Текст книги "Протокол отмены злодейки (СИ)"

Автор книги: Ямиля Нарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23. Странности

Я проснулась от назойливого писка коммуникатора. Солнце уже стояло высоко, заливая комнату жёлтым светом, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Новая квартира. Новая жизнь. Свобода.

На экране высветилось сообщение от отца: «Жду тебя сегодня в клинике к десяти. Подпишешь бумаги и познакомишься с наставником. Твоя стажировка начинается».

Государственная клиника №3 встретила меня привычным запахом – смесью антисептика, озона от магических артефактов и той неуловимой больничной духоты, которая въедается в стены любого лечебного учреждения. Я прошла через приёмный покой, где уже кишела утренняя очередь, поднялась на седьмой этаж.

Отец ждал меня в своём кабинете. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и выглядел ещё более усталым, чем в прошлый раз. Увидев меня, он отложил ручку.

– Вика. Проходи, садись.

Я села на стул напротив. Он смотрел на меня несколько секунд молча, потом вздохнул.

– Твоя мать мне звонила. Три раза за утро. Говорит, весь город гудит о вашем разводе. И о том, как ты при всех ударила Александра букетом в приёмной адвоката.

Я усмехнулась.

– Быстро расходятся слухи.

– Ты не ответила на её сообщения, – продолжал отец. В его голосе не было осуждения, только усталая констатация факта. – И на звонки тоже. Она волнуется.

– Я позвоню, – сказала я. – Обещаю.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются желание поверить и привычное недоверие, выработанное годами общения с легкомысленной дочерью.

– Ты действительно позвонишь? – спросил он. – Или просто говоришь это, чтобы я отстал?

– Позвоню, – повторила я твёрже. – Я понимаю, что она волнуется. И я понимаю, что ты тоже волнуешься. Мама не хочет слушать – она хочет, чтобы я соответствовала её картинке. Я не могу ей этого дать. Но я позвоню и скажу, что со мной всё в порядке. Это лучшее, что я могу сделать.

Отец молчал. Потом медленно кивнул.

– Хорошо. Этого достаточно.

Он отхлебнул из кружки, поморщился – чай, видимо, давно остыл – и поставил её обратно на стол.

– Теперь о работе. Я договорился с главным врачом. Ты будешь работать месяц стажёром у одного лекаря. Он в курсе твоих... особенностей.

– Каких именно? – уточнила я.

– Твоих проблем с магией, – сказал отец прямо. – Он уже в курсе, что у тебя есть определённые... сложности с магией. Я объяснил ситуацию в общих чертах – что у тебя слабый дар, но хорошие теоретические знания. Он согласился взять тебя под крыло и дать несколько уроков, чтобы подтянуть практику.

– Кто он?

– Лекарь-манипулятор, хирург. Работает в нашей клинике уже лет пять, – отец чуть улыбнулся. – Хороший специалист. Правда, с характером. Но ты, я думаю, справишься.

Я кивнула, принимая информацию. Месяц стажировки – это разумно. За это время я смогу доказать, что чего-то стою, и заодно привыкнуть к местным порядкам.

– В операционной с вами будет работать ещё один человек, – добавил отец. – Лекарь-анестет. Она специалист по боли, погружает пациентов в лечебный сон, контролирует болевые ощущения во время операций. Вы должны сработаться.

Я снова кивнула. Команда: хирург, анестезиолог и я – стажёр.

Отец посмотрел на часы.

– Он должен подойти с минуты на минуту. Я попросил его заглянуть, чтобы познакомиться до начала твоей смены.

И в этот момент в дверь постучали. Отец поднял голову.

– Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Глеб.

На нём была белая рубашка с закатанными рукавами и тёмные брюки, но главное – поверх рубашки была накинута красная мантия. Тот самый цвет, который в этом мире носили хирурги-манипуляторы. Цвет крови, цвет жизни, цвет сложных вмешательств, требующих точности и силы. Он выглядел собранным, деловым, совершенно не похожим на того уставшего, взвинченного человека, который вчера сидел напротив меня в кофейне.

Я смотрела на него, и в голове крутилась только одна мысль: чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Отец поднялся.

