Текст книги "Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914"

Автор книги: Янни Коцонис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

3. Хаос и рациональность в правительственных представлениях

В начале 1905 г. Николай II распустил Особое совещание по причинам, которые остаются неясными; возможно, это решение бьшо связано с усиливающимися социальными конфликтами и массовыми беспорядками, которые постепенно расширялись и вскоре привели к полномасштабной революции. Поскольку Совещание прекратило свою работу на неопределенное время, дискуссия по всей совокупности предполагаемых изменений отошла от проблем отношений собственности и земельной реформы и сосредоточилась на органах всесословного местного самоуправления и администрации. Но Министерство финансов уже провело в жизнь кооперативную программу, которая должна была обеспечить юридические и финансовые основы для развития массового кооперативного движения, возникшего в течение последующего десятилетия; смысл и значение этой программы выходили далеко за рамки проблем кредита, торговли и кооперативов как таковых. Витте и его единомышленники в центральном правительственном аппарате мотивировали это тем, что отрицание факта экономических изменений породит противоречивую и взрывоопасную ситуацию. Рынок проникает в деревню, нравится это или нет крестьянам и чиновникам, но крестьяне встречают его, располагая учреждениями и правовой системой, созданными для других условий. Они нуждаются в руководстве компетентных специалистов, понимающих природу новых экономических отношений, – но сословная система может гарантировать только то, что специалисты и крестьяне будут иметь минимум контактов между собой в любых комбинациях. Крестьянство нуждается в кредите для успешной торговли в условиях рыночной экономики – но существующее имущественное право оставляет крестьян неплатежеспособными. Наконец, они нуждаются в усовершенствовании методов ведения хозяйства – но земля, на которой это должно происходить, не принадлежит им. Более того, ожидается, что крестьяне будут уважать свою и чужую частную собственность – но сама идея частной собственности остается им чуждой.

В конце 1904 г. Витте опубликовал «Записку по крестьянскому делу», которая представляла собой подборку цитат из отчетов местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, поданных в качестве единой, последовательной аргументации. Автор открыто утверждал, что кооперативы являются новой формой социально-экономической организации, а следовательно, и новым подходом к аграрному вопросу[129]129
  Витте С.Ю. Записка по крестьянскому делу. СПб., 1905.


[Закрыть]. Он указывал, что кооператив и община не просто сильно отличаются друг от друга, а являются противоположными и взаимоисключающими институтами. Община есть объединение множества разросшихся семей, тогда как кооператив объединяет «отдельных лиц». Община базируется на коллективном владении имуществом, возникшем в уже отжившую эру господства «примитивных» способов производства, и в современных условиях «порождает апатичное отношение к делу», тогда как кооперативы объединяют «собственников в союзы… но отнюдь не упраздняющие их индивидуальной принадлежности». Община является «принудительным» учреждением и «врагом всех свободных товариществ», а кооперативы сугубо добровольны и объединяют индивидов на основе взаимной экономической выгоды. Община была действительно полезна на «архаичных стадиях» эволюции общественных отношений, требовавших грубого принуждения (в конце концов, это был инструмент для сбора податей и различных повинностей), а кооперативы могут существовать только в условиях «общего гражданского строя» и равных для всех «гражданских прав». В результате всех этих рассуждений Витте приходил к выводу, что одно из данных явлений олицетворяет собою все, что есть отсталого и инертного, а другое – здоровые изменения и прогресс: «Таким образом община и кооперативный союз резко отличаются друг от друга по своей экономической и правовой структуре и разделены целым историческим периодом, миновать который может идеология, но не действительность. Если и признавать в них некоторое сходство, то только внешнее, как дикого плода с культурным, которые могут быть иногда сходны»[130]130
  Там же. С. 108–110.


[Закрыть].

