Текст книги "Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914"

Автор книги: Янни Коцонис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

5. Собственность, кредит и смысл кооперативной политики в 1911–1914 гг

Итак, стали очевидны: отказ от частной собственности как основополагающего принципа государственной политики, очевидная смысловая корректировка того, что ранее называлось «землеустройством», замалчивание немалой разницы в истолковании сути реформ между земствами и правительством, а также неприкрытое использование правительственных ассигнований земскими управами на посторонние нужды. Все это означало, что многое из того, что правительство считало земельной реформой, на самом деле никак не было связано с частной собственностью или консолидацией общества. Это было отступление от той политики, которую Кривошеин четко сформулировал не далее как в январе 1910 г. – и по крайней мере один раз правительство само призналось в этом в докладе о землеустройстве, опубликованном в 1914 г. Доклад объяснял, что ГУЗиЗ вначале хотело направить весь объем средств на помощь новым единоличным хозяйствам, каждой малой экономической единице. Но «этот бесспорно правильный замысел почти нигде не получил хотя сколько-нибудь заметного осуществления. Индивидуальная помощь хуторским и отрубным владениям неизменно оставалась теоретически сознанной истиной и не продвигалась в жизнь прежде всего по той причине, что при индивидуальной помощи пришлось бы сосредоточить работу на весьма ограниченном числе хозяйств». Автор доклада отметил и серьезные оговорки со стороны земств, которые иногда соглашались работать с еще имевшимися индивидуальными хозяевами, но предпочитали общие программы для крестьянских «масс». Кроме того, земские агрономы самоустранялись от участия в проведении земельной реформы, опасаясь, что она приведет к расслоению деревни, превратит немалую часть крестьянства в изгоев и заставит опасно рисковать «доверием населения», которого агрономы с таким трудом старались добиться[215]215
  Обследование агрономической помощи в районах землеустройства // Известия ГУЗиЗ. 1914. № 4. С. 90 и далее. Курсив мой.


[Закрыть].

В докладе указывалось, что в свете данных проблем ГУЗиЗ согласилось принять «смешанные» программы, объединяющие индивидуальную и массовую агрономическую помощь. В качестве примера «массовых» мероприятий можно указать на финансирование правительством складов, элеваторов и пунктов зерноочистки, принадлежащих кооперативам. «Индивидуальный» аспект правительственной программы на самом деле представлял собою противоречие: правительство и не могло продемонстрировать, что его денежные средства направляются на поддержку индивидуальных хозяев, да и не настаивало на этом, но в программе отмечалось, что единоличники ведут более интенсивное хозяйство и больше других нуждаются в новой технике, рабочем инвентаре, агрономических приемах и соответственно в кредитах, которые распределяются через кооперативы. Следовательно, как утверждал автор доклада, от единоличников больше, чем от других групп, следовало ожидать обращения к государственным фондам. Повсюду в России основное внимание индивидуальных хозяйств уделяется производству продукции внутри самих товариществ, а местные власти направляют непосредственные усилия на организацию частных собственников в различных типах кооперативов.

Прямые свидетельства взаимоотношений между индивидуальными хозяйствами и кооперативами были сомнительны. Тот же доклад ссылался на опыт Могилевской губернии, где в сельскохозяйственных кооперативах преобладали крестьяне с подворным и отрубным землевладением, а не держатели общинных наделов[216]216
  Известия ГУЗиЗ. 1914. № 4. С. 90 и далее. Подобные статьи о кооперативах и земельной реформе см.: Известия ГУЗиЗ. 1912. № 33. С. 761–762; 1914. № 12. С. 305.


[Закрыть]. Однако читателям следовало бы учитывать высокую вероятность того, что в любых крестьянских учреждениях данной губернии индивидуальные хозяйства составят значительный процент, так как подворное владение здесь преобладало задолго до начала столыпинской земельной реформы. Другая попытка объединить индивидуализацию и кооперативное движение была связана с мелиоративными товариществами, учредить которые ГУЗиЗ предложило Государственной Думе в 1910 г. Это были товарищества для земледельцев, для которых желательные отдельные усовершенствования требовали участия в данном процессе более чем одного хозяйства (например, ирригация, дорожное строительство и незначительные земельные переделы). Чиновники утверждали, что данный вид кооперативов сможет привлечь крестьян, которые уже продемонстрировали «известную сознательность» в отношении свободы распоряжения земельной собственностью. Это означало, что крестьяне присоединятся к новым товариществам как хозяева, видящие в частной собственности достойную уважения ценность, и на этой основе уступят некоторые из своих прав коллективу. В действительности эти утверждения были лишь риторическими, поскольку предлагаемый правительством закон о мелиорации не требовал, чтобы члены такого кооператива непременно являлись частными земельными собственниками: они вполне могли быть и общинниками[217]217
  Известия ГУЗиЗ. 1910. № 49. С. 1143–1145; Каценеленбаум З.С. Мелиорация, мелиоративные товарищества и мелиоративный кредит в России. 2-е изд. М., 1914. С. 283; Никольский Б.А. Мелиоративный кредит в России // Приложение к «Вестнику финансов» за 1914 г. Закон о мелиоративных товариществах был направлен на рассмотрение Государственной Думы в 1914 г., но был отложен в связи с началом Первой мировой войны.