– Доброе утро, – сказал он отцу. – Николай Сергеевич, я зашел сказать, что вторая стажерка уже пришла. Ждет в манипуляционной.

– Отлично, – отец поднялся. – Вика, это Глеб Игоревич. Твой наставник на ближайший месяц. Глеб, это моя дочь, Виктория. Прошу любить и жаловать, но сильно не жалей. Работать она умеет, я проверял.

Глеб протянул мне руку. Пожатие было крепким, сухим, профессиональным.

– Рад познакомиться, Виктория. Слышал о вас от Николая Сергеевича. Говорит, вы отлично справились с некротическим ранением на прошлой неделе.

– Спасибо, – ответила я так же ровно.

Отец переводил взгляд с меня на Глеба, и в его глазах мелькнуло что-то вроде подозрения, но он ничего не сказал. Только махнул рукой в сторону двери.

– Идемте.

Мы вышли в коридор и направились к манипуляционную. Глеб шел рядом, соблюдая дистанцию, и молчал. Только у самой двери он чуть замедлил шаг и тихо сказал:

– Не волнуйся. На работе мы просто коллеги.

– Я и не волнуюсь, – ответила я так же тихо.

Отец открыл дверь ординаторской и жестом пригласил нас войти.

Внутри, у окна, спиной к нам, стояла невысокая девушка в скромном сером платье и белом халате. Она обернулась на звук шагов, и я увидела знакомое лицо.

Кристина.

Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло то же самое, что я чувствовала сама – смесь удивления, неловкости и попытки сделать вид, что ничего не произошло.

– А вот и вторая наша стажерка, – сказал отец, не замечая напряжения. – Кристина Соколова. Перевелась к нам из частной клиники «Гиппократ». Говорит, захотела настоящей практики. Кристина, это моя дочь, Виктория. Она тоже будет стажироваться у Глеба Игоревича.

Кристина сделала шаг вперед и протянула руку.

– Приятно познакомиться, – сказала она. Голос звучал ровно, но я видела, как дрожат ее пальцы.

Я пожала ее руку. Ладонь была холодной и влажной.

– Взаимно, Кристина. Рада, что ты здесь.

Я смотрела на Кристину и не верила своим глазам. Она перевелась сюда. Из «Гиппократа». Добровольно.

Кристина Соколова, которая в романе должна была сидеть в элитной клинике и ждать, пока Александр разведется со мной, чтобы занять место рядом с ним, стояла сейчас в этой убогой государственной больнице, в дешевом халате, с растерянным лицом.

Я моргнула, пытаясь прогнать наваждение, но она никуда не исчезла. Это было неправильно. Это было совсем не по сценарию.

Кристина не должна была здесь быть. Она должна была остаться в «Гиппократе», блистать своим даром, привлекать внимание Александра, становиться героиней его романа.

Отец и Глеб обменялись взглядами, но промолчали. Глеб подошел к столу, взял какие-то бумаги, пролистал их.

– Значит, так, – сказал он, обращаясь к нам обеим. – Работать будете со мной. Первая неделя – наблюдение и ассистирование. Никакой самостоятельной диагностики, никаких вмешательств без моего разрешения. Вопросы?

Вопросов не было. Глеб кивнул и уже собирался что-то добавить, когда дверь ординаторской снова открылась. На пороге стоял пожилой мужчина в белой мантии с золотой окантовкой – магистр, судя по знаку отличия. Рядом с ним – еще двое, в мантиях поскромнее.

– Коллеги, – громко сказал магистр. – Прошу всех в конференц-зал. Срочная планерка.

Мы переглянулись. Отец пожал плечами и первым направился к выходу.

Конференц-зал оказался большой комнатой с длинным столом, стульями с продавленными сиденьями и доской, на которой мелом было написано расписание операций на неделю. Народу набралось человек пятнадцать – лекари в белых, зелёных и красных мантиях, несколько медсестёр, пара санитаров.

Магистр подождал, пока все рассядутся, и поднял руку, призывая к тишине.

– У меня для вас важная новость, – начал он. – Сегодня утром мы получили уведомление из Министерства здравоохранения. В нашей клинике появляется новый директор – по назначению от министерства.

