Текст книги "Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914"

Автор книги: Янни Коцонис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Глава II
«НАРОДНОЕ ХОЗЯЙСТВО»: ТРУДОВОЕ КРЕСТЬЯНСТВО И РЫНОК БЕЗ КАПИТАЛИСТОВ
1895–1904

В 1880-х и начале 1890-х гг. усилия правительственной политики были направлены на то, чтобы укрепить общинные учреждения и систему сословной изоляции с целью защитить крестьян от нежелательного воздействия новых экономических факторов и от якобы опасного влияния представителей других сословий. Конечной целью этих мер была социальная стабильность, но с начала 1890-х гг. уверенность в данном подходе стала таять. Причиной тому были неурожаи и последовавший за ними голод, последствия которого властям не удалось скрыть, осознание нарастающего обнищания крестьянства, а также возникшая на рубеже веков угроза крестьянских восстаний в ближайшем будущем[97]97
  Я касаюсь прежде всего понимания бедности и экономического кризиса, которые и повлияли на процесс принятия решений, а не того факта, переживало ли в действительности крестьянство экономический кризис. Обзор литературы по этому последнему вопросу см.: Wheatcroft S. Crises and Condition of the Peasantry in Late Imperial Russia // Peasant Economy, Culture, and Politics of European Russia, 1800–1921 I Ed. by E. Kingston-Mann and T. Mixter. Princeton, 1991.


[Закрыть]. В таких условиях группа бюрократов нового типа, сконцентрировавшаяся в Министерстве финансов, стала доказывать, что экономические перемены вполне естественны и необходимы и что крестьяне должны быть вовлечены в единую экономическую систему посредством контролируемого государством мелкого кредита и разумных механизмов организации торговли. Подобные концепции предполагали расширение контактов между сословиями, и правительственные чиновники вновь оживили совсем было угасшую дискуссию о кооперативах как о всесословных по своей структуре учреждениях. Их размышления увенчались Положением об учреждениях мелкого кредита 1904 г. и началом нового этапа государственной поддержки сельскохозяйственных артелей.

В основе этого нового подхода была столь же новая концепция экономики как единого органического целого, которую лишь немногие государственные деятели того времени выражали с той же ясностью, что и С.Ю. Витте, министр финансов Российской империи с 1892 по 1903 г. Витте пришел в министерство, имея за плечами немалый опыт государственной службы и управления железными дорогами; вместе с ним там появилась и новая группа технически грамотных подчиненных, с помощью которых новый министр смог использовать железнодорожное строительство в качестве «локомотива» инспирированной государством экономической интеграции. Он не уставал настойчиво утверждать, что железные дороги мобилизуют капитал, связывают между собой регионы страны, стимулируют спрос на промышленные товары, увеличивают экономическую специализацию и способствуют развитию взаимозависимости различных экономических и административных районов империи. Витте рассматривал хозяйственную политику не в виде серии отдельных проблем управления разными секторами экономики или государственного бюджета, а стремился выработать к ней интегрированный подход как к комплексной системе, части которой должны быть при этом «взаимозависимы» и «органически» связаны[98]98
  О «системе Витте» и железных дорогах как «ведущем секторе» (по терминологии Ростоу) российской индустриализации см.: Von Laue Т. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York, 1969 (особенно Ch. 3). По поводу сотрудников, которых Витте взял на работу в правительство из железнодорожных компаний, я основываюсь на исследовании Фрэнка Вчисло (Wcislo), который любезно поделился со мной его результатами. О системе важнейших представлений и образов, характерных для Витте до 1892 г., см.: Витте С.Ю. Национальная экономия и Фридрих Лист. Киев, 1889. С. 11, 14, 16 и далее. Более ранние описания будущего «российской экономики» с точки зрения Витте см.: Витте С.Ю. Принципы железнодорожных тарифов по перевозке грузов. 3-е изд. СПб., 1910. С. 107–132. Данное описание впервые появилось во 2-м издании этой книги 1884 г.


[Закрыть].