[Закрыть].

Возможно, наиболее символичным проявлением отхода от установки на индивидуализацию стало финансирование коллективного сельского хозяйства. В 1910 г. Комитет по землеустроительным делам одобрил положения, по которым товарищества могли покупать землю, используя для этого государственные ссуды, а их члены – обрабатывать эту землю, совместно используя имеющийся рабочий инвентарь[218]218
  Известия ГУЗиЗ. 1910. № 6. С. 140–141; Известия Земского отдела. 1910. № 4. С. 162–163.


[Закрыть]. Вместо того чтобы дробить землю на мелкие участки, как это обычно делали крестьяне Европейской России, инициаторы новых форм хозяйствования планировали сформировать «семейно-трудовые группы», чтобы «вести хозяйство коллективным трудом нескольких дворов». Эта «коллективная обработка земли» позволяла крестьянам возделывать крупные земельные участки, что было более рационально и эффективно. Когда местный агрономический персонал поднял этот вопрос на своих съездах и собраниях, а также в специализированных журналах, коллективное хозяйствование стало изображаться в качестве реальной альтернативы индивидуализации и частной собственности[219]219
  Кооперативы на Кавказе // Известия ГУЗиЗ. 1911. № 8. С. 220–221. К. Мацузато (в своей статье «Столыпинская реформа», с. 39) предполагает, что данный поворот к коллективному землепользованию был еще одним успехом столыпинской «агротехнической революции», но источники, на которые он ссылается, исходят от агрономов, которые недвусмысленно утверждали, что эти эксперименты должны были стать альтернативой реформам Столыпина.


[Закрыть].

Таким образом, кооперативы стали главной составляющей аграрной политики в период после 1910 г. В сущности, любое правительственное учреждение, которое занималось делами крестьянского хозяйства, использовало их в качестве посредников и охотно финансировало; в результате все виды кооперативных учреждений стали чаще и чаще упоминаться в официальной периодической и монографической литературе. Совсем не случайно значительный рост кооперативного движения произошел именно после 1910 г.: он последовал за существенным притоком финансирования от ГУЗиЗ, Министерства финансов и земств. Как указывалось в отчете ГУЗиЗ, 1911 год стоит особняком «в истории наших сельскохозяйственных товариществ»: почти половина из существовавших в январе 1912 г. на территории Европейской России кооперативов появились в течение предыдущего года (229 из 512), а из 1361 действовавших в январе 1914 г. почти 80 % было основано в период с 1910 г. Еще 1800 артелей было основано в Западной Сибири к 1914 г., причем большинство из них постоянно получали ссуды от государства и контролировались государственными инструкторами[220]220
  Калантар А.А. Развитие кооперативного молочного хозяйства в России // Ежегодник ГУЗиЗ по Департаменту Земледелия за 1909 г. С. 555–573; Сласт-ников С.И. Мелиоративный кредит… С. 668–703; Кооперация на Всероссийской выставке… Ч. 1. С. 5; Известия ГУЗиЗ. 1912. № 35. С. 831–833; Известия ГУЗиЗ. 1914. № 1. С. 4.


[Закрыть].

Министерство финансов увеличило финансирование кредитных кооперативов с 1910 г. Общая сумма ссудных капиталов, направленных через Государственный банк кооперативам, составила 21 млн. руб. в 1909 г. и 150 млн. руб. в 1914 г.[221]221
  Вестник финансов. 1909. № 28. С. 59. По закону 21 июня 1910 г. Государственные сберегательные кассы ежегодно переводили Управлению по делам мелкого кредита 10 % от суммы всех новых вкладов при условии, что эта доля не превышала 100 млн. руб.; остальные средства обеспечивались ассигнованиями Государственного банка. Вестник финансов. 1910. № 2. С. 711; 1912. № 8. С. 330–336; 1913. № 38. С. 503–507; Известия по делам земского и городского хозяйства. 1914. № 4. С. 36; Вестник мелкого кредита. 1914. № 2. С. 68.


[Закрыть] Число товариществ за тот же период почти утроилось. В общей сложности, в январе 1910 г. существовало около 3600 кредитных товариществ, а в январе 1914 г. – уже 9500, 95 % из которых успели получить ссуды от Государственного банка[222]222
  Вестник финансов. 1910. № 1. С. 15–16; № 2. С. 71; 1912. № 8. С. 330–336; 1913. № 38. С. 503–507; Известия по делам земского и городского хозяйства. 1914. № 4. С. 36.