По залу прошел шепоток. Магистр подождал, пока он стихнет, и продолжил:

– Это не совсем обычное назначение. Новый директор будет курировать не только административные вопросы, но и научно-исследовательскую работу. У него большой опыт в организации медицинских проектов, и министерство возлагает на него серьезные надежды.

Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

– Прошу любить и жаловать. Александр Петрович Воронов.

Дверь открылась, и вошел Александр.

На нем был безупречный темно-синий костюм, белая рубашка, дорогие часы на запястье. Он выглядел так, будто сошел с обложки делового журнала – свежий, отдохнувший, уверенный в себе. Ни следа от вчерашнего унижения, ни намека на мокрые лепестки роз в волосах.

Он прошел к трибуне, кивнул магистру, повернулся к залу. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на мне на долю секунды – и двинулся дальше.

– Благодарю за теплый прием, – сказал он. Голос звучал ровно, уверенно, с легкими начальственными нотками. – Я рад быть здесь. Уверен, наша совместная работа принесет плоды.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, едкое. Какого чёрта он здесь делает? Какого чёрта он явился сюда, в эту клинику, где я только начала новую жизнь? Что вообще происходит?

Александр продолжал говорить – про новые методики лечения, про оптимизацию рабочих процессов, про повышение эффективности.

Отец сидел рядом и тоже смотрел на Александра. Его лицо было непроницаемым, но я чувствовала, как напряглись его плечи. Глеб, стоявший у стены, перевел взгляд с Александра на меня и чуть заметно покачал головой – то ли предупреждая, то ли выражая солидарность.

Кристина сидела через два стула от меня, бледная, сжавшись в комок.

Александр говорил ещё несколько минут – о планах, о реформах, о повышении эффективности. Я не слушала. Я смотрела на него и пыталась понять, что происходит.

Александр Воронов, владелец крупнейшего частного медицинского холдинга, только что подписавший бумаги на развод, приходит работать директором в захудалую государственную клинику? Это не просто странно – это абсурдно.

Планерка закончилась. Люди начали расходиться, обсуждая новость. Я осталась сидеть, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение.

Ко мне подошёл отец.

– Вика, ты в порядке? – тихо спросил он. – Ты так побледнела.

– В порядке, – ответила я. – Пап, ты знал, что он придёт?

– Нет, – честно сказал отец. – Это было неожиданностью для всех. Даже для главного врача, судя по его лицу.

Я кивнула. Поднялась. Глеб уже стоял у двери, ожидая меня.

– Нам нужно поговорить, – тихо сказал он.

– Да, – ответила я. – Нужно.

Мы вышли в коридор. За нами, неслышно ступая, шла Кристина. Она догнала нас у лифта.

– Виктория Николаевна, – сказала она, – что происходит? Почему он здесь?

– Понятия не имею, – ответила я. – Но собираюсь выяснить.

Лифт открылся. Мы вошли вдвоем с Глебом. Двери закрылись, отсекая нас от остального мира.

– Это не совпадение, – сказал Глеб. – Слишком много совпадений за последние сутки.

– Знаю, – ответила я. – Знаю.

Мы вышли на седьмом этаже. Глеб направился в свой кабинет, жестом приглашая нас следовать за ним.

Кабинет оказался небольшим, но хорошо оборудованным. На стене висели схемы операций, на столе лежали кристаллы памяти. Пахло антисептиком и озоном.

Глеб закрыл дверь, повернулся ко мне.

– Ты в порядке?

– В полном, – ответила я. – Просто сбежала от сюжета, а он настиг меня здесь.

– Он не сможет тебе ничего сделать, – сказал Глеб. – Ты теперь не его жена. Ты свободна.

– Свободна, – повторила я, и слово показалось мне горьким. – Тогда почему я чувствую себя так, будто меня загнали в угол?

Глеб подошел к столу, сел на край, скрестив руки на груди.

– Я вот о чем думаю, – сказал он. – Почему главные герои этого романа следуют за тобой?

Я посмотрела на него.

– В каком смысле?

