого и вполне достаточного запаса семейного труда, который в состоянии защитить население от шоковых воздействий спадов и кризисов рыночных циклов[254]254
  Булгаков С.Н. Капитализм и земледелие… Т. 1–2. СПб., 1900; Огановс-кий Н.П. Закономерности аграрной эволюции… Одесса, 1906. С. 1; Чупров А.И. Мелкое земледелие и его основные нужды. М., 1913. Более подробно об исследованиях и работе этих ученых см.: Kotsonis Y. Agricultural Cooperatives and the Agrarian Question in Russia. 1861–1914. Ph.D. dissertation. Columbia University, 1994. P. 245–247.


[Закрыть]. Если ранее народники делали вывод, что русское крестьянство есть символ русской исключительности, то теперь новые экономисты доказывали, что крестьяне всего лишь подпадают под общее исключение из правил капиталистического развития. Другими словами, они признавали существование законов капитализма, и мало кто из них решался игнорировать его столь же откровенно, как народники в 1880—1890-х гг. Однако теоретики новой формации настаивали на том, что эти законы не распространяются на крестьян. Раньше ученые и публицисты использовали в качестве экономической модели для своих теоретизирований Великобританию и усердно пророчили исчезновение крестьянства по всей Европе – «манчестерская» (фритредерская) школа в политэкономии определяла суть всех европейских аграрных споров с 1840-х гг.[255]255
  О «манчестерской школе» как о символе капитализма в российских дебатах о сельском хозяйстве и промышленности см.: Kingston-Mann Е. Marxism and Russian Rural Development: Problems of Evidence, Experience, and Culture // American Historical Review. Vol. 86. № 4 (1981). О немецком происхождении дискуссии вокруг «манчестерской школы» см.: Tribe К. Governing Economy…


[Закрыть] Но с рубежа веков в литературе стали преобладать поиски сходств и различий аграрного процесса в Нидерландах, Скандинавских странах и особенно в Дании. Образ неунывающего владельца небольшой фермы, члена мощного кооперативного союза, вытеснил все другие модели: этот фермер был вполне способен выжить в эпоху капитализма, потому что он (и такие же, как он) находился вне капиталистической системы.

Прикладная концепция «общественной агрономии» А.Ф. Фортунатова в начале XX в. рассматривала экономику и науку в тесной связи с социальным контекстом, в котором и должны были происходить все изменения; вначале следовало выявить «элементы» крестьянского сообщества и уже с этими знаниями «реорганизовать» его членов согласно «агрономическому плану». Исходя из этой концепции, агрономы должны были использовать кооперативы для освобождения крестьян от застарелых юридических и сословных пут и синтезировать их в новом социальном «типе», определяемом по роду их занятий. Именно агроном, по этому плану, являлся связующим звеном между реальными русскими крестьянами и тем, к чему они должны были стремиться; только агрономы якобы понимали корни крестьянской «отсталости» и «неразумности» и могли использовать свою власть и влияние, чтобы принести в деревню «прогресс», подвластный лишь этим служителям культа науки[256]256
  Подробнее об учении Фортунатова и его влиянии на другие аграрнотеоретические школы см.: Известия Московского сельскохозяйственного института. Т. 22. 1916. № 1 (Приложение); Брунст В.Е. Земская агрономия…


[Закрыть].

Особый смысл понятий «общество», «народ», «крестьянство» стал фундаментом для «организационно-производственного направления» и «семейно-трудовой теории», которые появились около 1910 г. Именно тогда такие значимые фигуры, как А.В. Чаянов, Н.П. Макаров и С.Л. Маслов, заняли видные посты в земствах, министерствах, крупных сельскохозяйственных обществах и учебных заведениях. Речь Чаянова на тему «Участковая агрономия и организационный план крестьянского хозяйства», произнесенная в 1911 г. на Московском губернском агрономическом съезде, а также руководство для агрономов, которое он выпустил в том же году, стали своего рода манифестом нового «общественного агронома»[257]257
  Переиздано в кн.: Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. Избранные труды. М., 1989. Полная версия выходила и отдельной монографией: Чаянов А.В. Основные идеи и методы работы общественной агрономии. М., 1911. (Переиздано в 1918 г.)


