Текст книги "Протокол отмены злодейки (СИ)"

Автор книги: Ямиля Нарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 25. Танцы

Следующие несколько дней пролетели как один. Я втянулась в больничный ритм – ранние подъемы, долгие смены, бесконечный поток пациентов. Глеб оказался требовательным наставником, но справедливым. Он не делал мне поблажек, но и не придирался по пустякам.

Мы много работали вместе. Он показывал, я повторяла, задавала вопросы, спорила, когда была не согласна. Иногда наши споры переходили в перепалки – он ругал меня за самоуверенность, я его – за консервативность мышления.

– Ты думаешь только о себе, – сказал он однажды, когда я отказалась остаться на дополнительную смену, сославшись на усталость. – Как ты вообще стала врачом, если у тебя такой эгоизм?

Тут я услышала и упрёк за ту историю с браком – как я могла думать о себе, когда на кону были жизни других людей?

– Я стала врачом, потому что умею лечить, – ответила я. – А отдыхать мне нужно, чтобы не загубить следующих пациентов ошибками из-за переутомления.

Глеб хмыкнул, но спорить не стал.

В другой раз я поймала его на том, что он забыл детали истории болезни пациента, которого мы готовили к операции.

– Ты издеваешься? – спросила я, тыча пальцем в записи. – Здесь написано, что у него аллергия на тот препарат, который ты собираешься использовать.

Он посмотрел на кристалл, потом на меня, потом снова на кристалл.

– Черт, – выдохнул он. – Точно. Спасибо.

– Не за что. Просто будь внимательнее.

Глеб усмехнулся.

– Командовать любишь.

– Люблю, когда дело делается правильно.

Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде не было вражды. Скорее, взаимное признание – каждый видел в другом то, чего не хватало ему самому.

Но были моменты, когда Глеб меня пугал.

На третий день, когда мы заканчивали очередную операцию – удаление аппендикса у молодого парня, который по глупости наелся магически усиленных грибов, – Глеб вдруг замер с инструментом в руке.

Я стояла рядом, держа рану открытой, и ждала его команды. Но он не двигался. Его лицо побледнело, взгляд стал отсутствующим, будто он смотрел сквозь стену.

– Глеб? – позвала я тихо.

Он не ответил.

Я толкнула его локтем. Он вздрогнул, моргнул, посмотрел на меня – и в его глазах я увидела что-то новое. Страх?

– Все в порядке, – сказал он хрипло. – Продолжаем.

Мы закончили операцию. Когда пациента увезли в палату, Глеб отошел к окну и стоял там, не оборачиваясь. Я подошла ближе.

– Что случилось?

Он молчал долго. Потом повернулся ко мне. Лицо его было бледным, на лбу выступила испарина.

– Запах, – сказал он. – Мне померещился запах горелой плоти. Я услышал его, и вдруг... воспоминания.

– Какие?

Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение.

– Мое прошлое. Когда я был военным врачом, мы прорывались сквозь защиту, и рядом со мной взорвался маг огня. От него осталась только куча пепла. Я стоял в этом пепле по колено, и пахло... точно так же.

Он замолчал. Я смотрела на него и видела, как дрожат его пальцы.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Нет, – честно ответил он. – Но это пройдет. Всегда проходит.

Он отошел от окна, взял со стола кружку с остывшим чаем, отпил, поморщился.

– Это случается часто? – спросила я.

– Достаточно. Иногда провоцируют запахи, иногда звуки.

Он поставил кружку.

– Я работал в самых горячих точках, где магии не хватало, где люди умирали сотнями, а решения нужно было принимать за секунды. Я привык к быстрым, иногда жестким решениям. Привык выбирать, кого спасать, а кого – нет.

– И поэтому ты такой... – я запнулась, подбирая слово.

– Какой?

– Собранный. Иногда – жесткий.

Он усмехнулся.

– Если позволить себе чувствовать все, что происходит вокруг, сойдешь с ума за неделю.

Мы помолчали.

Это случалось внезапно. Мы могли стоять в коридоре, обсуждать план операции, и вдруг он замирал, глядя в одну точку. Лицо становилось чужим, отстраненным, глаза – пустыми. Он не реагировал на мои слова, не двигался, только дышал – тяжело, прерывисто.

В первый раз я испугалась. Подумала, что ему плохо, схватила за руку, попыталась привести в чувство. Он дернулся, отшатнулся, посмотрел на меня так, будто видел впервые.

– Что? – спросил он хрипло.

– Ты завис, – сказала я. – На полминуты. Не реагировал ни на что.

Он провел рукой по лицу, выдохнул.

– Бывает. Извини.

Это случалось, когда он слышал определенные звуки. Резкий звон металла – например, когда роняли инструменты в соседней операционной. Запах озона после мощного магического разряда. Обрывки фраз на незнакомых языках – пару раз по радио в ординаторской ловили какие-то иностранные передачи, и Глеб застывал, вслушиваясь, с побелевшим лицом.

И жест. Рука, тянущаяся к шее, туда, где когда-то висел амулет. Он делал это машинально, не замечая, и только через секунду одергивал себя, прятал руку в карман.