Витте использовал те же «органические» фигуры речи для описания будущей российской внутренней политики, и в этом смысле экономика служила ему метафорой социального мира и механизмом для достижения единства общества. В системе управления, в которой основным организующим элементом все еще оставалось юридически обособленное сословие, и в империи, где этническое, религиозное и языковое многообразие препятствовало восприятию государства как этнонациональной конструкции, экономика была, вероятно, единственным средством, позволяющим управлять Россией как единым народом или хотя бы представлять таковым. С этим и было связано появление и быстрое распространение в 1890-х гг. термина «народное хозяйство», отличного от ряда более распространенных понятий: политическая экономия, государственное хозяйство, национальная экономика и др.[99]99
  Термин «народное хозяйство» использовался и в прежние десятилетия – в основном народниками, стремившимися отделить его от понятий частной собственности и предпринимательства. Свое более привычное и устоявшееся значение он обрел позже, примерно в 1900 г., когда научный журнал «Народное хозяйство» стал публиковать работы, которые впервые пытались обратиться к экономике как к единому целому, а также смело утверждали, что экономика может рассматриваться как единое целое, а не как обособленные сферы экономической политики. В 1907 г. Министерство финансов впервые выпустило свой ежегодник под названием «Народное хозяйство» по вопросам государственной экономики в целом, политической экономии и проблемам отдельных секторов экономики, хотя ни одна из публикаций не касалась всех этих тем вместе. Первая попытка написать всестороннюю экономическую историю России появилась не ранее чем в 1911 г., когда М.В. Довнар-Запольский написал историю «народного хозяйства», – впрочем, как раз сельского хозяйства он не касался (Довнар-Запольский М.В. История русского народного хозяйства. Киев, 1911). И только лишь в 1925 г. И.М. Кулишер задал риторический вопрос, пришло ли, наконец, время написать полную историю российской экономики (Кулишер И.М. История русского народного хозяйства. М., 1925. С. 3–4). С 1917 г. данный термин стал общеупотребительным.


[Закрыть] Витте вывел данный термин из немецкого Volkswirtschaft, в частности из работ экономиста Фридриха Листа, о ком он написал обширное эссе в конце 1880-х гг.; опосредованно на него влияли также работы таких экономистов, как Карл Генрих Рау, который распространял указанный термин среди читающей публики Германии уже с 1820-х гг.[100]100
  Витте С.Ю. Национальная экономия… С. 17–29. О Листе и Рау в контексте европейской экономической мысли см.: Burkhardt J. ‘Wirtschaft’ // Geschichtliche Grundbegriffe: Historisches Lexikon der zurpolitisch-sozialen Sprache in Deutschland / Ed. by O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1992. Vol. 7. P. 581–587.


[Закрыть]

Факт очевидного интеллектуального заимствования зарубежных концепций в работах Витте широко известен[101]101
  Von Laue Т. Sergei Witte… Ch. 2.


[Закрыть], и наиболее интересен здесь процесс трансформации, которую испытывали некоторые термины и идеи, при перемещении из одной культуры в другую. Лист и Рау были либеральными экономистами, которые использовали термин Volkswirtschaft как наилучший для описания некоей органической целостности, в отношении которой государство не имеет никаких преимущественных прав, а также для того, чтобы постулировать, что немецкая экономика и немецкий Volk могут существовать, невзирая на отсутствие единого и управляющего всем Германского государства. Это была лишь часть европейского течения, стремившегося отойти от восприятия «экономики» как сферы ведения государства, в то время как обсуждаемый термин уже утерял свою укорененность в древних понятиях «домохозяйство» (от греческого oikos) и «управление» (nomos) с их коннотациями патриархальной ответственности[102]102
  О термине Volkswirtschaft в XIX в. и об истоках понятия «okonomie» в слове «oikos» см.: Burkhardt J. ‘Wirtschaft’… Р. 581–587; Tribe К. Governing Economy: The Reformation of German Economic Discourse, 1750–1840. Cambridge, 1988. Ch. 9; Tribe K. Strategies of Economic Order: German Economic Discourse, 1750–1950. Cambridge, 1995. Ch. 3.


[Закрыть]. Витте и сотрудники его министерства, будущие архитекторы гарантированной государством индустриализации, всего этого под данным термином не подразумевали. Немецкие источники Витте оправдывали создание единого немецкого государства тем, что уже существует немецкий Volk и единая немецкая экономика. Витте же воспользовался их опытом, чтобы применить обратный порядок аргументации – необходимость объединения русской экономики и русской политики доказывается у него самим существованием единого Русского государства[103]103
  О германском объединении и российской экономической интеграции см.: Витте С.Ю. Конспект лекций о народном и государственном хозяйстве, читанных его императорскому высочеству великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг. СПб., 1912 (особенно С. 198–200); Витте С.Ю. Принципы… С. 107–132; предисловие к кн.: Витте С.Ю. По поводу национализма: Национальная экономия и Фридрих Лист. СПб., 1912. Об использовании данного термина среди финансовой бюрократии в начале 1890-х гг. в более общем контексте см.: Шепелев Л.Е. Царизм и буржуазия во второй половине XIX века. М., 1981. С. 204–213.


