Текст книги "Протокол отмены злодейки (СИ)"
Автор книги: Ямиля Нарт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Глава 5. Рефлексия
Пока я вела машину по набережной, парковала её и поднималась на лифте в свои апартаменты, внутри меня держалась напряженная собранность. Я продумала шаги, оценила риски, нашла союзника в лице юриста. Но стоило тяжелой двери с магическим замком закрыться за мной, отсекая внешний мир, как эта собранность рассыпалась в прах, и на меня навалилось все, что я до сих пор успешно от себя отгоняла.
До этого меня спасала необходимость действовать: разобраться в ситуации, найти адвоката, добыть деньги, противостоять Александру и его матери. Дела заставляли мозг работать на конкретных, сиюминутных задачах, не оставляя места для рефлексии. Теперь, когда первый этап подготовки был формально завершен, наступила пауза. И в эту паузу хлынуло осознание всей чудовищности моего положения.
Мое настоящее «я», Лика, тридцатипятилетний врач с хорошим стажем, с друзьями, коллегами, с уютной квартирой, с утренним кофе в термосе перед сменой, – все это было стерто. Уничтожено падением какого-то идиотского рекламного щита по вине какого-то космического «пылесоса». Моя жизнь, мои планы, мои маленькие, но такие важные для меня победы и неудачи – все это перестало существовать. Я оказалась вырванной из своей реальности и втиснутой в чужую, с чужим телом, чужими воспоминаниями и абсолютно враждебным окружением.
Вечер прошел в полной прострации. Я не могла заставить себя есть. Не могла читать. Я просто сидела, а потом лежала, уставившись в потолок, пока за окном день не сменился ночью. Мысли путались, цепляясь за абсурдные детали: запах кофе в моей старой кружке, лицо соседки по лестничной клетке, звук дождя за окном моей настоящей, потерянной квартиры. Тоска была тупой, всепоглощающей, парализующей.
Когда наступила ночь, я поняла, что не усну. Мысли, от которых я бежала днем, теперь набрасывались на меня в темноте с утроенной силой. Воспоминания о моей жизни накладывались на обрывки жизни Виктории, создавая мучительный, сюрреалистичный коллаж. Я ворочалась, пока шелковые простыни не спутались в тугой узел вокруг ног.
В конце концов, я поднялась, нашла в ванной среди прочих флакончиков снотворное – дорогое, мягкое, без побочных эффектов, как уверяла этикетка. Я приняла двойную дозу. Физическое тело Виктории подчинилось быстро, погрузившись в тяжелый, безвидный сон, но моё сознание, казалось, зависло где-то на границе, наблюдая за этим отстраненно и с отвращением.
Утро пришло серым и недобрым. Я проснулась от резкого, назойливого звона в уши – побочного эффекта местного снотворного, как тут же подсказала память Виктории. Голова была тяжелой, мысли вязкими, как патока. Желание повернуться на другой бок и снова провалиться в небытие было почти физическим. Казалось, поднять веки – непосильная задача. Зачем? Ради чего?
Я лежала, уставившись в узор на балдахине, и чувствовала, как апатия затягивает меня, как трясина. Это было опасно. Очень опасно. Я знала это состояние. Видела его у пациентов, потерявших волю к жизни. Если я сейчас позволю себе сдаться, то уже не поднимусь. И тогда сценарий романа исполнится с фатальной неизбежностью: сумасшедший дом, наркотики, смерть в грязи.
Но что могло заставить меня подняться? Тоска по дому не работала – она лишь тянула на дно. Страх смерти? Он был приглушенным, абстрактным. Тогда что?
Я заставила себя думать.
До начала основных событий романа – до того самого ужина, где Александр и Кристина встретятся, – оставалось совсем немного. Если я хочу вырваться из этого брака, а не быть выброшенной из него на улицу обанкротившейся сумасшедшей, мне нужно было действовать.
Если я проваляюсь здесь в депрессии, то проснусь уже в мире, где сюжет набрал необратимые обороты.
Мысль о том, что время работает против меня, наконец прорезала толщу апатии, как скальпель. Нет, я не могу просто ждать. Я должна действовать. Нужно было встретиться с детективом, которого наймёт Самойлов, и дать ему конкретные указания, не раскрывая, откуда у меня информация. Нужно было искать новое жильё – тихое, незаметное, куда можно будет переехать в день икс. И мне нужно работать. Не для денег – деньги у меня теперь были, – а для восстановления профессиональной идентичности.