[Закрыть]. Он утверждал, что для поколения агрономов, учившегося в XIX в., существовала «только земля»; это весьма авторитетное представление заставляло придавать излишнее значение техническим усовершенствованиям, которые всегда мало значили для крестьянского хозяйства. Еще более важно то, что такая агрономия не могла нести всю ответственность за специфическую «темноту» и «изолированность» русского крестьянства. Чаянов соглашался, что техническая сторона сельского хозяйства очень важна, но «общественная агрономия» отдает преимущество людям, которые будут внедрять перемены в жизнь; так что предмет изучения этой науки – не столько технический, сколько социальный. Для нового поколения представителей «общественной агрономии в целом, прежде всего, существует население, а потом уже земледелие как одна из главных сторон жизни этого населения». Его целью является не земля крестьянина, а его разум: «Желая создать новое земледелие, он [общественный агроном. – Я.К.] создает новую человеческую культуру, новое народное сознание и представляет этой новой человеческой культуре самой создать новое земледелие»[258]258
  Чаянов А.В. Участковая агрономия… С. 54, 62; Он же. Основные идеи и методы… С. 12. В этих и других работах термин «участковая агрономия» (агрономическая практика на участках меньших по размеру, чем любая административно-территориальная единица) был почти взаимозаменяем с такими терминами, как «общественная агрономия» и «земская агрономия». О происхождении разделения между «землей» и «людьми» в статистике см.: Darrow D. Politics of Numbers… P. 232–256.


[Закрыть].

Когда работы ученых этой генерации были обнаружены исследователями в послевоенные годы за пределами России, а затем (в конце 1980-х гг.) и советскими исследователями, «крестьянская специфика» помогла историкам незаметно отойти от более ранних, уничижительных характеристик крестьян как «мешков с картошкой» и найти пути толкования внутренней согласованности тех действий крестьянина, которые казались иррациональными; кроме того, это вдохновило их на новую попытку выяснить, что же стоит за внешней непостижимостью русского крестьянства. Однако в ту пору, когда подобные идеи появились в России – после 1905 г., – никто не сомневался, что крестьяне обрабатывают землю «неправильно» и «неразумно»; и даже если крестьянские действия поддавались какому-то объяснению, это совсем не значило, что их можно было сознательно допускать. Новаторские начинания этого поколения агрономов и экономистов заключались в том, чтобы пересмотреть агрономию как научную дисциплину, ее программу и профессиональное предназначение агрономов таким образом, чтобы показать, что причиной российской «отсталости» является собственно социальная организация самих крестьян. Именно крестьяне, по мнению этих ученых, должны были стать вместилищем и объектом для новой науки. Это было частью масштабного процесса изменения концептуальных представлений о правительстве и управлении, сравнимого с концепцией «народного хозяйства» Витте по степени сконцентрированности на социальном устройстве, а не на простых материально-технических изменениях повседневной жизни крестьянства. Такие размашистые и ставшие буквально нормативными утверждения, как: «Россия – большая страна» (а это квазифизиократическое утверждение, подчеркивающее территориальный аспект, присутствует практически в любом исследовании российской экономики с XVIII в.), теперь стали сопровождаться столь же общими комментариями о глубине невежества и темноты населения, таблицами и графиками с данными о том, как мало школ в России по сравнению со странами Западной Европы, как низок уровень грамотности, как ничтожно мало библиотек и изб-читален в русской деревне и насколько слабо распространено там печатное слово[259]259
  Образцы стандартных учебных планов одной из высших сельскохозяйственных школ см.: Фортунатов А.Ф. О подготовке местного агронома…; Чаянов А.В. К вопросу о подготовке агрономов // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 27–29. Что касается индивидуальных случаев, можно сравнить курсовые работы и воспоминания Шлиппе и Фридолина, которые закончили школу подобного типа на рубеже XIX–XX вв., и Чаянова, который закончил обучение в 1910 г.: ЦИАМ. Ф. 228 (Московский сельскохозяйственный институт). Оп. 3. Д. 6657 («Личное дело А.В. Чаянова»), Д. 6350 («Личное дело Ф.В. Шлиппе»), Д. 6350 («Личное дело С.П. Фридолина»). Фридолин С.П. Исповедь агронома… Ч. 2. С. 29–30.; Шлиппе Ф.В. [Воспоминания]. Bakhmeteff Archive, Shlippe Collection. О народном университете им. А.Л. Шанявского в Москве, где Чаянов и его соратники читали курсы по «мелким хозяйствам» и кооперации, см.: ЦИАМ. Ф. 635 (Университет им. А.Л. Шанявского). On. 1. Д. 61, 64. Питер Холквист детально проследил процесс перехода категоризации от территории к населению в более поздний период в своей работе: Holquist Р. «Information is the Alpha and the Omega of Our Work»: Bolshevik Surveillance in its Pan-European Context // Journal of Modem History. Vol. 69. № 3 (1997). Особенно P. 419–421. [См. перевод: Холквист П. «Осведомление – это альфа и омега нашей работы»: Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2001. С. 45–93. – Примеч. ред.]