[Закрыть]. В данном случае Витте использовал термин «народное хозяйство», чтобы особо подчеркнуть тот факт, что народы формируют экономику, но он по-прежнему полагал, что народам Российской империи придает единую форму государство – «всегда величественное нравственное учреждение для воспитания человеческого рода» (Витте не случайно применил это определение известного немецкого экономиста Г. Шмоллера)[104]104
  Витте С.Ю. Принципы… С. 113.


[Закрыть].

Другими словами, Россия в немалой степени стала частью сдвига в паневропейской экономической мысли от концепции правительства и экономики, сводящейся к управлению отраслями, перемещением товаров и территориями (а посредством этого и людьми), к новому представлению, согласно которому правительство управляет прежде всего народом, который и составляет экономику[105]105
  Tribe К. Governing Economy… См. побуждающее к размышлениям эссе на эту тему: Foucault М. ‘Governmentality’ // The Foucault Effect: Studies in Governmentality / Ed. by G. Burchell, C. Gordon, P. Miller. Chicago, 1991.


[Закрыть]. Но в Западной Европе употребление понятия «государство» все больше подразумевало существование определенной «нации» (чем и легитимизировалось государство), тогда как в России очень немногие признавали, что русская нация реально существует. Ее место занимало именно государство – единственная легитимная сила, способная объединять и управлять разнородным населением, разделенным сословными перегородками и множеством культурных различий. Таким образом, Витте воспользовался удобным случаем и описал «нацию» как неэтническую и вообще неделимую сущность (образцом национальной терпимости для него, как это ни странно, был Бисмарк), которой только государство и его законы могут придать единство. В серии лекций, прочитанных Великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг., он утверждал, что все народы империи связаны воедино всеобщими экономическими инициативами и обязательствами государства. В 1884 г. Витте предполагал, что уж если на огромных пространствах империи существует природный «русский характер», уходящий корнями в православную «веру», «самоотверженность» и «смирение», то в этих условиях только государство может и должно объединить и мобилизовать ресурсы и население империи[106]106
  По поводу ссылок на Бисмарка и национализм см.: Витте С.Ю. По поводу национализма… С. 3–4, 19. О государстве как о главном объединителе народов см.: Витте С.Ю. Конспект лекций о государственном хозяйстве, читанных его императорскому высочеству великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг. СПб., 1914. О немецком и русском характерах см.: Витте С.Ю. Принципы… С. 124, 127–132.


[Закрыть].

Интересно рассмотреть в качестве антитезы попытку П.Б. Струве в статье для «Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона» в 1897 г. определить «народное хозяйство» словами, явно не имеющими отношения к статистике[107]107
  Статья «Народное хозяйство» // Энциклопедический словарь / Изд. Брокгауз и Эфрон. СПб., 1897. Т. 40а. С. 590–591.


[Закрыть]. Струве был одним из выдающихся русских экономистов и к тому же легальным марксистом, вскоре перешедшим в либеральный лагерь в качестве основателя «Союза освобождения», бросившего вызов самодержавию накануне революции 1905 г. В этой статье он советовал своим читателям игнорировать авторитетный смысл, присущий понятию «хозяйство», каковой они могли по привычке связать с понятиями «домохозяйство», «хозяин» и глаголом, обозначающим раздачу приказаний и практику управления («хозяйничать»), Струве настаивал, что данный термин должен подразумевать «отсутствие субъекта» и обозначать «сумму общественных отношений», выраженных в производстве и рыночном товарообмене. В значении этого термина также должно было присутствовать поменьше «единой воли», воплощенной в государстве: «народному хозяйству» следовало регулироваться, а не управляться государством.