Усовершенствование агрикультуры, общедоступный кредит и прибыльная для самих крестьян торговля не вызывали возражений, а желание сделать из России социально и экономически динамичную страну было искренним; но основное внимание привлек путь, предлагаемый Витте и его современниками для осуществления указанных изменений. Суть проблемы состояла в том, каким образом Россия должна была преобразовываться, чтобы достичь должного уровня слаженности действий и нужной степени реформаторского динамизма. Несмотря на энергичные заявления о личном раскрепощении и гражданской ответственности, которые обрамляли вышеизложенные предложения, становилось очевидно, что крестьяне находятся вне этих понятий о прогрессе и гражданственности, поскольку все так же продолжают оставаться культурно и социально обособленными от всех других сословий. Витте предлагал предоставить им право быстрее и проще покидать общину; тем самым он четко отмежевался от многих своих предшественников и современников в правительственных кругах, а также предвосхитил ключевое положение развернувшейся два года спустя столыпинской земельной реформы[131]131
  Вопрос о том, каким образом и в чем именно Витте и другие правительственные чиновники предвосхитили аграрную реформу Столыпина, является основной темой книги: Macey D. Government and Peasant…


[Закрыть]. Витте настаивал на том, чтобы при выходе из общины крестьяне получали все права на владение скорее «личной», чем «частной» собственностью, – неопределенность, которая была унаследована реформой Столыпина. Для Витте данное размежевание понятий означало прежде всего ограничение права распоряжаться землей: надельная земля (в общинной или подворной форме собственности) не могла использоваться в качестве залога под ссудный капитал из-за нежелания рисковать средствами существования крестьян. Земельные сделки по-прежнему должны были зависеть от различных сословных правил и ограничений, что означало явное стеснение свободы распоряжения землей, если она (все равно, надельная или индивидуально приобретенная) будет находиться во владении крестьянина. Именно факт принадлежности к крестьянскому сословию определял форму землевладения. Аргументация Витте основывалась на оценке той «примитивной культуры», в рамках которой «полуграмотные крестьяне» жили и работали, что обязывало государство иметь наготове целый комплекс защитных механизмов[132]132
  Витте С.Ю. Записка по крестьянскому делу… С. 103, 113–115, 130–131.


[Закрыть]. Положение 1904 г. отражало ту же аргументацию; да и записка Министерства финансов о мелком кредите 1902 г., хотя и отмечала, что кредитные операции нуждаются в собственности в виде гарантированного залогового обеспечения, но на самом деле выдвигала детальный проект, предполагавший сохранить неотчуждаемость крестьянского имущества и круговую поруку.

Символическое значение круговой поруки было огромно, так как правительство незадолго до того (1899–1903) упразднило ее применение при сборе податей и выкупных платежей за земли, полученные после Освобождения. Отмена круговой поруки широко приветствовалась как прогрессивная мера – этим уничтожалась одна из тех архаичных практик, которые обособляли крестьян от других сословий и заставляли видеть в них не индивидов, а безлич-ностную массу[133]133
  Crisp О. Peasant Land Tenure and Civil Rights… P. 49–57.


[Закрыть]. В 1903 г. правительство также отменило телесные наказания – порку крестьян, не выполнявших свои финансовые обязательства, – а этот архаичный прием взыскания считался не только варварским, но и требующим от крестьянина послушания без осознания им своих гражданских прав и обязанностей. Однако в то же самое время правительство решило вновь подтвердить незыблемость круговой поруки в самом «прогрессивном» учреждении русской деревни и применить личную ответственность заемщика перед кооперативом, отказавшись при этом от порядка залога собственности в качестве систематического механизма для достижения индивидуальной и коллективной ответственности. Такова должна была быть юридическая база для массового кооперативного движения.

Чтобы поддержать долговое взыскание с личности и круговую поруку, правительство предложило ввести в дело специальных инспекторов и местных земских служащих с широчайшими полномочиями надзора и вмешательства, подчинявшими крестьян новым структурам личной власти. Правительство также решило гарантировать правильное использование и возврат ссуд, прибегая к посредничеству бюрократии и профессионалов, которые сами были объектом различных законоположений о сословиях. Таким образом, крестьяне ставились в зависимость от власти, которая определялась законодателями скорее как внешняя и чуждая им, чем как способствующая интеграции сословий. Крестьяне были неграмотны, ничего не знали о сложностях получения ссуд, de facto не неся за них ответственности, и не были знакомы с отдаленными рынками сбыта; зато они всемерно превозносились как «производители» и «работники». В то же самое время посторонние люди вполне рационально управляли всеми их действиями.