[Закрыть].

Выход из этого положения, предложенный агрономами-теоретиками и экономистами, состоял в приложении «научного» метода к живым человеческим существам путем непосредственного вторжения образованных профессионалов в жизнь народа. Чаянов уподобил крестьянство больному телу, а «местного агронома» – искусному врачевателю, использующему научные знания для того, чтобы «правильно поставить диагноз местных нужд и дефектов сельско-хозяйственного строя»[260]260
  Чаянов А.В. К вопросу о подготовке агрономов… // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 27. С. 7.


[Закрыть]. В первом номере журнала «Земский агроном», вышедшем в свет в 1913 г., было заявлено, что «только агроном» может дать «строго научное» и строго фактическое описание крестьянской жизни, изучить и «рационализировать» неразумное крестьянское хозяйство. Специализированный правительственный журнал «Вестник сельского хозяйства» в том же году призвал отказаться от взгляда на «экономику хозяйства» как на систему технических и формальных приемов и вместо этого «изучать не только общие принципы организации хозяйства… но и углубляться в индивидуальные особенности каждого организационного хозяйства». Теоретики агрономии воспользовались современной им системой тейлоризма и «научного управления», породившей плодотворные и весьма многочисленные исследования труда, рабочего времени, а также причин снижения производительности и эффективности труда; последняя напасть, впрочем, затронула работу и самих этих исследователей. В этом «обществе-фабрике» именно агроном, вооруженный конкретным планом и научными знаниями, был призван сыграть роль инженера нового общественного устройства[261]261
  О ближайшей программе «Вестника» // Вестник сельского хозяйства.
  1913. № 1. С. 3–5; Наши задачи // Земский агроном. 1913. № 1. С. 1—10. О широком распространении тейлоризма среди промышленных инженеров после 1905 г. см.: Hogan Н. Forging Revolution… О рабочем времени и его оценке см.: A.V. Chaianov on the Theory of Peasant Economy…; Kerblay B. Chaianov…


[Закрыть].

«Планы», которые были столь заметны в писаниях этой группы ученых, содержали отсылку к более широким представлениям о природе времени, якобы отделявшим крестьян от агрономов. Одним из нововведений агрономической теории того периода было утверждение, что крестьяне стоят вне линейного развития и линейного времени и подчиняются законам циклической социальной мобильности и сезонных изменений (согласно стандартной концепции того времени для многих антропологических исследований «примитивных» культур[262]262
  Описание циклической мобильности см. в кн.: Shanin Т. The Awkward Class… Р. 106–108; и Ch. 3. Об использовании понятия линейности времени (противопоставленного «цикличности» и «повторяемости») в антропологии см.: Fabian J. Time and the Other: How Anthropology Makes its Object. New York, 1983. P. 30 и Введение.


[Закрыть]). Если крестьянская практика и имела свою внутреннюю логику в повседневности, она не могла иметь никакого смысла в дальней временной перспективе и сложной экономической системе: чтобы выжить, крестьяне затрачивали все больше труда, но труда архаически организованного, что вело к чрезмерной самоэксплуатации. На долю агрономов выпала необходимость вписать привычку землепашцев мыслить сезонно-циклически в представление о долгосрочном развитии и дать им «руководящие указания». По выражению А.И. Дьякова, агроном выступал в роли единственного хранителя неведомых даже самим крестьянам знаний о том, куда ведет их судьба[263]263
  Дьяков А.И. В защиту агрономов // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 46. С. 7–9; Вестник сельского хозяйства. 1913. № 1. С. 3–5.