– В прямом. – Он чуть наклонил голову. – Александр, который должен был остаться в своем холдинге и наслаждаться жизнью, вдруг бросает всё и идет работать в государственную клинику. Кристина, которая должна была блистать в «Гиппократе», переводится сюда же, в эту дыру. Они оба здесь. Там, где ты.

– Ты думаешь, это я их притягиваю?

– Я не знаю, что думать, – ответил Глеб. – Но это странно. Ты не находишь?

Я провела рукой по волосам. Мысль была дикой, но в ней чувствовалась какая-то своя, кривая логика.

– Я не понимаю, – сказала я честно. – Я правда не понимаю, что происходит. Я думала, что если разрушу этот брак, если вырвусь из сюжета, то всё закончится. А оно только начинается.

Глеб молчал, глядя на меня.

– Что будешь делать? – спросил он наконец.

– Работать, – ответила я. – Учиться. Игнорировать его, насколько это возможно. А если он начнет гадить – отвечать.

– Это правильно.

Мы постояли еще немного. Потом Глеб оттолкнулся от стены.

– Идем. У нас сегодня первый урок. Обещаю, будет интересно.

Глава 24. Уроки

Мы вышли из кабинета Глеба и направились в манипуляционную. Коридор клиники гудел приглушенными голосами – персонал обсуждал появление нового директора. Я старалась не думать об Александре. Сейчас мне нужно было сосредоточиться на другом.

В манипуляционной нас уже ждали. У стены, прислонившись к шкафу с инструментами, стояла невысокая женщина в синей мантии – цвет анестетов, специалистов по боли. Ей было лет тридцать, русые волосы собраны в тугой пучок, на лице – спокойное, чуть отстраненное выражение человека, привыкшего работать на границе жизни и смерти. Увидев нас, она выпрямилась и сделала шаг навстречу.

– Глеб Игоревич, – кивнула она Глебу, потом перевела взгляд на меня. – А это, видимо, ваша новая стажерка?

– Виктория Захарова, – представил меня Глеб. – Вика, это Анна Сергеевна. Лекарь-анестет. Она будет работать с нами.

Я протянула руку. Анна пожала ее – пожатие было крепким, уверенным.

– Очень приятно, – сказала я.

– Взаимно, – ответила она. Голос у нее оказался низким, чуть хрипловатым. – Наслышана о вашей работе с тем некротическим ранением. Говорят, вы отлично справились.

– Спасибо.

Она смотрела на меня с любопытством, но без назойливости. Профессиональный интерес – ничего личного.

– Анна Сергеевна – один из лучших анестетов в городе, – добавил Глеб. – У нее редкая специализация – работа с магически нестабильными пациентами. Те, у кого аллергия на стандартные заклинания сна или кто сам является источником возмущений поля.

– Звучит сложно, – заметила я.

– Сложно, – согласилась Анна Сергеевна. – Но интересно. Когда магия не работает как надо, приходится искать обходные пути. Комбинировать с традиционными методами.

– Она лучшая. Если она говорит, что пациент ничего не чувствует, значит, он действительно ничего не чувствует. Даже если ему в этот момент отпиливают ногу.

Анна чуть улыбнулась краем губ.

Мы обменялись еще парой фраз – о расписании, о предстоящих операциях, о том, какие случаи здесь считаются сложными. Анна Сергеевна говорила спокойно, по делу, без лишних эмоций. Мне это понравилось. Я всегда ценила в коллегах профессионализм и отсутствие пустой болтовни.

– Ладно, – сказал Глеб, когда знакомство было закончено. – Анна Сергеевна, вы пока можете быть свободны. Нам с Викторией нужно провести небольшое занятие.

Она кивнула, бросила на меня прощальный взгляд и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоем.

Глеб прошел вглубь манипуляционной, к стене, где стоял закрытый стерильной тканью предмет в рост человека. Он сдернул ткань одним движением.

Под ней оказался манекен. Не тот пластиковый муляж, к которому я привыкла в своем мире, – это было нечто иное. Тело выглядело абсолютно реалистичным: кожа, волосы, даже выражение лица – спящего человека с чуть приоткрытым ртом. Единственное, что выдавало ненастоящую природу, – легкое свечение и полная неподвижность грудной клетки.