Глава III
КООПЕРАТИВЫ И КАСТОВОСТЬ: СПОР О СОБСТВЕННОСТИ В ЭПОХУ П.А. СТОЛЫПИНА. 1906—1914

После массовых крестьянских выступлений 1905–1907 гг. представителям бюрократии, связанным по роду службы с аграрной политикой, стало очевидно, что от активности правительства в аграрном вопросе напрямую зависит судьба правящего режима и династии. Картина всероссийского пожара, в центре которой находились крестьяне, жгущие помещичьи усадьбы, захватывающие дворянскую собственность, нападающие на представителей администрации или уничтожающие символы самодержавной власти, была устрашающей и вполне подтвердила опасения С.Ю. Витте, высказанные накануне революции. Крестьяне не были заинтересованы в сохранении государственного порядка потому, что за протекшие века они так и не стали его частью; они не были способны уважать право помещиков на частную земельную собственность, так как сами долгое время были подчинены другим законам о собственности; а теперь социально-экономическое неустройство толкнуло их на насильственные действия. Проблема земельной собственности (или отсутствие частного крестьянского землевладения) являлась основной темой горячих споров вокруг аграрного вопроса с 1860-х гг. Но даже Витте не занял определенной позиции по этому вопросу из-за серьезных и заметно осложняющих работу разногласий в правительстве и своих собственных тягостных сомнений в принципиальной возможности для крестьян приспособиться к резким изменениям в земельных отношениях.

Суть вопроса заключалась в живучести сословной системы как основного элемента имперского режима. В 1906 г. новое правительство устами своего премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина твердо заявило, что подход власти к данной проблеме будет решительным, но взвешенным. Столыпин понимал сложившуюся ситуацию в сфере землевладения и землепользования как крайнее проявление сословной обособленности крестьянства внутри империи. Прежде всего он решил сосредоточиться на основной проблеме русской деревни – земельных наделах, полученных крестьянами после реформ первой половины 1860-х гг.: напомним, что наделы эти являлись неотчуждаемыми, не подлежали залогу ни в какой форме и принадлежали скорее общине, чем каждому крестьянину или домохозяйству. В указах, опубликованных в ноябре 1906 г., правительство Столыпина объявило, что будет всячески содействовать крестьянам, желающим подать прошение в официальном порядке и получить свой надел в личную собственность (данный процесс был назван «укреплением»), а также тем, кто стремится собрать чересполосный надел в более компактный участок (что получило название «землеустройства»). Результатом этой реформы в идеале считалось создание особого слоя землевладельцев («хуторян»), которые были бы скорее собственниками, чем просто «крестьянствующими» землепашцами, и могли бы взаимодействовать на общих законных основаниях с системой социально-экономических отношений, активно развивавшейся за границами деревни и вне крестьянского сословия. Министерство земледелия и государственных имуществ было переименовано в Главное управление землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ), во главе которого в 1908 г. встал А.В. Кривошеин. Согласно полученным указаниям, основной задачей Управления стало переориентирование аграрной политики государства на переход к индивидуальному крестьянскому хозяйствованию и крепкому частному землевладению фермерского типа[134]134
  Зырянов Л.Н. Крестьянская община Европейской России. М., 1992; П.А. Столыпин: Программа реформ. Документы и материалы. М., 2003. Т. 1. С. 371–476.


[Закрыть].

Исследователи столыпинской аграрной реформы давно спорят о достоинствах и недостатках «укрепленных» в собственность хуторов и отрубов[135]135
  Технические аспекты столыпинских реформ и положительную их оценку см.: Мацузато К. Столыпинская реформа и русский агротехнический переворот // Acta Slavica Japonica. 1992. № 10; Tokmakoff G. Stolypin’s Agrarian Reform: An Appraisal // Russian Review. 1971. № 30. Более критичное отношение к реформам см.: Pallet J. Khutora and Otruba in Stolypin’s Program of Farm Individualization // Slavic Review. Vol. 42. № 2 (Summer 1984); Open Fields and Individual Farms: Land Reform in Prerevolutionary Russia // Tijdschrift voor Economische en Sociale Geografie. Vol. 75. № 1 (1984).