[Закрыть].

Эти подходы отражали и усиливали весьма популярное представление о сокровенном знании как о силе и власти в руках тех, кто им монопольно владеет. Для С.Л. Маслова наука и знания однозначно наделяли любого профессионала особыми правами по сравнению с теми, кто обладал лишь «опытом». «Агроном знает, как живет и чем питается растение…; агроном знает, как ведется хозяйство в различных местах в России и заграницей. Агроном видел разнообразнейшие машины и орудия, он знает, какие из них наиболее полезны и необходимы… Одним словом, агроном знает основы сельского хозяйства – на чем оно стоит и движется»[264]264
  Маслов С.Л. Земство и его экономическая деятельность за 50 лет существования. 1864–1914 гг. М., 1914. С. 14–15.


[Закрыть]. Подобные авторы были абсолютно уверены, что среди небольшого числа посвященных, «тех, кто знает», крестьян не было, – ведь «наука» указывала, что знания в области сельского хозяйства могли принадлежать только подготовленным профессионалам. Возьмем, например, резкие обличительные речи А.Н. Челинцева, направленные против народников прежней формации, которые серьезно полагали, что агроном должен помнить, что его возможности не безграничны, и больше учиться у самих крестьян. Челинцев категорически выступал против этого взгляда, утверждая, что только агроном среди реально участвующих в сельскохозяйственном производстве и аграрной политике заинтересованных лиц стоит на прочном фундаменте «науки»; а если он и допускает ошибки, то все, что ему нужно, – это развивать свои научные знания. Русские агрономы никоим образом не должны уступать инициативу крестьянам, ибо крестьянство есть составная часть процесса «стихийного» развития русской деревни, который специалисты обязаны «рационализировать». Коротко говоря, только агроном «должен быть в состоянии устроить отдельные крестьянские хозяйства на основе экономической рациональности». Рисуя целый ряд прекрасных картин будущего царства просвещенности, прозрения и понимания (которых и без того было немало в агрономической литературе), Челинцев продолжал: «Во всех случаях агроному надо знать не только сельскохозяйственные запросы, которые выражаются самим населением, но еще и те, которые не осознаны им, но существуют и доступны вскрытию только при помощи специалиста-агронома. Последний должен знать поэтому больше, чем могут сказать крестьяне или земцы, как не специалисты в экономическом и организационном анализе. У агронома должен быть своего рода маяк, выставленный местным сельскохозяйственным производством для ближайшего времени, маяк, видимый агроному и может быть невидимый другим». Правительственный журнал «Вестник сельского хозяйства» эксплуатировал те же прекрасные образы: основной задачей специалиста считалось освещать факты современной действительности с прогрессивной точки зрения объективной научной агрономической мысли, что предоставляло агрономам необходимую власть для того, чтобы неизменно давать крестьянам направляющие указания, как именно им следует возделывать свою землю[265]265
  Челинцев А.Н. Участковая агрономия и счетоводственный анализ. Самара, 1914. С. 5–7; Вестник сельского хозяйства. 1913. № 1. С. 3–5. А. Станциа-ни поставил довольно спорный вопрос о присвоении появившейся в деревне интеллигенцией монополии на знание в принципе в своей неопубликованной работе о русских экономистах: Stanziani A. Rationalite economique et rationalisation de la production en Russie. 1892–1930 [неопубликованное исследование].


[Закрыть].