И, что самое сложное и неприятное, нужно было думать о Глебе.
Именно эта мысль заставила мои мышцы наконец напрячься. Я медленно, преодолевая тяжесть в каждой кости, села на кровати. Потом встала. Сделала несколько шагов к окну, распахнула шторы. Слепящий серый свет хлынул в комнату.
Я приняла душ, на этот раз обжигающе холодный, чтобы прогнать остатки снотворного и саморефлексии. Заставила себя съесть кусок тоста и выпить кофе. Еда казалась безвкусной, но она давала силы.
Затем вернулась к размышлениям о том имени, что затерялось среди любовной чепухи романа – Глеб Орлов.
Была в романе и детективная составляющая, введенная, очевидно, для придания глубины и напряжения.
Череда загадочных, жестоких убийств, которые всколыхнули Невоград. Жертвами становились люди из разных социальных слоев, связанные, казалось, лишь одним – все они незадолго до смерти обращались за медицинской помощью. Расследование зашло в тупик, пока случайно, благодаря своему редкому дару «чистого видения», улики не обнаружила Кристина Соколова. Она же, естественно, в процессе раскрытия преступления сблизилась с Александром, а в финале, публично разоблачив маньяка, получила всеобщее признание и славу.
Преступником оказался Глеб Ростов, лучший друг Александра, военный лекарь, ныне работающий в одной из городских клиник.
В романе его изобразили стереотипным глупым злодеем, психопатом и маньяком, убивавшим, как выяснилось, не ради выгоды или мести, а «ради самого процесса», из скуки и чувства превосходства. Его разоблачение было ярким, но пустым театральным жестом, нужным лишь для того, чтобы возвысить Кристину и дать Александру еще один повод восхититься ее уникальностью.
Сейчас же Глеб был не абстрактным злодеем из книги, а реальным человеком. Он приходил в этот дом, ужинал за одним столом, шутил с Александром. В памяти Виктории он оставался слегка насмешливым, циничным, но в целом приятным в общении человеком. Он бывал у них дома, участвовал в редких совместных ужинах.
И вскоре он начнет убивать. Первое убийство, согласно хронологии романа, должно было произойти еще до знаменитой измены Александра с Кристиной. До того момента, который был мне жизненно необходим как рычаг для развода. Теоретически я могла бы попытаться предотвратить эти смерти. Сообщить в полицию анонимно. Предупредить кого-то.
Но предотвратить первое убийство означало сбить сюжет с его накатанной колеи ещё до ключевого для меня события – измены Александра. Если я вмешаюсь сейчас, если первое убийство не произойдет или маньяка поймают раньше, вся цепочка событий собьется. А главное – не будет того самого вечера, когда их обоих под воздействием посторонних веществ занесет не в ту дверь. Без этого эпизода, без доказательств его измены, мой план с адвокатом Самойловым терял главный козырь. Я оказывалась в ловушке собственного милосердия: спасти незнакомых людей ценой своей свободы, а возможно, и жизни, учитывая, чем закончилась для Виктории эта история в оригинале.
Это осознание оставило во рту горький привкус, более сильный, чем у остывшего кофе. Я отставила чашку, встала и подошла к окну.
Я строила стратегию, исходя из текста дешёвого романа, как будто мир обязан был подчиняться его кривому сюжету. Но мир, как я уже успела убедиться, был сложнее, плотнее, обладал собственной инерцией и массой неучтённых деталей. Например, адвокат Самойлов. Или свекровь, чуть не отправившаяся к праотцам за завтраком.
Магия, возведенная здесь в ранг науки, стала здесь главным инструментом социального расслоения. Дар, данный от рождения, определял не только профессию, но и место в иерархии, доступ к благам, саму возможность полноценной жизни. Бездарные – те, кто не мог ощущать и направлять потоки маны, – были обречены на положение вечных аутсайдеров, обслуживающего персонала для одаренной элиты. Медицина, та самая сфера, где я чувствовала себя как рыба в воде, здесь была пронизана этим неравенством насквозь. Лекарь-манипулятор высшего уровня, способный срастить нервные окончания или остановить внутреннее кровотечение силой мысли и жеста, становился божеством. «Традиционный» хирург, даже виртуозный, считался в лучшем случае умелым ремесленником, а в худшем – архаичным пережитком.