Струве защищал свою точку зрения в спорах со многими современниками, которые вполне допускали, что экономика может существовать лишь как одна из функций государства. Среди его оппонентов были и представители Министерства финансов, которые наделяли «народное хозяйство» особым смыслом посредством включения в него специфических действующих лиц, занятий и общественных групп, а также предлагали различные способы государственного вмешательства в экономику для достижения конкретных социальных целей. Ибо в концепции экономики, которая отдает приоритет населению (чья деятельность и составляет эту экономику), хозяйственная политика также сконцентрирована в основном на населении. В данном контексте кооперативы выступали не просто как учреждения по увеличению продуктивности и эффективности производства, но как альтернативная форма сообщества (community), готовая соперничать с существующими общинными и государственными порядками и обычаями. Кроме того, они должны были служить механизмом социальной реорганизации, призванным осуществить четкую рациональную концепцию социальной и экономической интеграции. Чиновники из Министерства финансов основывались на выводах кооперативных деятелей предыдущих десятилетий о том, что проблема заключалась в самих крестьянах. Кооператоры утверждали: рынок в России развит весьма слабо именно потому, что его формируют крестьяне, а они слишком изолированы и невежественны, чтобы действовать разумно, уязвимы для виктимизации и полностью подчинены представителям хищнической деревенской элиты; этих последних государство и должно удалить из реорганизуемого крестьянства. В публичных и официальных дискуссиях кооперативы вскоре снова стали фигурировать – но уже отнюдь не как школы «самопомощи» и «самодеятельности», ибо упомянутые бюрократы полагали, что в этом случае крестьяне не смогут должным образом управлять этими учреждениями или снова легко подчинятся эксплуататорскому меньшинству. Вместо этого кооперативы должны были использоваться как основной индикатор для безошибочного определения, кто есть настоящий крестьянин, и отделения такового от других. Эти «другие» хотя нередко и являлись полноправными членами крестьянского сословия, но обозначались теперь как «непроизводительные», «нетрудовые» элементы или «эксплуататоры», то есть в любом случае как чуждые крестьянству типы.

Этому интеллектуальному процессу предстояло вскоре найти свое завершение в деятельности «третьего элемента» земств и других профессионалов-практиков, работавших в деревне в первое десятилетие после 1905 г. Они стремились демонтировать крестьянство как юридическое сословие; дать новое определение крестьян как работников, находящихся под защитой государства, управляемых государством и образованным обществом; дискредитировать некоторых представителей крестьянского сословия как носителей вируса дикого капитализма и жестокой эксплуатации. Представителей местной экономической элиты бюрократия предлагала заменить благодетельным, рациональным государством, представленным компетентными профессионалами. С течением времени в результате этих процессов кооперативы стали в юридическом и институциональном смысле демонстрацией происходившего в деревне разделения функций между мыслящим управляющим (некрестьянином, интеллигентом) и рядовым работником (крестьянином).

С этого момента на изложенных выше основаниях правительство напрямую связало себя с кооперативами и призвало земства снова поддержать общегосударственное усилие, подкрепив его материальными ресурсами и руководящими установками (чего так недоставало с 1880-х гг.), и, таким образом, создать институциональную структуру для массового кооперативного движения, возникшего уже после 1905 г. Инициатива переговоров с земствами, предпринятая Витте, означала отход от взаимного отчуждения 1890-х гг., когда либеральные земские деятели и бюрократы из центра сошлись в жестком споре по поводу властных полномочий и легитимности друг друга. Многие историки именно этот период считают началом сближения между «государством и обществом», а также между различными ветвями власти, которое достигнет высшей точки после 1907 г. Эти отношения были основаны на прагматическом компромиссе, призванном обойти противоречия в законодательстве и институциональные антагонизмы[108]108
  О причинах и последствиях конфликтов между земствами и правительством до 1905 г. см.: Manning R. Crisis of the Old Order… Ch. 1 и Becker S. Nobility and Privilege in Late-Imperial Russia. DeKalb, Ill., 1985. [См. перевод: Беккер С. Миф о русском дворянстве. Дворянство и привилегии последнего периода императорской России. М., 2004. – Примеч. ред.] О реформаторских предложениях Витте по поводу «общества» см.: Wcislo F. Reforming Rural Russia… Ch. 4. Об интерпретации этих предложений в духе прагматизма см.: Macey D. Government and Peasant… Chs 2 и 4. О кооперативах как выразителях этого прагматизма и согласованности действий правительства и общества см.: Baker (Petersen) A. Community and Growth… P. 159–160; Корелин А.П. Мелкий крестьянский кредит… С. 67–69.