[Закрыть] в техническом и юридическом аспектах, а также о том, насколько русский крестьянин восприимчив к духу индивидуализма[136]136
  Об этосе индивидуализма и «инстинкте частной собственности» см.: Tokmakoff G. Stolypin’s Agrarian Reform… Более современный пример интерпретации проблемы можно найти у Стефана Фрэнка (Frank), который утверждает, что столыпинская реформа создала лишь «маленькие островки трезвости и просвещенности» в темном крестьянском море. Эта часть статьи не влияет на более широкий и убедительно аргументированный тезис автора о позиции образованных элит в целом, но показывает, как предположения, выведенные из ряда исследований, становятся общепринятыми фактами. См. «Confronting the Domestic Other» в кн.: Cultures in Flux: Lower-Class Values, Practices, and Resistance in Late-Imperial Russia / Ed. by S. Frank and M. Steinberg. Princeton, 1994. P. 105–106.


[Закрыть]. Но сами реформаторы (прежде всего Столыпин и Кривошеин) ставили эту сторону своих планов в прямую зависимость от более широкой политической конъюнктуры. По мере того как дворянство теряло всё больше земель, и особенно в связи с крестьянскими восстаниями 1905–1907 гг., многие государственные деятели указывали: сословие, которому при самодержавии самой историей были вручены бразды правления, слабеет. Эти тревожные факты заставляли реформаторов придавать исключительную важность вопросу обновления социальных основ империи. В данном широком контексте Столыпин и Кривошеин выступили со своим планом формирования нового интегрированного общества. Собственность в таком обществе, по мысли реформаторов, станет функциональным инструментом для оттягивания части крестьян из сельских обществ и крепкого связывания как оставшихся, так и вынужденных уйти с совершенно иным социально-политическим устройством государства и общества. Сам Столыпин понимал основную задачу правительства как создание «на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью» в единый «организм»[137]137
  Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия. Полное собрание речей в Государственной Думе и Государственном Совете. 1906–1911. М., 1991. С. 94–95, 105–106. Резкое сокращение дворянского землевладения и серьезные опасения бюрократии, что самодержавие теряет свою социальную базу, – основная тема книги: The Politics of Rural Russia… / Ed. by L. Haimson, с особенно четкими выводами по этому поводу во Введении и Заключении. См. также: Becker S. Nobility and Privilege…; Manning R. Crisis of the Old Order… Ch. 1.


[Закрыть].

Предполагалось, что новые крестьяне-собственники полностью впишутся в единообразную систему кредита и сблизятся с другими сословиями благодаря своему праву использовать землю как залоговое обеспечение в кредитных операциях (с риском потерять ее в случае несостоятельности). В качестве первого шага в этом направлении указ 15 ноября 1906 г. предоставил крестьянам право использовать свои наделы в качестве залога под денежные ссуды Крестьянского поземельного банка, направляемые на улучшение землепользования и повышение урожайности. Власти подготовили и другие предложения: в частности по преобразованию Крестьянского банка и Управления по делам мелкого кредита в своего рода банк ипотечного кредитования, служащий интересам всех земельных собственников безотносительно к сословной принадлежности. Экономика, таким образом, послужит питательной почвой для новой социальной структуры общества: дворяне и крепко стоящие на ногах крестьяне будут владеть землей и распоряжаться ею на совершенно равных основаниях и условиях; понятие «собственности» получит наконец единую, понятную для всех формулировку, обретет общепринятый смысл и значение, сможет гарантировать «внесословные», вертикально ориентированные, универсальные критерии социального статуса и кредитоспособности каждого индивида. Все это позволит преодолеть культурные барьеры, разделяющие население империи, и сделает «незыблемые» и давно узаконенные сословно-патриархальные различия безнадежно устаревшими.