И на этом фоне, поверх этой сложной, живой реальности, был натянут примитивный каркас любовного сюжета.
И прежде чем делать что-то для этого мира, мне нужно было сделать что-то для себя. Для того, чтобы не потерять последние опознавательные знаки собственной личности в этом чужом теле.
Я встала, прошла в будуар к изящному письменному столу из красного дерева, нашла в ящике лист плотной, кремовой бумаги и взяла перьевую ручку, которая оказалась на удивление удобной в руке.
Я вывела заголовок: «Кто я и что я люблю».
Я люблю коньки. Холодный, гладкий лёд под лезвиями, ритмичный скрежет, когда ты набираешь скорость, и это чувство полёта, почти невесомости, когда все проблемы остаются где-то там, за бортиком. Я всегда каталась по воскресеньям на открытом катке возле старого парка, потом пила обжигающий глинтвейн в маленьком киоске, и пальцы от холода едва разгибались, чтобы удержать бумажный стаканчик.
Я люблю вязать. Это медитативное, почти механическое действие, когда ряд за рядом под спицами или крючком рождается что-то тёплое и осязаемое. Я вязала сложные узоры, ирландские кружева, свитера с косами. Половина шкафа в моей старой квартире была завалена мотками пряжи всех цветов. Вязала я обычно под старые детективные сериалы или аудиокниги.
Я люблю читать фантастику и хорошее фэнтези, где мир построен с внутренней логикой, а герои обладают интеллектом и моральными дилеммами. Книги с потрёпанными обложками стояли у меня повсюду – на полках, на тумбочке, в ванной. Я могла цитировать целые абзацы из Стругацких или Сандерсона.
И я любила вести блог. Я писала туда отзывы на книги, на фильмы, иногда срывалась на небольшие эссе о работе, о случаях в больнице, тщательно вымарывая все детали, которые могли бы кого-то идентифицировать. У меня было пара сотен постоянных читателей, с которыми я иногда спорила в комментариях. Это была моя отдушина, мой способ не сойти с ума от ежедневного столкновения со смертью и бумажной волокитой.
Я вывела эти пункты на бумаге чётким, почти каллиграфическим почерком, которым я не владела в своей прошлой жизни.
Когда я закончила, я положила ручку, сложила листок вчетверо и убрала его в потайной карман своей сумки. Это простое действие принесло странное, почти физическое облегчение.
Я напомнила себе, чем прекрасна жизнь.
Теперь нужно было заняться чем-то практичным, что продвинуло бы мой план вперёд.
Глава 6. Встреча с «отцом»
Мысль о работе, о возможности применить свои реальные навыки, не давала покоя. В клинику «Гиппократ», конечно, идти было нельзя, я даже не уволилась еще оттуда.
Но был другой вариант.
Я взяла свой техномагический телефон и набрала номер, который помнила из воспоминаний Виктории, хотя набирала его впервые за долгое время.
Трубку взяли после третьего гудка.
– Лекарь Захаров, – прозвучал усталый, но собранный мужской голос. Голос моего отца в этом мире.
– Папа, это я, – сказала я, стараясь, чтобы в голосе не звучала привычная для Виктории нота пренебрежения или скуки.
На той стороне наступила короткая, удивлённая пауза.
– Вика? Всё в порядке? – в его тоне мгновенно появилась тревога. Виктория никогда не звонила ему просто так. Только если требовались деньги на какую-нибудь новую, безумно дорогую безделушку, которую Александр отказывался финансировать.
Николай Захаров. В воспоминаниях Виктории он фигурировал как нечто несущественное, почти позорное. Белая ворона в блестящей, алчной семье Захаровых. В то время как ее дед, основатель и владелец фармацевтического гиганта «Захаро-Медикал», и мать, светская львица и по совместительству член совета директоров, грели руки на обороте магических фармпрепаратов, отец выбрал иной путь. Он работал обычным лекарем-диагностом высшей категории (белая мантия без золотой окантовки, значит, не магистр, но сильный практик с доходом среднего класса) в государственной клинике скорой помощи. Не стремился к деньгам, не участвовал в семейных интригах, предпочитая тихую жизнь на скромной, по меркам семьи, зарплату. Прошлая Виктория презирала его за эту «слабость», за отсутствие амбиций, считая его неудачником. Теперь же, просматривая её воспоминания свежим взглядом, я видела другое: человека, сохранившего верность профессии, несмотря на давление семьи и соблазны перейти в прибыльный частный сектор.