Статья А.А. Ярилова «Философия агрономии» имела подзаголовок «Мысли еретика», поскольку он увидел немалые «преимущества» в таких характеристиках крестьянства, как «некультурное» и «биологическое». Он считал, что «городское общество» действительно владеет «наукой», оно уже давно вымуштровано этой «наукой» и «машиной». Крестьяне нуждаются в науке потому, что насквозь «природны», и их коллективная душа не похожа на душу немецкого юнкера, поскольку едина с «землей и природой». Рождаемость в городе, однако, падает, а в деревне остается стабильно высокой; решение этой проблемы лежит в прививании городской науки к стихийно природному крестьянскому стволу, что придаст разумность крестьянскому социальному организму, который издавна был материалистичным, но не интеллектуальным. «Проблема “интеллигенция и народ” в приложении ее к агроному и крестьянину-земледельцу может быть разрешена тем же путем, что и проблема: город и деревня или индустрия и земледелие, цивилизация и постоянный прирост населения». В этом и был источник символической важности еще одного нового проекта – «агрономических поездов», осуществленного государственными агрономами в 1913 г. и ставшего символом столкновения дисциплинированной машины и стихийного человека. Паровые двигатели этих «железных коней», украшенных поучительными лозунгами и яркими картинами, везли в российскую глубинку лекторов, «просвещение» и «агротехническую пропаганду и агитацию»[266]266
  Ярилов А.А. Философия агрономии (мысли еретика) // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 21. С. 7.


[Закрыть].

«Трудовая теория», на которую часто ссылались в правительственных дебатах в 1890-е гг., недвусмысленно намекала на то, что что «трудящемуся крестьянину» остается только трудиться, чтобы достичь предписанного другими. Концепция «трудового хозяйства», выдвинутая «организационно-производственным направлением» после 1905 г., имела тот же подтекст: она стремилась указать на очевидные различия между физическим и умственным трудом и на банальную разницу между «трудолюбивым крестьянином» и «сельскохозяйственным интеллигентом»[267]267
  Важную характеристику этих кооператоров как «мозгового центра» всего движения см.: Кабанов В.В. Кооперация, революция, социализм… Гл. 2.


[Закрыть]. Как жаловался А. Мухин после всесторонних и многочисленных опросов членов различных кооперативов Черниговской губернии, русские крестьяне не представляют себе, что такое «экономическое творчество», и никак не вовлечены в реальные экономические «предприятия». Если в немецких кооперативах их члены крестьяне «инвестируют», то «главное и даже единственное “предприятие” большинства нашего крестьянства – накормить себя и свою семью, все же остальное, все “предприятия” только средства для возможного исполнения первого… Вся жизнь русского крестьянства – производство, и вся цель этого производства – потребление. Потребление для производства и производство для потребления». Кооперативы помогают крестьянам преодолеть эту подавляюще монотонную рутину, добавлял Мухин, но не работают как «школы гражданственности» или социального самосознания, ибо подобные идеи остаются за пределами крестьянского чисто биологического образа жизни[268]268
  Мухин А. К вопросу о социальном значении кооперации // Вестник кооперации. 1913. № 1. С. 20, 26–28.


[Закрыть].

Специалист по маслодельным кооперативам С.П. Фридолин, работавший в Санкт-Петербургском и позже в Московском земствах, довольно самокритично высказывал ту точку зрения, что столь серьезное различие бьшо частичным проявлением наложения одной культуры на другую, а не результатом взаимодействия двух элементов единого общества. Что до сравнения с Данией, Скандинавией, Нидерландами, Бельгией и вообще Западом с целью представить их в качестве возможной модели для русской агрономии, то Фридолин был поражен контрастом виденного им в Скандинавии с ситуацией в России. Пока русские специалисты сводили всю свою бурную деятельность к упражнениям в «болтологии», а черновую работу оставляли мелким служащим, их датские коллеги действительно трудились: «Физическая работа свойственна всем слоям представителей интеллигентного труда, в частности специалистам по сельскому хозяйству, которые являются не только учителями, но и работниками на деле. Датский консультант, уча, сам учится на опыте, учится у тех, кого он учит». В Дании и Финляндии крестьяне нанимали агрономов на работу через кооперативные союзы и говорили им, что конкретно нужно сделать, так что «самодеятельность не является здесь пустым звуком или простым лозунгом». В России агрономов брало на работу земство или правительство, и любой кооператив сразу же впадал в большую зависимость от тех агрономов, которые его основали и им заведовали, в частности доставали столь необходимые деньги и растолковывали крестьянам, на что их употребить. Стандартный ответ на подобную критику заключался в том, что русские крестьяне были, мягко говоря, не столь грамотны, образованны, богаты или социально интегрированы, как крестьяне в Западной и Северной Европе, так что внешнее руководство для них имело определяющее значение. Насколько можно судить по его анализу, Фридолин сделал схожее предположение, противопоставив датских фермеров «нашим крестьянам»: «Разница только в том, что утром он [датский хуторянин. – Я.К.] чернорабочий, а вечером – гражданин-интеллигент, пользующийся всеми благами современной культуры. Как будто бы путы невежества и тьмы, оковавшие нашу деревню и превращающие труд ее в тяжелую физическую, лишенную всякой одухотворенности работу, совершенно спали с плеч и рук датского крестьянина»[269]269
  Фридолин С.П. Исповедь агронома… С. 73–74, 87–88.