Однажды я спросила прямо.

– А что за история с амулетом? – спросила я. – Ты говорил, тот человек управлял тобой через подчиняющий артефакт.

Глеб отвел взгляд. Его рука непроизвольно потянулась к шее – туда, где когда-то висел амулет.

– Это самое страшное, – сказал он тихо. – Я не помню. Только обрывки: чужие лица, кровь на руках, фразы на незнакомом языке, которые я повторял, как попугай. Иногда мне кажется, что я сам все это делал. Что амулет только снял запреты, а желание убивать было во мне всегда.

– Ты не убийца, – сказала я. – Я видела, как ты работаешь с пациентами. Как ты осторожен, как боишься сделать больно. Убийцы так не умеют.

Глеб усмехнулся криво.

– Ты плохо знаешь убийц.

– Я знаю людей, – ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Спасибо, – сказал он просто.

Он вышел, оставив меня в ординаторской. Я смотрела ему вслед и думала о том, сколько всего этот человек носит в себе.

– На войне учат одному, – сказал он как-то, когда мы обсуждали сложный случай с множественными травмами. – Ты не можешь спасти всех. Если пытаешься – теряешь и тех, кого мог бы вытащить, и себя. Нужно уметь выбирать.

– Как выбирать? – спросила я.

– По шансам. По ресурсам. По тому, сколько человек ты потеряешь, если будешь возиться с одним безнадежным. Это жестко, но это правда.

– А клятва?

Глеб усмехнулся.

– Клятва хороша в мирное время. На войне она работает иначе. Там «не навреди» означает иногда – не трать время на того, кто все равно умрет, спасай тех, кто выживет.

Я смотрела на него и понимала: этот человек видел то, что мне даже не снилось. И носил это в себе, как незаживающую рану.

Спор о морали случился неожиданно.

Мы говорили о том, что делать, если найдем убийцу. Глеб сидел напротив, и его лицо было спокойным, почти безразличным.

– Я его убью, – сказал он просто.

– Что?

– Если найду того, кто мной управлял, кто затеял весь этот ритуал – я его убью.

– Ты с ума сошел? – я отодвинула стул, встала. – Ты же лекарь. Ты давал клятву.

– Давал. И нарушал ее уже много раз. Там, на войне, я видел, как выглядит «правосудие», когда до него добираются те, у кого власть и деньги.

Он тоже встал. Мы стояли друг напротив друга в тесной ординаторской, и воздух между нами, казалось, потрескивал от напряжения.

– Если я отдам его властям, – продолжал Глеб, – через месяц он выйдет под залог. Через полгода дело развалится. Через год он будет жить где-нибудь в другом городе под чужим именем, и никто не вспомнит, что он убил людей и готовил некромантский ритуал.

– Ты не имеешь права решать, кому жить, а кому умирать, – сказала я. – Никто не имеет.

– А ты имеешь право смотреть, как умирают другие, потому что боишься испачкать руки? – парировал он. – Ты же врач. Ты видела смерть. Ты знаешь, как это бывает – медленно, больно, без надежды. И если есть шанс это остановить – разве не нужно его использовать?

– Не ценой превращения в такого же убийцу.

– Я уже был убийцей, – сказал он тихо. – Под контролем, без памяти, но был. Мои руки в крови. Еще одна смерть ничего не изменит.

Я смотрела на него и не знала, что ответить. В его логике была своя правда – жестокая, бескомпромиссная, рожденная в огне войны, где не работают мирные правила. Но я не могла ее принять.

– Я не позволю тебе, – сказала я наконец. – Если найдешь его – я вызову стражу. Буду кричать, биться, но не дам тебе стать палачом.

Он усмехнулся.

– Ты смешная. Думаешь, сможешь меня остановить?

– Попробую.

Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все: и уважение, и вражда, и странное притяжение двух противоположностей, каждая из которых видела в другой то, чего ей не хватало.

– Ладно, – сказал он наконец. – Посмотрим.

И вышел из ординаторской, оставив меня одну.

Шутки и подколки стали нашим языком. Тем странным способом общения, который постороннему показался бы откровенной враждой, но на самом деле был способом сблизиться – ведь никто из нас до этого не имел в своей жизни хорошего друга.

– Опять спину сорвешь, герой-одиночка, – говорила я, когда он тащил тяжелый ящик с инструментами, отказываясь от помощи санитаров.

– А ты опять будешь стоять и командовать, генерал в юбке, – отвечал он, не оборачиваясь.

– Я просто экономлю силы. В отличие от некоторых, кто тратит их на показуху.

– Показуху? – он оборачивался, ставил ящик на пол. – Я, между прочим, тащу инструменты, чтобы они были у тебя под рукой. Для твоих доисторических фокусов.

– Мои фокусы работают лучше твоих волевых импульсов.

– Твои фокусы работают, потому что у тебя память, как у архивариуса. Засунь туда еще пару учебников – и лопнешь.

– Лучше лопнуть от знаний, чем от собственной важности.