– Учебный магический манекен, – пояснил Глеб, видя мой взгляд. – Имитирует живую ткань на энергетическом и физическом уровнях. На нем отрабатывают сложные вмешательства, прежде чем допускать стажеров к реальным пациентам. Стоит как крыло от самолета, поэтому бережем.

Он подошел к тележке с инструментами, взял скальпель и сделал длинный разрез на предплечье манекена.

Кожа разошлась, обнажив мышцы. Крови не было – только ровная, гладкая поверхность разреза.

– Смотри, – сказал Глеб. Он положил ладонь на рану, закрыл глаза на секунду. Я почувствовала, как воздух вокруг него слегка завибрировал – концентрация магии. Под его рукой края раны начали медленно сближаться, срастаться, пока через полминуты не осталось ничего, кроме тонкой розовой полоски – свежего рубца.

– Магическое сращивание, – пояснил он. – Базовая техника. Ты накладываешь ладонь, представляешь, как ткани соединяются, и направляешь энергию. Чем сильнее дар и чем точнее визуализация, тем быстрее и качественнее результат.

Он отступил, освобождая место у манекена.

– Попробуй.

Я подошла ближе. Взяла скальпель и сделала новый разрез. Я положила ладонь на рану, закрыла глаза.

– Главное – желание, – сказал Глеб. – Сильное, сконцентрированное желание, чтобы ткани срослись. Представляй, как энергия идет от твоей ладони к ране и заполняет разрыв

Внутри, в глубине этого тела, я ощутила слабый резервуар – тот самый дар Виктории, дремавший и почти атрофированный от неиспользования. Я попыталась собрать его воедино, представить, как энергия течет из ладони в рану, как клетки делятся, соединяются, восстанавливают целостность.

Ничего не произошло.

Я открыла глаза. Края раны оставались такими же, как были. Никакого движения, никакого сращивания.

– Еще раз, – сказал Глеб. – Не просто представляй абстрактное «заживление». Почувствуй, как твоя мана входит в его тело. Это как ток крови, только тоньше.

Я снова закрыла глаза. Собрала волю в кулак, напряглась так, что вспотел лоб. Представила поток – мощный, горячий, направленный. Послала его в рану.

Ничего.

– Черт, – выдохнула я, убирая руку. – Не получается.

Глеб смотрел на меня с любопытством.

– Еще раз. Сильнее.

Я снова закрыла глаза. Снова представила поток энергии. На этот раз я почти физически ощутила, как что-то теплое начинает собираться в ладони, как оно давит изнутри, пытаясь вырваться наружу. Я направила это тепло вниз, в рану, с усилием, почти с болью.

Когда я открыла глаза, разрез стал меньше, но не исчез. Лоб покрылся испариной. Рука дрожала от напряжения.

– Прогресс, – сказал Глеб. – Но ты тратишь слишком много сил.

Я попробовала еще три раза. С каждым разом тепло в ладони становилось сильнее, но и усталость нарастала быстрее. На четвертый раз перед глазами поплыли круги, и мне пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть.

– Хватит, – сказал Глеб. – Отдыхай. Пять минут.

Я отошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу.

– Метод, который я показывал, – сказал он, обращаясь ко мне, – стандартный для академии. Основан на волевом импульсе. Чем сильнее дар, тем больше магии, тем быстрее заживление. У тебя дар слабый, поэтому ты выдыхаешься. Но если тренироваться, можно развить выносливость.

Я слушала его и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Не на него – на метод. На эту дурацкую веру в «голое желание», которая работала только у тех, кому повезло с врожденной силой.

– Можно я попробую по-своему? – спросила я, отворачиваясь от окна.

Глеб поднял бровь.

– По-своему?

– Да. Я поняла, в чем проблема. Я не могу просто «хотеть». Мне нужно представлять конкретные вещи.

Он помедлил, потом кивнул.

– Давай. Хуже не будет.