[Закрыть]. Но сближение это было основано не просто на обоюдном игнорировании различий в позициях сторон, но и на общей их уверенности в том, что крестьяне не в состоянии сами справляться со своими проблемами; новые отношения основывались на предположении, что крестьяне нуждаются в едином внешнем управлении и действительном перестроении крестьянского общества. Поэтому, требуя всемерного устроения всесословных учреждений, эти бюрократы не только не отрицали крестьянскую обособленность, но еще и укрепили ее, вновь подтвердив уникальность крестьянской социально-экономической организации и предложив особые формы внешнего управления ею. Одной из ключевых проблем данного подхода, так и не решенных с 1860-х гг., было право собственности.

1. Собственность и создание трудового крестьянства

Голод и последовавшая за ним холерная эпидемия 1891–1892 гг. усилили среди государственных и общественных деятелей ощущение, что наделение крестьян землей в 1861 г. никак не помогло тем подготовиться к свободному участию в современных экономических отношениях. Никто вовремя не смог заметить симптомы того, что впоследствии получило название «аграрный кризис», а именно: осознать масштабы земельного голода и перенаселения, обнаружить застой в техническом развитии, культурную и юридическую изоляцию крестьянства в сословной системе, которая отсекала от него любую помощь со стороны некрестьян. Витте, однако, ограничил пределы правительственных финансовых обязательств в аграрной политике, утверждая, что любые конкретные вложения в сельское хозяйство дадут слишком малую отдачу (по причине мирового падения цен на аграрную продукцию, которое началось в 1870-х гг. и достигло максимума в начале 1890-х гг.). Он настаивал, что стимулируемая правительством индустриализация является наиболее эффективным решением экономических проблем России, так как промышленность, по определению, создает больше богатств, чем сельское хозяйство (и к тому же гораздо быстрее), а также формирует надежную доходную базу для государственного бюджета. В ответ на резкие возражения критиков этой политики из правительственных и общественных кругов, указывавших, что промышленность и транспорт возводятся на костях крестьян и за счет сельского хозяйства, Витте заявил, что его программа непосредственно помогает крестьянам, предоставляя им новые сферы деятельности для приложения труда и косвенно содействуя развитию сельского хозяйства через сеть железных дорог, которые облегчают производителям сельхозпродукции путь к рынкам сбыта[109]109
  По поводу дискуссии см.: Дякин В.С. Деньги для сельского хозяйства (выбор пути экономического развития России, 1892–1914 гг.) // История СССР. 1991. № 3. С. 65–68.


[Закрыть].

Тем не менее широкое гласное обсуждение начавшегося в ряде губерний голода поставило Витте лицом к лицу с таким политическим давлением, которое он не мог игнорировать, и ему пришлось-таки связать свою политику с некоторыми мерами, выражавшими заботу его министерства о сельском хозяйстве. В 1894 г. он поддержал создание Министерства земледелия и государственных имуществ, которое возглавил его политический единомышленник А.С. Ермолов. Крестьянский поземельный банк, основанный под эгидой Министерства финансов в 1883 г. с целью финансирования крестьянских земельных сделок, в 1890-х гг. повысил активность своих операций и существенно облегчил условия кредитования. В 1896 г. правительство ввело в действие свою первую обширную программу по переселению в Сибирь (которой содействовало открытие железной дороги до Кургана в том же году) с конкретной целью – «откачать» «избыточное» население из центральных губерний Европейской России[110]110
  Macey D. Government and Peasant… P. 31–32; Robinson G. Rural Russia… P. 100–102; Treadgold D. The Great Siberian Migration. Princeton, 1957.


[Закрыть].