[Закрыть]. (Зато рост числа ссудо-сберегательных товариществ, которые не получали государственных займов, был сравнительно малозаметен.) Министерство финансов также увеличило выплаты земствам, чтобы помочь им курировать и финансировать кредитные кооперативы через земские кассы. Из 232 губернских и уездных земских касс, существовавших к концу 1914 г., 2/3 были открыты за период с 1911 г., и все они получили субсидии Государственного банка на общую сумму более 14 млн. руб. Те земства, которые не открывали касс, чаще всего финансировали кооперативы непосредственно через земские управы[223]223
  Вестник финансов. 1910. № 2. С. 71; № 2. С. 71; 1912. № 8. С. 330–336;
  1913. № 38. С. 503–507; Известия по делам земского и городского хозяйства.
  1914. № 4. С. 36.


[Закрыть].

Однако простой рост числа кооперативов и сумм их кредитования не означал ничего особенного для современников; гораздо важнее было то, для каких целей эти организации были предназначены и какую концепцию социально-экономической организации они собой представляли. Реформаторы призывали к широкому использованию ипотечного кредитования в кооперативах с целью воплотить в жизнь новое понимание крестьянства как потенциально зрелой части общества, способной вскоре присоединиться к не-крестьянам в виде группы собственников. Но к 1910 г. правительство и земства уже финансировали систему, для которой вопрос о собственности был иррелевантен. Проще говоря, залог недвижимости в существовавших кооперативах любого типа был незаконен. Каждый раз, когда одна часть правительства издавала какие-либо положения, содержащие хотя бы намек на разрешение залога крестьянских земель, другая часть кабинета во главе с Министерством финансов, не привлекая излишнего внимания к данным законоположениям, выпускала особые правила, которые их отменяли. Так произошло и в 1906 г., когда Указ от 15 ноября о залоге надельных земель был тут же снабжен правилами от 29 ноября и 11 декабря того же года, запрещавшими кооперативам закладывать какую бы то ни было крестьянскую землю. Когда Государственная Дума в июле 1912 г. приняла закон, который вроде бы допускал определенную возможность залога таких земель, Министерство финансов тут же недвусмысленно исключило из залога все имущество, составлявшее «необходимую» принадлежность крестьянского хозяйства. Сюда входили надельная земля (будь то выделенная или общинная), весь инвентарь, необходимый для производства и существования, а также большая часть вненадельных земель[224]224
  См.: Сборник по мелкому кредиту… Сост. С.В. Бородаевский. С. 292–297.


[Закрыть]. У реформаторов было достаточно аргументов в пользу взаимосвязи между земельной реформой и деятельностью кооперативов. Однако итог дебатов 1906–1910 гг. не позволял ни правительству, ни любому другому организатору кооперативов требовать залога недвижимости для крестьян[225]225
  Пример трактовки кредитных кооперативов как составной части столыпинских реформ и доказательства их успеха (независимо от того, как автор оценивает эти реформы вообще) см.: Першин П.Н. Аграрная революция в России… Т. 1. С. 134–171; Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа… С. 445–450; Мацузато К. Столыпинская реформа… С. 39; Tokmakoff G. The Stolypin Agrarian Reform… P. 130; Давыдов А.Ю. Свободная кооперация… С. 30.


[Закрыть]. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, в 1915 г. Сенат, высшая судебная инстанция империи после царя, подтвердил принцип неотчуждаемости крестьянских земель для всех без исключения кредитных учреждений[226]226
  РГИА. Ф. 582. Оп. 5. Д. 32. Все это увенчалось решением Сената от 1915 г.


[Закрыть].

Подобный исход спора означал, что правительство усиленно вкладывало деньги в концепцию финансово-экономической организации, которая в самих своих основах осталась переформированной. То же самое можно сказать и о другой значительной кредитной операции с участием крестьян, а именно о продаже земли через Крестьянский банк. Реформаторы с 1906 г. утверждали, что количественный рост крестьянского землевладения – не выход из положения; корень проблемы состоял в том, смогут ли крестьяне владеть землей на правах частной собственности и рисковать ею в закладных операциях со всеми вытекающими отсюда социальными и политическими последствиями. Крестьянский банк за период 1906–1915 гг. осуществил продажу земли на общую сумму около 1 млрд, руб., но эта недвижимость не могла быть использована ни в каких иных кредитных операциях. Множество инструкций приводили к тому, что даже Крестьянскому банку было чрезвычайно затруднительно возвращать просроченные ссуды или конфисковывать заложенное имущество у должников. Случаи аукционных распродаж Крестьянским банком десятков тысяч крестьянских земельных участков за долги предавались широкой огласке; однако за ними как ни в чем не бывало следовали оповещения о том, что лишь несколько сотен распродаж было доведено до логического конца: во всех остальных случаях крестьянам и представителям администрации удавалось прибегнуть к различным патерналистским механизмам, позволявшим несостоятельному должнику удержать за собой землю[227]227
  Из 16 тыс. участков земли, заявленных к продаже на весеннем аукционе 1913 г., всего 340 были действительно проданы, а из 21 тыс. участков, заявленных осенью 1913 г., было продано лишь 849, см.; Агрономический журнал.
  1914. № 2. С. 149. О юридических препятствиях для конфискации любых крестьянских земель любыми учреждениями, включая кооперативы и даже Крестьянский банк, см.: РГИА. Ф. 582. Оп. 5. Д. 32. По наблюдению О. Крисп, в период до 1905 г. крестьяне редко объявлялись банкротами за долги перед Крестьянским банком. Было бы интересно разобраться, почему так происходило – ведь угроза конфискации какого-либо имущества все равно была минимальной. Одна из причин, по крайней мере для последующего периода, заключалась в том, что регистрация невыплаты как банкротства была маловероятна, а потому неплательщик и не попадал в банковские отчеты. См.: Crisp О. Peasant Land Tenure… Р. 58–59.