В романе о нем упоминалось вскользь, лишь как об еще одном элементе, разрушенном местью Александра: «Отец Виктории, Николай Захаров, вскоре после краха компании был уволен из клиники при невыясненных обстоятельствах. Официальная причина названа не была». Вот и все. Еще одна сломанная жизнь в угоду торжеству «настоящей любви».
Мне же он был интересен с практической точки зрения. Мне нужна была работа. Лицензия у Виктории была, диплом – формальный, но все же был. А главное – у меня были знания и навыки настоящего врача, пусть и из другого мира. Отец, человек от медицины, мог стать моим проводником в эту систему, помочь устроиться.
– Всё в порядке, пап. Просто… мне нужно с тобой поговорить.
Ещё одна пауза, более длинная. Я слышала, как на заднем плане раздавались приглушённые голоса, звук шагов по линолеуму – привычный гул больницы.
– Вика, я на сутках, – сказал он наконец, и в его голосе послышалась растерянность, смешанная с усталостью. – Сейчас дежурство, завтра планерка… Может, завтра вечером? Или… если срочно нужны деньги, я могу перевести. Сейчас как раз…
– Деньги мне не нужны, пап, – перебила я его мягко, но твёрдо. – Мне нужно именно поговорить. А раз ты на сутках, я могу приехать к тебе на работу. Привезу тебе обед и кофе, знаю, как там кормят.
Молчание на том конце провода затянулось настолько, что я уже подумала, не разъединились ли мы.
– Ты… приедешь сюда? В клинику? – он произнёс это так, будто я предложила навестить его на Луне.
– Да. Через пару часов. Это удобно?
– Да… да, конечно, удобно, – он ответил быстро, словно боясь, что я передумаю. – Только, Вика, тут сейчас… обычный рабочий день, суматоха. Не самый подходящий момент для серьёзных разговоров.
– Ничего, я подожду, если ты будешь занят. Просто хочу тебя увидеть, – сказала я.
Прежде чем выехать, я задержалась в городе. Зная, каково это – работать сутки, особенно в приемном покое, где не до нормальной еды, я заехала в одно из приличных кафе. Купила два больших термоконтейнера с горячим: наваристый мясной суп, тушеное мясо с овощами и гарниром. И отдельно – два больших стакана с крепким, черным кофе, который здесь, судя по вывеске, готовили с добавлением какого-то бодрящего, но безвредного травяного экстракта. Я также отдельно заплатила за термочары – теперь еда и напитки еще долго не остынут. Потом остановилась у пекарни и взяла ещё пирожков с разными начинками.
Государственная клиника №3 располагалась в промышленном районе Невограда. Здание было старым, солидным, из тёмного кирпича, с высокими узкими окнами.
Народу в приемной было немного – пара человек с явно не экстренными проблемами сидели у стены, дожидаясь своей очереди. У регистратуры дежурила усталая девушка в синем халате.
Меня пропустили без вопросов, стоило мне назвать фамилию отца.
На седьмом этаже я вышла в длинный, ярко освещенный коридор. Справа тянулись двери кабинетов, слева – окна, выходящие во внутренний двор. Воздух был насыщен запахами медицины и магии – чувствовался характерный озоновый привкус после мощных энергетических вмешательств.
Я прошла мимо открытых дверей: в одной лекарь в зелёной мантии терапевта (средняя категория) накладывал магически усиленную иммобилизующую повязку подростку; в другой женщина в белой мантии диагноста сосредоточенно водила руками над головой сидящего в кресле пациента, ее ладони светились мягким золотистым свечением. Никаких красных мантий хирургов-манипуляторов – сложные операции здесь, видимо, делали редко, отправляя в лучше оснащённые центры.
Кабинет отца был в конце коридора. Дверь с табличкой «Н.С. Захаров, лекарь-диагност высшей категории» была приоткрыта. Я постучала и вошла.
Кабинет был небольшим, заставленным оборудованием. Не тем вычурным, дизайнерским, что стояло в «Гиппократе», а старым, добротным, с потертыми краями и множеством встроенных магических модулей, которые явно добавляли по мере необходимости. На столе громоздилась стопка бумажных историй болезни – аналог наших медкарт, но с вплетенными в бумагу тонкими кристаллическими нитями для хранения магических слепков диагноза. За столом сидел мой отец.