Министерство финансов не упустило и еще одну возможность продемонстрировать свою озабоченность ситуацией в сельском хозяйстве во время пересмотра устава Государственного банка в 1894 г. Консультанты из Петербургского отделения предложили Государственному банку начать выделение небольших кредитов на нужды аграрного производства и торговли через кооперативы. Бюрократы пошли на это прежде всего из-за нехватки сети местных учреждений для управления мелкими кредитными операциями, а также из необходимости избежать соприкосновения с сельскими сословными банками и кассами, подконтрольными Министерству внутренних дел. Когда некоторые чиновники попытались возразить, что паевые взносы в существующих ссудо-сберегательных товариществах открывают доступ в них лишь состоятельным крестьянам, консультанты предложили другую кооперативную модель, успешно работавшую в Германии и организованную по образцу кооперативов Д. Райфайзена; в России ее назвали «кредитное товарищество». Кредитное товарищество, в отличие от уже существующих ссудо-сберегательных товариществ, полностью обходилось без паев: вместо этого правительство снабжало его ссудами, которые и служили уставным капиталом. В ответ на очередные сомнения в том, что крестьяне достаточно компетентны для управления подобными кооперативами, консультанты предложили использовать новый тип контролеров Государственного банка: им предстояло распределять ссуды, следить за их использованием и лично гарантировать, что они будут возвращены в срок. Когда же им и на это возразили, что члены кооперативов все равно не несут никаких обязательств, необходимых для гарантированного возврата полученных ссуд – законы о неотчуждаемости крестьянского имущества оставались в силе, – консультанты заявили, что ссуды будут выдаваться под коллективную ответственность всех членов кооператива перед Государственным банком и на основании личного доверия между конкретным заемщиком и кооперативным правлением. Стремясь оправдать отсутствие залога недвижимости, бюрократы ссылались на то, что они называли «трудовым принципом кредитования», согласно которому крестьяне считались потенциально кредитоспособными лишь постольку, поскольку они имели возможность работать и производить материальные блага. На основе всего этого расторопные чиновники набросали текст и вскоре опубликовали Положение об учреждениях мелкого кредита 1895 г., практические последствия которого были, однако, минимальны: Министерство финансов назначило двух инспекторов для руководства всей системой, выделило на новые учреждения всего лишь 500 тыс. руб. на ближайшее десятилетие, заранее смирившись с неизбежными банкротствами и незаконными пересрочка-ми платежей[111]111
  «Журнал высочайше утвержденной Комиссии по пересмотру устава Государственного банка», который обильно цитируется и детально обсуждается в книге: Baker A. Community and Growth… Р. 144–148; Бородаевский С.В. История кооперативного кредита… С. 124–125.


[Закрыть].

Тем не менее прецедент, созданный законом 1895 г., был весьма важен. «Трудовой принцип кредитования» предоставил легкий путь для теоретического оправдания кредитования без финансовых гарантий и, по сути, без всякого обеспечения; но он не обозначил способов, с помощью которых крестьян можно было признать ответственными за их долги. Когда представители Министерства финансов потребовали в Государственном совете немедленного введения данного закона в силу, их спросили, можно ли ожидать от отдельных крестьян или их коллективов успешной работы или хотя бы простого участия в управлении современными кредитными учреждениями. Нет, заявил представитель министерства, крестьяне ничуть не более готовы выплачивать полученные ссуды и тем более управлять данными учреждениями, чем в 1870-х или 1880-х гг.; и, конечно, крестьяне, как и ранее, не в состоянии понять назначение товариществ нового типа. Вместо оправданий министерский представитель изложил свои соображения по поводу последствий экономической интеграции. «Натуральная экономика», в которой «семья и крестьянское хозяйство» были обособленными экономическими единицами, приспосабливалась к рыночным условиям и погружалась в общую «экономическую жизнь страны». Теперь крестьянское хозяйство подчинялось рыночным циклам, но ему не хватало кредитных учреждений, которые необходимы для каждого производителя, чтобы работать на рынке. Крестьянин вынужден продавать свой товар осенью во время сбора урожая, тем самым переполняя рынок и снижая цены; в течение весеннего сева он покупает свои же товары, проданные ранее, но уже по вздутым ценам, при этом часто расходуя немалые средства на выплату процентов по ссудам, полученным от местного кулака. Мелкий кредит помог бы крестьянам не продавать свой урожай немедленно и способствовал бы стабильности цен, насыщенности рынка аграрной продукцией и регулярности ее появления на нем[112]112
  Корелин А.Л. Сельскохозяйственный кредит… С. 106.


[Закрыть].

Закон 1895 г. заключал в себе предпосылку для острого конфликта. С одной стороны, кооперативный кредит должен был стать особым механизмом правительства и его представителей для управления интеграцией крестьян в общеимперский рынок. В то время как Министерство внутренних дел продолжало усиленно защищать крестьян от разрушительных сил при помощи усиления общины и межсословных барьеров, Министерство финансов предложило направить финансовые и людские ресурсы на социальную интеграцию крестьянства в новоявленную рыночную систему с помощью использования всесословных и надобщинных учреждений, которые помогут подвергнуть крестьян благотворному влиянию правительственных специалистов. С другой стороны, финансовая бюрократия поддерживала сохранение круговой поруки, да еще и изобрела «трудовой принцип», подкрепив таким образом очень старое определение крестьянства как неплатежеспособного и совершенно обособленного сословия, то есть трудящегося, но ничем не владеющего. Вместо залога недвижимости – альтернативного пути гарантировать индивидуальную платежеспособность и ответственность крестьянина, – правительство предложило персональный и непосредственный надзор правительственных агентов, не принадлежащих к крестьянскому сословию. В этом и заключалось значение понятия «всесословный», снова и снова всплывавшего в официальных дискуссиях по аграрному вопросу. Данный термин признавал правовые различия и соединял собою обособленные категории населения; поэтому его следует отличать от термина «бессословный», редко встречавшегося в тех же дискуссиях и подразумевавшего, что сословные различия могут и не иметь значения[113]113
  Другой взгляд на проблему, адепты которого утверждают, что кооперативы были частью процесса «изживания сословности», см.: Корелин А. П. Мелкий крестьянский кредит… С. 68.