[Закрыть].

Что касается залога любых участков земли, находящихся в собственности крестьян, для получения ссуд на нужды мелиорации (что разрешалось Указом от 16 ноября 1906 г. и в законе, принятом III Думой в июле 1912 г.), то только правительство посредством Крестьянского банка могло практиковать подобные меры. Подобные операции с недвижимостью составляли до 4 % совокупной стоимости всех операций Крестьянского банка; ссуды, выданные под залог надельных земель, сами по себе составляли всего 1 % от всех ссуд, выданных с 1906 по 1915 г. (примерно 11 млн. руб.). Большинство из них досталось крестьянам-переселенцам, направлявшимся в Сибирь или Среднюю Азию, а не тем, что оставались в Европейской России[228]228
  Ссуды на мелиорацию in situ по пункту 3 параграфа 7 закона от 15 ноября 1906 г. выдавались очень редко. РГИА. Ф. 592. Оп. 44. Д. 72, 104, 105. Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа… С. 325–326. Обзор некоторых публичных дебатов по поводу данного закона и его тотальную критику см.: Кауфман А. Залог надельных земель // Речь. 1912. 17 авг.; Бруцкус Б. Залог надельных земель в Крестьянском банке // Русская мысль. 1912. Кн. 33. № 6. Отд. 2. С. 4–11.


[Закрыть]. Таким образом, как надельная земля, олицетворявшая собой самую суть проблемы, так и земля, приобретенная и находящаяся в личной собственности, оставались вне кредитной системы.

В целом созданная к 1914 г. кредитная система не была способна привести крестьян к кредитному рынку и связать их с более широкой (с точки зрения занятий или владения собственностью) категорией населения. Это была закрытая система, требовавшая специфических условий для своего развития, особых земель для залога и особых правил работы. Она имела мало общего с земельной реформой, задуманной в 1906 г., – поскольку изначально предполагала неотчуждаемость крестьянского имущества как отличительную черту принадлежности к сословию, – и таким образом являлась лишь новым изданием столь отличной от реформаторского замысла политики, сложившейся до 1906 г.

6. Аграрная политика – от интеграции к обособлению

Для Столыпина и Кривошеина кооперативы, обновленное землепользование и землевладение, а также увеличение государственных расходов на эти цели складывались в своего рода прообраз интегрированной системы, которая должна была быть бессословной по своей природе. Но их оппоненты были готовы согласиться только на систему всесословную – то есть такую, где правовые различия были скорее основой, а не целью или предметом правительственной политики. В этом смысле понятие «мобилизации» обманчиво как характеристика атмосферы споров того времени вокруг аграрного вопроса, ибо мобилизация отнюдь не занимала умы многих представителей бюрократии и дворянской аристократии: они скорее стремились конкретизировать и систематизировать понятие обособленности, хотя бы и посредством новых кооперативных учреждений[229]229
  Сравни: Голеу G. The Urge to Mobilize… См. критику «загадочного» использования термина «мобилизовать» в кн.: Macey D. Freedom, Progress, and Salvation…


[Закрыть]. Реформа местного управления и самоуправления, тогда же предложенная Столыпиным, предполагала, что волостное земство будет основано не на сословности, а на принципе частной собственности. Но и она была провалена все теми же представителями бюрократии и аристократии, во множестве заседавшими в консультативных и совещательных учреждениях при правительстве. Как и в спорах о формах собственности и кооперативах, чиновники и дворяне-землевладельцы отклонили основную идею о том, что крестьяне могут справиться со своими местными делами самостоятельно и не зависеть от образованной и богатой элиты общества. Они продолжали утверждать, что дворянство не может отдать один из последних исторических символов своего престижа и власти – право управлять местными делами[230]230
  Анализ проблемы в данном контексте см. также в кн.: Wcislo F. Reforming Rural Russia…


[Закрыть]. Ни дворяне-землевладельцы, ни правительство не могли прийти к согласию по данному вопросу или проявить политическую волю и расширить сферу полномочий местных органов управления настолько, чтобы привлечь к работе крестьян – будь то политически через реформированное земство или социально-экономически посредством кооперативов. Вместо этого крестьянство стремились реорганизовывать в обособленных общинных и кооперативных учреждениях, при постоянном надзоре со стороны специально учрежденных, недосягаемых и всезнающих властей.