Социальные и экономические изменения неминуемо выразились бы в укреплении политического фундамента правящего режима, и оно не заставило себя ждать. Организованный Столыпиным «переворот» 3 июня 1907 г. радикально сократил крестьянское (и вообще все недворянское) представительство в новой Государственной Думе и создал в ней надежное большинство, состоявшее из дворян-землевладельцев, а знаменитые «столыпинские галстуки» вскоре привели к покорности центральной власти все еще бунтующих крестьян. Но при этом Столыпин объявил, что восстановленное спокойствие позволит правительству создать новую, реформированную, политическую систему, а слабеющая опора государства в лице узкого слоя дворян-землевладельцев послужит основой для избирательного расширения тех сегментов общества, которые будут готовы сознательно поддержать власть. Законопроект о местном самоуправлении предвосхищал ситуацию, когда право собственности потребует от крестьян участия в выборах в местные органы самоуправления и приведет их в новую волостную администрацию – где, смешавшись со всеми остальными собственниками данной территории, они образуют «ядро будущей мелкой земской единицы»[138]138
  Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия… С. 98—100, 104–107. О реформе земского самоуправления и волостном земстве см. также: Wcislo F. Reforming Rural Russia… Ch. 7; Дякин B.C. Столыпин и дворянство (провал местной реформы) // Проблемы крестьянского землевладения и внутренней политики России. Дооктябрьский период. Л., 1972.


[Закрыть].

Собственность, таким образом, выступала в качестве символа и показателя потенциально возможного роста гражданской зрелости крестьянства. Именно эта особенность столыпинской аграрной реформы вызывала много споров и в конечном итоге явилась причиной ее провала в период 1906–1910 гг. Министерство финансов не замедлило выдвинуть ряд возражений фискального характера. Так, в связи с потерями, причиненными русско-японской войной и революцией, казна не смогла выделить столь крупные суммы для долгосрочного поземельного кредитования крестьянства. Когда же в 1908 г. некоторые свободные средства все-таки появились, они были направлены на развитие промышленности, транспорта и перевооружение армии. В то же время чиновники Министерства финансов заговорили о неподготовленности крестьянства к современным экономическим отношениям. Особенно резко они возражали против дозволения крестьянам закладывать свои земли на условиях кредитования со строгой ответственностью, при которых гарантия связывается с самой землей, а не личностью заемщика (impersonal credit). Даже после того как правительство профинансировало через Крестьянский банк продажу крестьянам земли общей стоимостью около 1 млрд, рублей, поступление в залог этих или других крестьянских земель продолжало оставаться редким исключением. В этих условиях уже не имело значения то, сколько частновладельческих хозяйств правительство помогло создать, или даже то, какое количество крестьян владело земельными участками на правах личной собственности (и на сколько процентов увеличилась их доля в общем числе крестьянских хозяйств империи). Новые собственники не получили от правительства материальной под держки в виде расширенного свободного поземельного кредитования, основанного на четких финансовых обязательствах. Лишены они были и юридической возможности использовать фактически право распоряжаться землей по своему усмотрению в рамках существовавшей финансово-экономической системы.

Речь, следовательно, шла не о скудости финансовых средств на проведение реформы, – напротив, суммы, ежегодно расходовавшиеся на землеустройство, улучшение землепользования и повышение урожайности крестьянских хозяйств, были серьезно увеличены. Реформа натолкнулась на нежелание большей части финансовой бюрократии империи поддерживать и кредитовать то специфическое видение социального переустройства общества, которое предлагалось Столыпиным и его сторонниками[139]139
  Бюджетные ограничения все же имели немаловажное значение, как показал В.С. Дякин в своем подробнейшем исследовании «Деньги для сельского хозяйства. 1892–1914» (СПб., 1997). По поводу бюджетных прений в целом
  см.: Gatrell Р. Government, Industry and Rearmament in Russia, 1900–1914. Cambridge, 1994. Ch. 3.


[Закрыть]. Споры по поводу разграничения властных полномочий центра и местного самоуправления не только восстановили земские собрания против правительства, но и породили новый всплеск дискуссий о степени культуры и просвещенности крестьянства. Когда Столыпин и Кривошеин призвали земские собрания выступить в качестве местных правительственных учреждений по проведению земельной реформы, дворянство, доминировавшее в земствах, естественно стало настаивать на своем исключительном праве решать, какие именно реформаторские меры нужно в первую очередь проводить в данной местности. Их предложения свелись к общему улучшению агрономии, небольшим техническим усовершенствованиям в обработке земли и развитию кооперации. Это был знакомый взгляд на социальную организацию империи; дворяне продолжали рассматривать «крестьянство» не как отдельных крепких сельских хозяев-собственников, а скорее как «массу», которая должна оставаться недифференцированной, но при этом четко обособленной от дворянства – элиты Российской империи. В целом и финансовая бюрократия, и дворяне-гласные земских собраний сошлись в том, что сословные и имущественные различия все еще остаются значимыми и должны стать фундаментом, а не первой жертвой новой аграрной политики.