Он был старше, чем я представляла себе, глядя на смутный образ из памяти Виктории. Ему было лет пятьдесят пять, волосы с проседью были коротко и небрежно подстрижены, лицо – умное, усталое, с глубокими морщинами у глаз и рта. На нём был простой белый халат с вышитым серебряным жезлом с изумрудом на груди – знаком лекаря высшей категории, но не магистра. Он что-то писал, но, увидев меня, отложил ручку и поднялся. Его глаза, цвета выцветшей меди, смотрели на меня с выражением, в котором смешались радость, недоумение и настороженность.
– Вика. Ты и правда приехала, – сказал он, обходя стол. Он не знал, как себя вести – обнять меня или пожать руку. В итоге просто остановился в полушаге.
– Привезла тебе гостинцев, – я протянула ему пакет с едой и кофе. – Как дежурство?
Он взял пакет, заглянул в него, и его лицо смягчилось, стало почти беспомощным.
– Спасибо. Очень… очень своевременно. Завтракать толком не успел. Садись, прошу. – он показал на стул, а сам опустился в своё кресло, снова глядя на меня, словно пытаясь разгадать загадку.
Я села, положила сумочку на колени. Николай достал суп и с видимым удовольствием его попробовал.
– Пап, мне правда не нужны деньги, – начала я снова, чтобы разрядить обстановку. – Мне нужно… посоветоваться. И поговорить о работе.
– О работе? – он откровенно удивился, отложив ложку. – У тебя же должность в «Гиппократе». Заведующая отделением, если не ошибаюсь…
– В «Гиппократе» я больше работать не буду, – перебила я его твёрдо. – Я хочу уволиться. И мне нужна другая работа. Мне нужна реальная практика, папа. Я думала… может, у вас здесь есть вакансия? Хотя бы на полставки. Подлекарем, медсестрой, например.
Он смотрел на меня, будто я заговорила на древнем эльфийском. Его пальцы сжимали термостакан с кофе.
– Реальную практику? Виктория, прости, но последний раз, когда мы говорили о медицине, ты назвала мою работу «грязным ремеслом для неудачников». Вика, что случилось? С Александром что-то… Он тебя…?
– Со мной всё в порядке, пап. Просто я… я много о чём передумала. Поняла, что не могу так дальше. Хочу заниматься медициной по-настоящему.
Он молчал, и я видела, как в его глазах идёт борьба. Желание поверить дочери, наконец-то проявившей разумный интерес, сталкивалось с годами разочарований и привычным недоверием. Он знал Викторию. Знал её лень, её поверхностность, её презрение к его собственной работе.
– Это… очень серьёзное решение, Вика, – осторожно сказал он. – Работа здесь – это пот, кровь, ночные дежурства, неблагодарные пациенты и мизерная зарплата. Ты уверена, что это тебе нужно? Может, лучше взять отпуск, отдохнуть, съездить на курорт? Вы с мамой могли бы…
– Нет, папа. Я уже достаточно отдохнула. Есть ли у меня возможность здесь устроиться? Хотя бы на испытательный срок.
Он вздохнул, потёр переносицу. В его движениях была такая глубокая, профессиональная усталость, что мне стало почти стыдно за свой напор.
– Формально… да, – сказал он медленно. – У нас вечная нехватка кадров среднего звена. С твоим дипломом… даже с твоим дипломом, – он чуть поморщился, прекрасно зная, как он был получен, – ты можешь претендовать на должность лекаря в диагностическом или процедурном кабинете. Но, Вика… – он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде появилась твёрдая, отцовская строгость, – если ты решишься на это, я не буду делать тебе никаких поблажек. И если ты не справишься, если начнётся твоё обычное… если начнутся капризы, я сам выпишу тебе выговор и отстраню от работы. Понятно?
– Понятно, – кивнула я. – Я готова.
Он снова уставился на меня, будто пытаясь найти в моём лице следы розыгрыша. Но я смотрела на него спокойно и серьёзно.
Он покачал головой, собираясь что-то ответить, но в этот момент в кабинет, не постучав, ворвалась та самая девушка-администратор из приемной. Ее лицо было бледным, глаза широко раскрыты.