На финальной стадии дискуссии о земской реформе в Государственном совете в 1914 г. ее противники настаивали, что мелкая земская единица вообще не нужна, потому что ее административные функции способны выполнять и кооперативы: они позволят государству и земствам «управлять» населением без сращивания с ним. Их оппоненты возражали, что не только дворянство и чиновничество, засевшее в столицах, губернских и уездных центрах, центральных и местных судах, может управлять крестьянами в кооперативах, но и агрономы, нанятые специально для этих целей. Представитель Петербургского земства А.Д. Зиновьев утверждал, что кооперативы и представители земского «третьего элемента» «могут быть опасны, но только там, где за полным отсутствием органов для удовлетворения насущных потребностей царствует хаос». Создание волостного земства «является только поставленною в очень скромные рамки попыткою упорядочить то, что жизнь сама вводит вопреки узко отжившим формам. Нельзя отрицать того, что… уже повсеместно народились кооперативные организации… Вот где третий элемент может в отдельных случаях стать темною силою, силою опасною…». В.И. Гурко, ранее бывший товарищем министра внутренних дел, предупредил, что «чужаки», которых так боятся земства, уже контролируют местную жизнь. Возникает естественный вопрос: кто же будет контролировать кооперативы? «Да именно посторонний третий элемент… А у кого, господа, дело в руках, у того и влияние… Заметьте, господа, крайние левые партии уже поднимают иной лозунг. Они открыто говорят, что в настоящую минуту роль земства окончена, они указывают на те самые кооперации [явившиеся на смену земствам. – Я.К.]»[231]231
  Государственный Совет. Стенографический отчет (1913–1914). Сессия 9. Пг., 1914. Стлб. 2199–2200, 2269–2272.


[Закрыть].

Защищавшие эти положения были правы, утверждая, что профессиональный персонал на местах несет с собой подрывную политическую программу. Профессионалы громогласно заявляли, что их подготовка дает им компетентность, а их наниматели имеют только власть; при этом разночинное социальное происхождение предоставляет им некоторую социально-политическую легитимность, о которой другие появляющиеся в деревне не-крестьяне могут только мечтать. Но «демократизм» этих верительных грамот был несколько умерен утверждениями тех же профессионалов, что они руководствуются научными знаниями там, где крестьяне опираются лишь на опыт. Это была мощная смесь из легитимности, власти и чувства миссии, которая побуждала с новой силой заявлять свое право на крестьян, – или, говоря словами ведущего агронома-теоретика своего времени А.В. Чаянова, на «умы и души» «темной людской массы»[232]232
  Чаянов А.В. Основные идеи и методы работы общественной агрономии. М„1918. С. 101.


[Закрыть].

Глава IV
ГРАЖДАНЕ: ОТСТАЛОСТЬ И ЛЕГИТИМНОСТЬ В АГРОНОМИИ И ЭКОНОМИКЕ. 1900—1914

Разочарование, последовавшее за революцией 1905–1907 гг., вынудило новое поколение агрономов и экономистов отказаться от ряда слишком жестких антитез вроде свободы и угнетения, независимости и принуждения, демократии и диктатуры, правых и левых и обратиться наконец к достоверности и истинности «объективной науки»[233]233
  Поиск всеохватной истины в науке не был исключительной прерогативой данной группы ученых, этого исторического периода или конкретной страны. О России после 1905 г. в этом контексте см.: Hogan Н. Forging Revolution. Bloomington, 1993. Р. 65–70, 89–93, 166—74; Hutchinson J. Politics and Public Health… Ch. 3. Исторические параллели на эту тему см.: Nye R. Crime, Madness, and Politics in Modem France: The Medical Concept of National Decline. Princeton, 1984; Maier C. In Search of Stability: Explorations in Historical Political Economy. Cambridge, 1984.


[Закрыть]. В этом их поддержали многие профессионалы-практики и общественные деятели – они дружно отреклись от сектантской кружковщины интеллигенции, усердно помогавшей вырваться на свободу неистовому крестьянскому бунту, которому, согласно распространенной в литературе телесной метафоре, не хватало «мозгов». Агрономы вскоре стали активно пользоваться другими бинарными оппозициями, основанными на представлениях о линейном времени, – например, такими, как отсталость и прогресс, тьма и свет, тело и разум, массы и интеллигенция, спонтанность и сознательность[234]234
  О проблемах естественности и спонтанности общественно-политического развития после 1905 г. см.: Engelstein L. Keys to Happiness… Pt. 2.