Я подошла к манекену. Провела скальпелем по его коже, оставляя новую полосу. Затем закрыла глаза и представила конкретные клетки. Эпидермис, дерму, подкожно-жировую клетчатку. Представила, как края раны сближаются, как фибробласты начинают вырабатывать коллаген, как эндотелий прорастает новыми капиллярами. Представила это не как магию, а как биологический процесс, ускоренный в тысячи раз.

Я положила руку на рану и очень осторожно, почти по миллиметру, начала «проталкивать» этот образ в манекен.

Тепло в ладони возникло сразу, но оно было другим – не горячим, не давящим, а ровным, как от хорошей грелки. Оно текло ровно, спокойно, без рывков. Я чувствовала, как оно заполняет каждую клетку, как заставляет их работать быстрее, точнее, эффективнее.

Когда я открыла глаза, разреза не было. Вообще. Кожа манекена была идеально гладкой, без малейшего следа повреждения. Я убрала руку и посмотрела на Глеба.

Он стоял неподвижно, глядя на то место, где только что была рана. Потом подошел, провел пальцем по резине, проверяя. Потом достал из кармана халата увеличительное стекло с магической подсветкой и осмотрел поверхность.

– Чисто, – сказал он наконец. – Идеально.

Он выпрямился и посмотрел на меня. В его глазах было неподдельное изумление.

– Как ты это сделала?

– Я представила процесс, – объяснила я. – Конкретно, детально. Клетки кожи, их деление, синтез коллагена. Я представила, как рана заживает, шаг за шагом.

Глеб молчал несколько секунд. Потом покачал головой.

– Так не делают. В академии учат по-другому. Волевой импульс – основа всего. Визуализация используется, но только как вспомогательный инструмент, для фокусировки. А ты… ты создала внутри себя полную модель процесса и транслировала ее в рану.

– Это плохо? – спросила я.

– Так никто не делает, Вика. Понимаешь? Нас заставляют представлять общую картину, целостный процесс. Потому что если углубляться в детали настолько, насколько это делаешь ты, обучение займет десятилетие. Никто не изучает анатомию на уровне клеток, если только не специализируется на гистологии.

– Значит, я буду первой, – сказала я.

Он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки.

– Ты понимаешь, какой это риск? Если ты ошиблась в своем представлении, если упустила хоть одну деталь – неправильно соединила сосуды, оставила пустоту в дерме – это может привести к осложнениям у пациента. Некрозу, рубцеванию, хронической боли.

– Я не ошибусь, – сказала я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом чуть усмехнулся.

– Уверена в себе.

– Я знаю, что говорю. Я знаю анатомию.

Глеб смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькают вопросы.

– Сколько лет ты училась? – спросил он наконец.

– В моем мире? – я задумалась, прикидывая. – Шесть лет института, потом ординатура – два года, потом работа в больнице – еще восемь. Шестнадцать лет, если считать с первого курса.

Он присвистнул тихо, сквозь зубы.

– Шестнадцать лет. А потом ты попала сюда.

– Потом я попала сюда.

Глеб отошел к окну, встал, засунув руки в карманы. Смотрел куда-то вдаль, на серые крыши Невограда.

– Знаешь, – сказал он не оборачиваясь, – Я учился немного по-другому. Сначала обычная медицина, потом полевая хирургия, потом магическое целительство, когда понял, что дар у меня есть. И все равно каждый день сталкиваюсь с тем, чего не знаю.

Он повернулся ко мне.

– Твой метод... он нестандартный. Опасный, если честно. Но если ты действительно уверена в своих знаниях, если ты готова нести за них ответственность – кто я такой, чтобы тебя останавливать?

– Значит, будешь учить меня дальше?

– Буду, – кивнул он. – Мне интересно, что еще у тебя получится.

Он посмотрел на часы.

– Смена скоро начнется. Идем, познакомлю тебя с настоящей работой.

Мы вышли из манипуляционной и направились в приемный покой. Глеб шел быстрым шагом, я едва поспевала за ним. В коридорах уже кипела жизнь – медсестры спешили с подносами, санитары катили каталку с пациентом, кто-то кричал в конце коридора.

В приемном покое нас ждал отец. Он стоял у стойки регистратуры, разговаривая с пожилой женщиной в белом халате. Увидев нас, он прервал разговор и подошел.