[Закрыть].

Усвоение самих терминов «сельское хозяйство» и «народное хозяйство» было усилено институциональным фактором. «Сельскохозяйственные съезды», местные и всероссийские, являлись представительными форумами скорее для агрономов и их нанимателей, а не для тех, кто сам обрабатывал землю. Так, на Всероссийском сельскохозяйственном съезде, проходившем в конце лета 1913 г., присутствовало лишь несколько крестьян, и некоторые наблюдатели уже post facto сожалели, что съезды проводятся во время сбора урожая, когда именно агрономы, а не крестьяне имеют достаточно свободного времени для заседаний[270]270
  Евдокимов А.А. Всероссийский сельскохозяйственный съезд в Киеве // Кооперативная жизнь. 1913. № 19/20. С. 11–14; Агрономический журнал. 1913. № 1. С. 108–109; Вонзблейн М. Второй Всероссийский кооперативный съезд // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 35. С. 13–16. Об экономических и сельскохозяйственных конференциях см.: ЦИАМ. Ф. 184 (Московское губернское земство). Оп. 4. Д. 309 («Агрономическая помощь»), Л. 4 и далее; Цели сельскохозяйственной жизни и литературы // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 51/52; Мацеевич К.А. О современном положении агрономических организаций // Сельское хозяйство и лесоводство. Т. 4. 1912. № 238. С. 715; Морачевский В.В. Справочные сведения о деятельности земств по сельскому хозяйству. СПб.,
  1912. С. 9, 11. Фридолин С.П. Исповедь агронома… С. 94 и далее.


[Закрыть]. Когда группа кооперативных деятелей не добрала немного голосов при голосовании одного из важных вопросов на Первом кооперативном съезде в 1908 г., они решили, что чаша весов была перетянута на сторону их противников при помощи голосов «серых» (то есть «темных» и «некультурных») крестьян, которые так и не смогли подняться до уровня «принципиальной дискуссии»[271]271
  Максимов Е.Д. Смотр… С. 124–125.


[Закрыть]. Регулярные губернские и уездные конференции и собрания по вопросам сельского хозяйства и экономики собирали земских и правительственных агрономов, инспекторов по мелкому кредиту, случайных правительственных чиновников или представителей земских управ, но призывы пригласить туда еще и самих земледельцев были редки и обычно сводились к отбору одного «развитого крестьянина», выступавшего в роли представителя всего «крестьянства», – все его видели, но никто никогда не слышал.