[Закрыть]. Профессионалы решительно помещали самих себя по одну сторону подобных оппозиций, а крестьян – по другую и считали аксиомой, что крестьяне – жертвы своего собственного невежества в не меньшей степени, чем гнета социально-экономической системы, – не способны членораздельно выразить свои интересы или сами совершенно неправильно их понимают. Из этого и исходила армия кооперативных деятелей, нагрянувшая в деревню после 1905 г. Оставаясь в границах образованного общества, они создали новый образ крестьянства и, вооружившись им, вступили в борьбу с дворянами-землевладельцами и чиновничеством за право говорить о «народе», выступать от имени «народа» и для «народа». Антитеза «государство и общество» не может удовлетворительно описать процесс подобного взаимодействия, и профессионалы редко помещали себя внутрь данного противопоставления. С другой стороны, вместо того, чтобы четко очертить профессиональную автономию, направленную против государства, агрономы последовательно и постоянно требовали, чтобы государство содержало их как представителей «народа» и выразителей его чаяний[235]235
  Д. Хатчинсон (Hutchinson) делает тот же вывод относительно медицинских работников после 1905 г. во Введении и Главе 3 своей работы «Politics and Public Health…», а С. Соломон (Solomon) и тот же Хатчинсон, – в их совместно написанном Введении к книге «Health and Society in Revolutionary Russia» (Bloomington, Ind., 1990). Сравни с работой: Frieden N. Russian Physicians…, в которой рассматривается период до 1905 г. Харли Балзер снова ставит вопрос о противостоянии государства и общества и наряду с этим в другом месте предполагает, что взаимоотношения профессионала и государства были сложными и противоречивыми (См.: Russia’s Missing Middle Class: The Professions in Russian History / Ed. by H. Balzer. Armonk, New York, 1996. P. 10). Под сомнение ставилась и объяснительная схема «государство versus профессиональная автономия» применительно к Западной Европе (См.: Professions and the French State / Ed. by G.L. Geison. Philadelphia, 1984. P. 2 и далее; Goldstein J. Console and Classify: The French Psychiatric Profession in the Nineteenth Century. New York, 1987. P. 35–40).


[Закрыть]. Их вызов был брошен не государству, а правящему режиму, социальной и политической системе, которая не признавала за ними в этом государстве место влиятельных, компетентных профессионалов. Важнейшим стал вопрос о том, кто будет определять положение и представлять остальному обществу те массы, которым не хватает «сознательности», которые не могут понять сами себя в более широком контексте исторического развития и совершенно не способны представить себя составной частью социума[236]236
  О концепции революции как противостояния внутри и среди элит – «проблема выяснения, кто именно представляет интересы всего народа» – см.: Furet F. Interpreting the French Revolution. Cambridge, 1981. P. 48. [См. перевод: Фюре Ф. Постижение Французской революции. М., 1998. – Примеч. ред.]


[Закрыть].

В этой атмосфере всеобщих споров и взаимоисключающих предположений агрономы и кооператоры совместно выдвинули притязания на осуществление особого типа власти в деревне[237]237
  Под «властью» (authority) я имею в виду вопрос о легитимности данного актора внутри государства, а не понятия «власти-могущества» (power), «знания» (knowledge) и «влияния» (influence), как они используются в особом роде работ о науке и профессионалах, тесно связанных с трудами Фуко. Этот подход я нахожу в целом продуктивным, но трудноприменимым к нарративу о среднесрочных изменениях. См.: Williams Е.А. The French Revolution, Anthropological Medicine, and the Creation of Medical Authority // Re-Creating Authority in Revolutionary France / Ed. by B. Ragan, Jr., and Williams. New Brunswick, NJ, 1992. P. 80–86.


[Закрыть]. Как и самопровозглашенная «демократическая интеллигенция», они четко отделяли себя и от привилегированных сословий и от крестьян при помощи «демократических» (в современном понимании этого слова) признаков – причем определяющим было скорее недворянское социальное происхождение, чем те или иные политические убеждения или стремление отождествить себя с крестьянами. Движимые идеалами «науки» и «знания», они исключали как крестьян, так и привилегированные сословия из числа тех избранных, кто «понимает», кто может «видеть» и кто «знает». В отличие от своих начальников и нанимателей, агрономы понимали реформирование деревни как социальный, а не как узкотехнический или экономический процесс. Столыпин и сторонники земельной реформы утверждали, что частная собственность создаст систему и соответствующую среду для отбора индивидуумов определенного склада и позволит им принять активное участие в работе новой системы, но агрономы видели себя в качестве прямой профессиональной власти над «всей массой»; при этом частная собственность должна была быть либо отвергнута как мешающая их власти, либо истолкована так, чтобы усилить их влияние в деревне. Часть земского дворянства, которая не приняла программу Столыпина и его реформы, также говорила о «массе в целом». Но для них было достаточно того, чтобы «масса» оставалась отдельным сословием, со своей собственной культурой и законами, даже не помышляя о вторжении в «общество» образованной и привилегированной элиты. Агрономы, напротив, говорили о «массе в целом», которая должна твердо придерживаться тех принципов гражданственности и цивилизованности (хотя и не обязательно воплощать их в себе), какие исповедовали сами профессионалы-интеллектуалы[238]238
  В этом смысле власть агронома была едва ли сопоставима с другими представлениями о власти (воплотившимися, например, в полномочиях земских начальников в 1880-х гг.), поскольку профессионалы стремились к «реорганизации» крестьянского общества и хозяйства, а не к простому надзору над неизменным узаконенным сословием. Сравни: Yaney G. The Urge to Mobilize… P. 394–397.