[Закрыть].

Из-за частичных неурожаев 1897, 1898 и 1901 гг. аграрный вопрос оставался в числе главных тем общественных дискуссий, и многие деятели неустанно требовали, чтобы правительство сделало для сельского хозяйства столько же, сколько им было сделано для промышленности в прошедшее десятилетие. В начале 1902 г. крестьянские волнения в черноземных губерниях превратили аграрный вопрос из социально-экономической проблемы со скрытым политическим подтекстом в неотложное дело очевидной государственной важности. Витте доказывал, что активное инвестирование в промышленность будет способствовать обогащению всего населения России, но этот аргумент, видимо, потерял свою притягательность, когда в 1900 г. начался промышленный спад. Столкнувшись с объединенной оппозицией либеральных земских деятелей и представителей свободных профессий из крупных и средних городов, Витте стал убеждать правительство «кооптировать» эту оппозицию в число участников дискуссии и возглавить борьбу за реформы. Помимо всего прочего, это означало реформирование деревенского жизненного уклада, и Витте начал доказывать, что аграрный кризис обусловлен несоответствием между охватившими страну экономическими переменами и архаичной структурой законодательства. Чтобы подчеркнуть эти выводы и стимулировать дискуссию, он организовал Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, начавшее свою работу в феврале 1902 г. Состав центрального Совещания в Петербурге был усилен единомышленниками Витте, а местные комитеты представили на его рассмотрение массу отчетов и докладов по специальным вопросам, которые столичные организаторы могли сортировать по степени единомыслия с собственными убеждениями и цитировать в любых выгодных для себя комбинациях. Все это в результате снабдило Витте, его подчиненных и союзников всеми возможностями для поддержки намеченных ими мер[114]114
  Об аргументах Витте по поводу привлечения к работе оппозиционных течений см.: Wcislo F. Reforming Rural Russia… P. 142–143. Об организации и работе Особого совещания см.: Симонова М.С. Кризис аграрной политики царизма накануне первой российской революции. М., 1987. Об административном аспекте в сельском хозяйстве и жизни деревни см.: Yaney G. The Urge to Mobilize… Ch. 6; Macey D. Government and Peasant… О манипуляциях отчетами местных комитетов с целью поддержать позицию Министерства финансов см.: Knight N. ‘The Local Committees of 1902: Gentry Attitudes toward the Crisis in Russian Agriculture’ (MA thesis, Columbia University, 1989) (особенно p. 135–136).


[Закрыть].

Снова сотрудники Министерства финансов использовали проблемы кредита и кооперативов как рычаг для решения гораздо более крупных вопросов социального регулирования. Как только Особое совещание начало свою работу, министерство инспирировало весьма широкую и беспрецедентную дискуссию о кооперативах на страницах своего официального еженедельника «Вестник финансов». Начав в середине 1902 г. с «Записки» о мелком кредите, министерство не переставало категорически утверждать, что кооперативы и кредитные операции в целом неразрывно связаны с законодательством по крестьянскому сословию[115]115
  Исторический обзор и современное положение учреждений мелкого кредита в России в связи с предложениями о мерах к их развитию: Записка Министерства финансов // Вестник финансов. 1902. № 21.