Все же землепашцы присутствовали на некоторых съездах, но зачастую их просто не желали слушать. С.В. Дикий, крестьянский делегат Съезда по мелкому кредиту, проходившего в 1912 г., недоуменно спрашивал, почему организаторы все-таки решили его пригласить. Темой дискуссии был недостаток крестьян «от сохи», которые бы демонстрировали инициативность и самодеятельность. Дикий указывал: «Как один из этих малограмотных пахарей-учредителей… я хотел бы сказать, что всюду и все говорят о том, чтобы улучшить свободный обмен знаний и мыслей о кооперации, но на деле получается другое. На Харьковском губернском съезде [по кредитной кооперации. – Я.К.] в 1910 г. ораторы ученого класса, стараясь возможно больше выяснить обстоятельства развития кооперации, отняли большую часть предоставленного съезду времени. Представители с мест, малограмотные крестьяне подают свои записки [председателю с просьбой обратиться к съезду. – Я. К.}, но так как времени остается мало, то прения обыкновенно прекращаются, и большая часть представителей с мест не успевает высказаться. Что касается настоящего съезда, то здесь еще в большей степени повторяется то же самое; не только большинство ораторов с мест остаются невыслушанными, но господин председатель стесняет крестьянских представителей, также предлагая желающим отказаться от слова». На защиту русской интеллигенции поднялся эстонский делегат А.И. Пийп, который уговаривал «господ крестьян» принять культурное руководство интеллигенции и не делать из последней «врага крестьянства»[272]272
  Председателем был А.Е. Кулыжный – теоретик кооперации, активист, который читал лекции по теории кооперации в народном университете им. Шанявского. См.: Первый Всероссийский съезд деятелей по мелкому кредиту и сельскохозяйственной кооперации в Санкт-Петербурге 11–16 марта 1912 г. Труды. СПб., 1912. С. 102, 107.


[Закрыть].

Это были не просто отдельные мнения о крестьянской некомпетентности, резко высказанные на языке агрономической науки, но целая система взглядов: она изображала невежество в виде важнейшего фактора и неизменного качества, ясно показывавшего, что крестьяне были обречены на вечную «темноту». Из всего этого следовал вывод, что судьба любого агронома состояла именно в неизменной роли управляющего делами беспомощных крестьян – он должен был выполнять функции мозга в крестьянском теле. Эта система взглядов была ярко выражена агрономом Ю. Еремеевой в ее докладе Всероссийскому сельскохозяйственному съезду, проходившему в 1913 г.: «Главное… у крестьян нет возможности понять то, чему должен научить их агроном. Они не только не подготовлены к тому, чтобы понимать жизнь природы – они даже неграмотны… Крестьяне настолько неразвиты, что не могут понять блага кооперации». Высказывания докладчика были пренебрежительными, но в них отсутствовало удивление приведенным в своей речи фактам. «Сельское хозяйство – наука, наука о природе, о жизни и только знание этой жизни дает успех, только умение рассчитывать дает возможность вести рациональное хозяйство. Но крестьяне обречены блуждать в темноте, без уменья правильно считать, без знаний вынуждены они голодать на своей богатой земле»[273]273
  Труды Первого Всероссийского сельскохозяйственного съезда в г. Киеве. Киев, 1914. Т. 2. С. 141–143.


[Закрыть].

Когда агрономия оказалась между закоснелой отсталостью и динамичным прогрессом, словно между молотом и наковальней, язык этой напряженной борьбы сразу же отразил соответствующее настроение исследователей сельского хозяйства и публицистов, идущих на бой с крестьянской отсталостью под знаменами своей науки. Семен Маслов объяснял это так: «Благодаря отсталости населения, агрономическая деятельность земств сплошь да рядом встречает упорное сопротивление в населении, недоверчиво относящемся ко всяким новшествам». С точки зрения В. Онуфриева, агрономия – это постоянная борьба, поскольку профессионал в деревне неминуемо сталкивается с сонным мужиком, который привык жить по старинке или даже просто «влюблен» в свой образ жизни: «И вдруг, никем не прошенный, является… новый человек, агроном, с новыми понятиями, новыми требованиями, новыми планами будущего. Население авансом приготовилось к оппозиции. Кто возьмет? С одной стороны – агроном, чуждый всем, один со своею наукой и верой в успех; с другой – “они”, эти темные некультурные массы, сильные своею “громадой”, своими обычаями и привычками, своими близкими связями. У него – только знания… У них – боязнь лишних расходов, исконная вражда к “барину”, быть может естественное недоверие к проповеди нового из уст какого-то “ученого” человека… и определенное стремление во что бы то ни стало “доказать” этому пришельцу из другого мира, что они, с малых лет стоящие у плуга, вовсе не хуже, не меньше знают этого “белоручки” и уж нисколько не нуждаются в его советах…»[274]274
  Онуфриев В. Условия, тормозящие нормальное развитие агрономической работы // Земский агроном. 1914. № 6/7. С. 6—16; Маслов С. Земство и его экономическая деятельность… С. 82.


[Закрыть]