[Закрыть]. В отличие от Столыпина и земского дворянства, агрономы обещали себе и всем остальным «вспахивать» прежде всего умы, а не землю; они готовились «реорганизовать» всех крестьян в новое сообщество деревни, жизнь которого будет определяться и направляться первыми и единственными гражданами сельской России – профессионалами.

Конечно, агрономы, экономисты и кооператоры были преданы делу распространения технологии, техники в деревне и вообще улучшения хозяйства и материального положения крестьянства. В этом их планы совпадали с деятельностью других вовлеченных в аграрную политику социальных групп населения, которые стремились достичь социальной стабильности посредством повышения производительности крестьянского хозяйствования и роста аграрного производства в целом[239]239
  Последнюю редакцию этой характеристики материальных изменений см.: Давыдов А.Ю. Свободная кооперация… С. 35. Мейси также утверждает, что продуктивность хозяйствования и материальные усовершенствования были и закономерно должны были стать движущей силой аграрной политики в последнее десятилетие самодержавного правления в России в кн.: Macey D. Freedom, Progress, and Salvation… P. 45.


[Закрыть]. Но большинство агрономов того периода называли свой подход к проблеме «общественной агрономией», подразумевая, что материальные изменения требуют от них прежде всего понимания и рационального изменения культуры самого общества, в недрах которого эти изменения происходят. Этот социальный подход был тем вкладом этого поколения агрономов в науку, который выдержал проверку временем. В современную аграрную экономическую теорию и социологию эти категории были перенесены посредством работ А.В. Чаянова[240]240
  Элизабет Вильямс предполагает, что революционный дух, охвативший французских медиков после Великой революции, способствовал интеграции медицинской науки в широкую социальную структуру и превращению ее во всеобъемлющую «науку о человеке». См.: Williams Е. The French Revolution, Anthropological Medicine, and the Creation of Medical Authority… P. 80.


[Закрыть]. Собственно, агрономия не была для общественных агрономов самоценным предметом изучения в качестве науки для науки. Основным для этих профессионалов был вопрос о том, как использовать знания и технические усовершенствования для преображения народа, который не в состоянии (как они были уверены) даже задуматься о собственной трансформации. По этим причинам нейтральная задача распространения технических усовершенствований превратилась в анализ и подробное комментирование состояния всего крестьянского общества и культуры; это, в свою очередь, породило новые концепции социального управления, а также новые характерные черты власти. Когда агрономы писали о «реорганизации крестьянского хозяйства», о составлении «организационного плана трудового хозяйства» или о воздействии на «мысли и душу отсталого крестьянина», они имели в виду следующее: кооперативы будут осуществлять реорганизацию обособленного крестьянского сословия под флагами «прогресса» и «науки», но управлять этим процессом должны исключительно профессиональные агрономы.

Действительно, именно в связке сословности и гражданственности мы можем начать рассматривать конфликты и противоречия в призвании профессионалов, которые возникли в период последнего кризиса Российской империи. Гражданственность была той динамической схемой действий, которая позволяла агрономам бросить вызов своим начальникам, монопольно завладевшим политической властью на местах и в правительстве, и показать, что знание и научное понимание русской деревни может успешно противостоять праву рождения и закоснелой традиции. Однако в их заявлениях была и определенная двусмысленность: можно ли было идею гражданственности внедрить в головы населения при отсутствии у крестьян «знаний» и «научного понимания», но при наличии укоренившегося мнения о материализованной, неизменной и чуть ли не сущностной «отсталости» крестьянства? Частичное объяснение данного противоречия лежит в правовом контексте сословности, который ограничивает возможности взаимодействия между юридически обособленными группами населения и особенно тщательно обособленными крестьянами[241]241
  Одно из самых последних и четко изложенных обоснований данного тезиса см.: Engelstein L. Combined Underdevelopment: Discipline and the Law in Imperial and Soviet Russia //American Historical Review. Vol. 98. № 2. 1993. [Cm. перевод: Энгелыитейн Л. «Комбинированная» неразвитость: дисциплина и право в царской и советской России // Новое литературное обозрение. 2001. № 49. С. 31–49. – Примеч. ред.]