– Как прошло занятие? – спросил он, глядя на меня.

– Отлично, – ответила я. – Глеб Игоревич – хороший учитель.

Отец перевел взгляд на Глеба. Тот чуть заметно кивнул.

– У вашей дочери нестандартный подход, Николай Сергеевич. Думаю, мы сработаемся.

– Хорошо, – отец явно был доволен. – Тогда не буду вам мешать. Вика, после смены зайди ко мне, хорошо?

– Зайду.

Отец ушел, а мы с Глебом направились дальше – в отделение, где нас уже ждали пациенты.

Смена выдалась тяжелой. Одно за другим поступали экстренные обращения: мужчина с пробитой арматурой грудной клеткой, женщина с ожогами третьей степени после взрыва бытового артефакта, ребенок с приступом астмы. Глеб работал быстро, четко, без лишних движений. Я ассистировала, подавала инструменты, держала раны открытыми, пока он накладывал заклинания.

В перерывах между операциями он комментировал свои действия, объяснял, почему выбрал ту или иную технику, показывал, как диагностировать скрытые повреждения, которые не видны невооруженным глазом. Я впитывала информацию как губка.

К вечеру я валилась с ног. Мы сидели в ординаторской, пили отвратительный больничный кофе из автомата. Глеб откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

– Ты хорошо держишься, – сказал он, не открывая глаз. – Для первого дня.

– Спасибо.

– Не за что. Завтра продолжим.

Я вышла из клиники уже затемно. Город горел огнями, пахло бензином и весенней сыростью. Я села в машину, включила двигатель и просто сидела несколько минут, глядя на освещенные окна больницы.

День был длинным. Слишком длинным. Александр, Кристина, Глеб, манекен, операции – все смешалось в голове в один большой клубок.

Я завела машину и поехала домой.

Следующим вечером, когда смена закончилась, я поехала к родителям. Мать ждала меня в гостиной – сидела в кресле с прямой спиной, сжимая в руках платок. Увидев меня, она поджала губы.

– Явилась, – сказала она вместо приветствия. – Наконец-то.

– Здравствуй, мама.

Я села на диван напротив нее. В комнате пахло ее духами и увядшими цветами в вазе.

– Что ты натворила? – спросила она без предисловий. – Весь город говорит о твоем разводе. Только и обсуждают, как ты опозорила семью Вороновых. И нас заодно.

– Я не опозорила, – ответила я спокойно. – Александр опозорил себя сам. Измена с подчиненной на корпоративном мероприятии – это его выбор. Я просто воспользовалась ситуацией.

– Воспользовалась ситуацией? – она всплеснула руками. – Ты разбила семью! Ты выставила мужа на посмешище! Ты...

– Я спасла себя, – перебила я. – От брака, в котором меня три года унижали. От человека, который смотрел на меня как на пустое место. От свекрови, которая травила меня каждый раз, когда мы виделись.

Мать замолчала. Ее лицо дернулось.

– Но договоры... – начала она тише. – С Воронов-Медикал. Они же теперь...

– Останутся в силе, – закончила я. – Это условие развода. Александр подписал бумаги. Никаких санкций против Захаро-Медикал не будет.

Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то – облегчение, смешанное с недоверием.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Мой адвокат все проверил. Договоры остаются. Никаких расторжений, никаких санкций. Семья Вороновых будет выполнять свои обязательства.

Она медленно выдохнула. Платок в ее руках перестал дрожать.

– Хотя бы это, – пробормотала она. – Хотя бы это ты сохранила.

Я смотрела на нее и понимала: для нее это главное. Не мое счастье, не моя свобода, не моя новая жизнь. А договоры. Бизнес. Репутация семьи в деловых кругах.

– Я позвоню тебе на днях, – сказала я, поднимаясь. – Если будут новости.

– Вика, – окликнула она, когда я уже была в дверях. – Ты... ты как вообще?

Я обернулась. Она смотрела на меня с тем же выражением, что и всегда – смесь тревоги, непонимания и привычного раздражения.

– Нормально, – ответила я. – Я в порядке.

И вышла, не дожидаясь ответа.