Споры о целях и способах функционирования кооперативных кредитных учреждений, включавшие в себя все упомянутые выше вопросы, продолжались не только в центре, но и на местных совещаниях инспекторов мелкого кредита. Последние приветствовали практические последствия внедрения в экономику права частной собственности на недвижимость и имущественного залога. ГУЗиЗ неоднократно (в 1908, 1910 и 1913 гг.) проводило в правительстве целые кампании за предоставление крестьянам права закладывать свои земельные наделы (хотя бы через сеть кооперативных учреждений мелкого кредита), а также по поводу объединения крестьянского и дворянского поземельного кредита. Эти предложения предполагали появление и свободное функционирование ряда «несословных» учреждений, в которых собственность будет основным критерием в определении членства и кредитоспособности. В результате согласованных действий объединенной оппозиции в среде самого правительства и консервативных дворянских земских деятелей кооперативы в 1910 г. снова были объявлены «всесословными» учреждениями – другими словами, их членам-крестьянам опять пришлось проститься с надеждами на избавление от опеки государственных чиновников, никак не связанных с крестьянским самоуправлением. Такое положение кредитных кооперативов продолжало являть собой вопиющий пример обособленности, поскольку их деятельность контролировалась с помощью мер и правил, созданных исключительно для крестьян. На этом фоне центральные и местные власти стали с 1910 г. стимулировать развитие кооперативного движения, активно снабжая его дополнительными средствами и пополняя штат профессионалов, отвечавших исключительно за надзор над крестьянами. Эти меры спровоцировали огромный количественный рост по ряду показателей развития кооперативных учреждений и увеличение числа кооперативов в последующие 4 года. Если некоторые реформаторы (и многие последующие историки) были склонны связывать рост кооперативного движения с укреплением новых имущественных отношений в деревне[140]140
  См.: Першин П.Н. Аграрная революция в России. М., 1966. Т. 1. С. 134–111; Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963. С. 445–450; Мацузато К. Столыпинская реформа… С. 39; Tokmakoff G. The Stolypin’s Agrarian Reform… P. 130–132; Давыдов А.Ю. Свободная кооперация… С. 30.


[Закрыть], то большинство современников вступало в кооперативы и поддерживало их как раз потому, что те были мало связаны с частной собственностью. Напротив, кооперативы призваны были объединять «крестьянство» на основе проверенного временем крестьянского института – круговой поруки.

Современные исследователи столыпинской аграрной реформы хорошо знают, что около 1910 г. в аграрной политике правительства произошли изменения. Но, смешивая все противоречивые аспекты политического развития Российской империи с растущими цифрами бюджетных ассигнований на сельское хозяйство и называя все это «реформами Столыпина», многие историки игнорируют тот простой факт, что основной элемент, скрепляющий всю реформу, – изменение отношений собственности – был из нее вычеркнут[141]141
  Работы Мацузато («Столыпинская реформа…») и Токмакова (‘Stolypin’s Agrarian Reform…’) служат тому подтверждением. Зырянов в своем историографическом обзоре «Крестьянская община» (Гл. 2–3), возможно, больше всех других историков уделяет внимание изменениям в программе реформы после 1906 г., хотя он и недооценивает важность реформы отношений собственности в деревне как интегрирующего механизма, а следовательно, и значимость ее неудачи. Г.А. Герасименко признает, что отступление правительства в данном вопросе имело место, но связывает это с сопротивлением крестьянства (Герасименко Г.А. Борьба крестьян против столыпинской аграрной реформы. Саратов, 1985). Не отрицая, что крестьяне нередко реагировали на реформу негативно, я не смог найти ни в архивных, ни в опубликованных источниках никаких свидетельств того, что это могло быть решающим фактором для тогдашних политиков. Мейси (‘Government Actions…’, прим. 5) также не удалось проследить такую связь.