[Закрыть]. Но воображение профессионалов не было ограничено сословиями и кастами: они были деятельными мыслителями и могли с успехом приспособить к своим нуждам то, что видели или хотели увидеть. Отсюда напрашивается закономерный вывод, что профессионалы закрепили идею кастовости в своем научном понимании крестьянства, найдя в сословности такие культурные и научные аспекты, которые были способны пережить любые институциональные изменения[242]242
  В своей статье «The Estate (Soslovie) Paradigm in Russian History» Грегори Фриз предполагает, что сословия имели и культурное обоснование в обществе и государстве.


[Закрыть]. Гражданственность, которую якобы олицетворяли только сами агрономы, могла возникнуть скорее как новая форма обособленности, а не как динамичная основа для объединения; более того, она помогала создать представление о такой системе мер, которая будет использовать крестьян как объекты воздействия, а не как участников процесса собственной трансформации.

Этим объясняется особое значение еще одного устойчивого вклада, который внесла эта школа в изучение крестьянства, – концепции «крестьянства как специфической категории» общества и экономики, как особого слоя населения, невосприимчивого к «законам» и «рациональным» подходам, обычно применяемым к другим общественным категориям и группам. Такой исходный тезис вполне сочетался с традициями сословной системы. До 1905 г. среди образованных слоев русского общества был распространен категорический антикапитализм, однако отрицательное отношение к капитализму и сходным типам экономических систем со временем смягчилось, и в некоторых случаях он даже стал считаться приемлемым для развития городов и промышленности. Но тот же строй сразу же резко отвергался, как только он появлялся в деревне, в практике самих крестьян, поскольку они считались не готовыми нести обязательства и принимать на себя риски, свойственные этой социально-экономической системе[243]243
  Основной постулат «организационно-производственного направления» (о том, что крестьянство – это «особая категория общества и истории») являлся постоянным тезисом бесчисленных исследований о крестьянстве 1970– 1980-х гг. Наиболее влиятельным в этой связи было первое переосмысление наследия Чаянова в историческом и социологическом контексте (См.: Shanin Т. The Awkward Class… и в более общем плане: Peasants and Peasant Societies / Ed. by T. Shanin. London, 1987, включая работу: Kerblay В. Chaianov and the Theory of Peasant Economies…) Тот же тезис о крестьянской специфичности был снова внедрен в российскую историографию в конце 1980-х гг. См.: Кабанов В.В. Александр Васильевич Чаянов // Вопросы истории. 1988. № 6. С. 146–167; А.В. Чаянов и его теория семейного крестьянского хозяйства // Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. М., 1989; Никонов А.А. Научное наследие А.В. Чаянова и современность // Чаянов А.В. Избранные произведения. М., 1989; и Введение В.П. Данилова к книге Чаянова «Основные идеи и формы организации сельскохозяйственной кооперации» (М., 1992).


[Закрыть].

Нести идею перемен в массы – обычная задача для образованной элиты любой страны. Профессионалы чуть ли не всех стран Европы, Азии и обеих Америк в рассматриваемый период активно распространяли разумные экономические и технические новшества, причем одновременно они предполагали проводить социальное переустройство посредством огромного числа учреждений и успевали обсуждать условия предстоящих изменений с обширными группами населения. Нередко профессионалы-практики полностью пересматривали свои первоначальные взгляды и намерения в процессе прямого общения с другими социальными группами, усердно пытаясь перевести свое кредо на «язык» последних[244]244
  Этот процесс негоциаций между слоями общества исследован под рубрикой господства и подчинения в: Malon F. Peasant and Nation… (Введение); Gluck C. Japan’s Modem Myths: Ideology in the Late Meiji Period. Princeton, 1985. Пример менее скептического отношения к идее «цивилизаторской миссии» см. в кн.: Weber Е. Peasants into Frenchmen… Р. 486–487.


[Закрыть]. Но в случае с Россией той эпохи поражает именно отсутствие подобного рода обсуждений и компромиссов – считалось заранее доказанным, что крестьяне не способны сами формулировать свои интересы, и это мешало признать легитимность любого их действия. Элита русского общества была далека от того, чтобы использовать кооперативы для вовлечения или мобилизации крестьян в формирование той общей картины будущего, в котором те могли бы участвовать как активные действующие лица на вполне законных основаниях. Вместо этого кооперативы предстали в виде средства в очередной раз реорганизовать крестьянское общество, только теперь – посредством авторитета профессионалов[245]245
  Сравни: Yaney G. The Urge to Mobilize… См. также: Lih L. Bread and Authority in Russia. 1914–1921. Berkeley, 1990. Это первая попытка рассмотреть императорскую и советскую Россию как аналитическое целое, где механизм «добровольного поступления на службу» использовался с целью связать сельских экономистов с чиновничеством. Стремление изучить политические аспекты «аграрного вопроса» в работах Чаянова наблюдается в кн.: Roseberry W. Beyond the Agrarian Question in Latin America // Confronting Historical Paradigms: Peasants, Labor, and the Capitalist World System in Africa and Latin America / Ed. by C. Frederick и др. Madison, Wisconsin, 1993. P. 334–340.


[Закрыть].