[Закрыть]. «Записка» начиналась перечислением факторов, которые затрудняли работу кредитных учреждений в русской деревне, – независимо от того, был это сословный банк или касса, кредитное товарищество или ссудо-сберегательное товарищество. Главной проблемой было отсутствие залога недвижимости в качестве финансового обеспечения ссуд, и авторы недвусмысленно утверждали, что эта почти безнадежная ситуация не изменится, пока возделываемые каждым хозяйством земли находятся в общинной собственности, а большинство крестьянского имущества неотчуждаемо по закону. Идея о том, что крестьяне кредитоспособны лишь в смысле «общего экономического потенциала заемщика» – ссылка на трудовой принцип, – была весьма поучительна в моральном аспекте, но, с точки зрения авторов статьи, ничто не могло заменить залога частной собственности в качестве надежной гарантии возврата ссуды. Более того, если в существовавших условиях крестьянская семья и получала кредит, она не могла им с уверенностью распоряжаться, поскольку земля не находилась в ее собственности, а в ряде губерний к тому же подвергалась нередким переделам. «Посему всякие вообще правовые и бытовые условия, не благоприятствующие развитию трудовой энергии и предприимчивости населения, тем самым ухудшают и условия для широкого развития личного кредита… Нетрудно убедиться, что этот правопорядок представляет в совокупности весьма неблагоприятную почву для успешного развития мелкого кредита. Своеобразный склад имущественных и общественных отношений в крестьянском быту чрезвычайно сужает возможность содействия кредитом хозяйственному преуспеянию крестьянского населения»[116]116
  Исторический обзор… С. 324.


[Закрыть].

Таковы были смелые аргументы в пользу крайней необходимости немедленной и фундаментальной реформы правового статуса крестьянства. Но авторы признавали, что, даже если различные органы правительственного аппарата согласятся отменить общинное землевладение и разрешат залог крестьянского движимого и недвижимого имущества – насчет чего у многих были немалые сомнения, – все равно потребуются годы, прежде чем будут выработаны необходимые законы и практические меры для достижения реальных изменений в жизни деревни. Кроме того, сами авторы «Записки» намекали на то, что быстрое осуществление данных мер будет социально дестабилизирующим фактором, так как с моральной точки зрения неприемлемо сразу подвергать ничего не подозревающих крестьян всем превратностям кредитного рынка. В то же время кредит являлся вопросом безотлагательной «государственной важности», напрямую связанным с уровнем производительности, бюджетными доходами, торговым балансом и социальной стабильностью; исходя из данных положений, он и должен был стать широко доступен, несмотря на отсутствие законодательных предпосылок для этого.

От вопроса о собственности авторы «Записки» перешли к проблеме компетентного управления кредитными учреждениями. Обе проблемы были взаимосвязаны, ибо тот аргумент, что крестьяне не готовы воспользоваться всеми правами частного собственника, был лишь частью большой и колоритной картины крестьянской отсталости, мастерски явленной на последующих страницах «Записки». Поскольку в прошлом провал кооперативов произошел исключительно вследствие плохого ведения дел, авторы свели необходимый материал в несколько таблиц, которые якобы убедительно демонстрировали, что крестьянское «неумение вести дело» было в большинстве случаев причиной провалов. Предоставить кооперативным учреждениям самостоятельно управлять своими делами посредством их собственных механизмов, исходя из принципов самопомощи и самодеятельности, вряд ли было решением проблемы, так как в распоряжении кооперативов, в силу самого их состава, имелись только плохо подготовленные люди (другими словами, потому, что члены эти были крестьянами). Сословные сельские банки и кассы законсервировали проблему, отстранив от кредитования и управления посторонних и узаконив крестьянскую изоляцию, тогда как кредитные товарищества бьши всесословными учреждениями, над которыми допускался надзор лишь Государственного банка.

Решение данных проблем – как невозможности залога недвижимости, так и крестьянской «некомпетентности» – отыскивалось в непосредственном, личном и профессиональном надзоре и принуждении со стороны агентов центральной и местной администрации. В особенности авторы упирали на двухзвенную систему, которая обеспечит более-менее постоянный «внешний надзор», и это предложение легло в основу Положения об учреждениях мелкого кредита 1904 г.

Во главе новой административной иерархии предполагалось поместить вновь учрежденное Управление по делам мелкого кредита, образованное под эгидой Государственного банка с оборотным фондом в 10 млн. руб. и большим штатом специальных «инструкторов-инспекторов». В качестве инструкторов они должны были выискивать местных жителей, способных управлять кооперативами, постоянно направлять их деятельность и гарантировать, что те действительно понимают цель и смысл кредитования. В качестве инспекторов эти служащие должны были исследовать местные условия с целью выяснения степени пригодности крестьян данной местности для участия в деятельности кооперативного товарищества, а также объема необходимого кредита; впоследствии им предстояло по необходимости снабжать товарищество дополнительными краткосрочными ссудами, ревизовать конторские книги и гарантировать Государственному банку возвращение ссуд.