[Закрыть]. С 1910 г. проводимая правительством политика уже не содержала в себе тех реформаторских принципов, которые Столыпин внедрил в 1906 г. На практике основным объектом приложения сил реформаторов и средств казны стали не будущие хуторяне-фермеры, владеющие собственными земельными участками (о появлении которых некоторые мечтали в 1906 г.), и не мифическая «широкая социальная база», которую должны были сформировать крестьяне-собственники, – им стало «крестьянство» как обособленное сословие, живущее по своим определенным законам. Утверждать, что аграрная политика все-таки имела «объективный успех», несмотря на «политические» и «идеологические» разногласия (которые все же не смогли остановить реформаторов), – значит игнорировать тот факт, что столыпинская реформа была недвусмысленно политической и, по существу, идеологической[142]142
  Этот «внепартийный» подход особенно актуален для тех, кто изучает административный аспект реформы. Ейни (Yaney) явно пренебрежительно относится к политикам-реформаторам, высмеивая воодушевлявшие их «идеологию» и «фантазии», и высказывает удовлетворение тем, что реформа была приспособлена к условиям места и времени своего проведения под влиянием «опыта». Он утверждает, что результат реформы явился «диалектикой» политических неудач, которая означала успех скорее для «агротехнических улучшений», чем для социальной реконструкции (См.: The Urge to Mobilize… С. 379; и в более общем плане Гл. 7–8; о «диалектичности» результатов реформ см. меткую критику Мейси в его статье ‘Freedom, Progress, and Salvation’). Мейси также утверждал в своих ранних работах, что политика до 1906 г. становилась более «прагматичной» (‘Government and Peasant…’), а в более поздних трудах указывал на то, что «прагматизм» стал доминировать в практике реформаторов в какой-то момент после 1906 г. (См.: Macey D. Government Actions and Peasant Reactions during the Stolypin Reforms // New Perspectives in Modem Russian History / Ed. by R.B. McKean. London, 1992). Я не отрицаю, что реформы были ограничены недостаточным количеством персонала и денег; я согласен с Мейси, что экономическая эффективность стала главной целью реформы. Но наряду с этим хочу подчеркнуть, что на прагматизм реформаторов (ощущение достижимости поставленных целей) влияли идеологические схемы представлений о крестьянстве, социальное устройство и характер правления. Мацузато утверждает, что «материальные» последствия новой политики, выразившиеся в расходовании больших материальных и людских ресурсов со стороны правительства, представляли собой новую «реальность», которая не имела прямого отношения к «идеологии» и «политике»; он также призывает историков уделять больше внимания «технологическим и прагматическим ценностям в истории» (См.: Matsuzato К. The Fate of Agronomists in Russia: Their Quantitative Dynamics from 1911 to 1916 // Russian Review. Vol. 55. № 2. April, 1996. P. 173 и далее). Даже технологическая «реальность» обретает политическое и социальное значение, когда рассматривается в более широком контексте.


[Закрыть]. Подобным же образом, утверждать, что поворот к мелким и незначительным мероприятиям в аграрной сфере с 1910 г. был знаком модернизации и примирения между «государством и обществом», да еще и триумфом здорового «прагматизма» в государственной политике, – значит закрывать глаза на следующие моменты[143]143
  Масеу D. Government Actions…; Matsuzato К. Fate of Agronomists… P. 183. Ейни (‘The Urge to Mobilize…’) высказывается менее определенно: в некоторых местах он утверждает, что прагматизм победил вопреки идеологии (отсюда и «диалектичность», на которую он время от времени ссылается), но в других местах он указывает, что реформаторы сознательно умерили свои амбиции в сфере социальной трансформации и пошли на соглашение со своими противниками (С. 348–349).


[Закрыть]. В русском «обществе» обнаружились глубинные расхождения по вопросам будущего развития России, да и самого ее существования. Каждое сословие при этом по-своему понимало настоящее и будущее России и свое место в нем. Реформаторы расценивали перемену в собственной политике как провал большой программы социальной интеграции, которая являлась одной из главных целей реформы. «Общество», вовлеченное в этот компромисс, сознательно трактовалось нарочито узко, дабы исключить из его состава крестьян.