Кристина, наблюдавшая за нашими перепалками, только качала головой.

На шестой день, ближе к вечеру, когда смена подходила к концу, я заметила странность в поведении Кристины.

Она вела себя странно.

Глава 26. О покушениях

Я замечала это с первого дня, но списывала на стресс после событий в отеле. Она перевелась в государственную клинику, хотя могла остаться в «Гиппократе» и блистать там своим редким даром. Она работала много, иногда оставалась после смены, помогала с бумагами, но в ее глазах часто появлялось отсутствующее выражение – будто она сама не понимала, как здесь оказалась.

– Тебе нравится здесь? – спросила я как-то, когда мы пили чай в ординаторской.

– Не знаю, – ответила она честно. – Иногда мне кажется, что я должна быть не здесь.

– А Александр?

Она дернулась, чуть не пролив чай.

– Что – Александр?

– Вы разговаривали? После того вечера?

Она покраснела.

– Он звонил. Говорил, что мы должны быть вместе.

– И?

– А я пока не решила.

Я подняла бровь.

– Почему?

– Не знаю.

Я слушала ее и пыталась сопоставить факты. В романе Кристина была без ума от Александра. Здесь она не могла понять, нужен он ей или нет. В романе она блистала в «Гиппократе». Здесь она работала в захудалой госбольнице. Что-то было не так.

– А он? – спросила я. – Александр? Он пытается с тобой встретиться?

– Пытается, – кивнула Кристина. – Но он странный. То говорит со мной, то смотрит на вас. Как будто разрывается между нами.

Я нахмурилась.

– Что значит – разрывается?

– Не знаю. Вчера он подошел ко мне в коридоре, спросил, как дела. Я ответила, что нормально. А он смотрел на дверь вашего кабинета и отвечал невпопад. Как будто думал о чем-то другом.

– Странно, – сказала я.

Я молчала, переваривая информацию. Александр ищет встречи со мной? После всего, что я ему сказала, после букета в лицо, после уничтожающих слов в том номере? Это было бессмысленно. Или нет?

На седьмой день, ближе к вечеру, я задержалась в ординаторской, чтобы заполнить бумаги. Глеб ушел в отделение, Кристина тоже куда-то исчезла. Я сидела одна, перебирая истории болезней, когда услышала шаги в коридоре.

Шаги были странные – то быстрые, то медленные, словно человек колебался, идти дальше или остановиться. Я подняла голову и через стекло в двери увидела Анну Сергеевну.

Она стояла у кабинета Александра. Кабинет находился в конце коридора, и Анна Сергеевна смотрела на дверь с таким выражением, будто пыталась прожечь ее взглядом. Лицо ее было напряжено, губы сжаты, пальцы теребили край синей мантии.

Я замерла, наблюдая. Анна Сергеевна простояла так около минуты, потом резко развернулась и быстро пошла прочь. Она не заметила меня за стеклом – или сделала вид, что не заметила.

Странно, подумала я. Очень странно. Анна Сергеевна всегда казалась уравновешенной, профессиональной. Что она делала у кабинета Александра в такое время?

Я отложила бумаги и вышла в коридор. Анны Сергеевны уже не было видно. Зато из-за поворота появилась Кристина. Она шла быстро, чуть не бежала, и лицо у нее было бледное.

–Виктория Николаевна, – выдохнула она, увидев меня. – Вы видели?

– Что?

– Анну Сергеевну. Она только что... – Кристина запнулась, подбирая слова. – Она в последнее время странно смотрит на Александра Петровича.

– Я видела, – кивнула я. – Она стояла у его кабинета.

– Да! – Кристина схватила меня за руку. – И это не первый раз. Я замечала ее раньше. Она ходит за ним. Прямо преследует.

Я нахмурилась.

– Ты уверена?

– Да. Неделю назад я видела, как она ждала его у входа в клинику. Долго ждала, пока он не вышел. А потом пошла следом. Я думала, может, у них встреча, но она не подошла к нему, просто шла за ним до самой машины.

Я вспомнила Анну Сергеевну – ее спокойное лицо, ровный голос, профессиональные манеры. Ничто в ней не выдавало человека, способного на преследование. Но факты были фактами.

– А Александр? – спросила я. – Он замечает?

– Не знаю. Он иногда смотрит на нее странно.

– Что значит – странно?

– Ну... – Кристина пожала плечами. – Он смотрит на нее и хмурится. А потом отворачивается.

Я молчала, переваривая информацию. Александр, который смотрит на Анну Сергеевну с недоумением. Анна Сергеевна, которая преследует Александра. Кристина, которая не помнит, как оказалась в этой клинике. Слишком много странностей для одного места.

– Спасибо, Кристина, – сказала я. – Ты правильно сделала, что сказала мне.

– Вы думаете, это что-то опасное? – спросила она тихо.

– Не знаю. Но буду знать, куда смотреть.

Кристина кивнула и ушла, а я осталась стоять в коридоре, глядя на дверь кабинета Александра. За ней горел свет – он все еще был там, работал допоздна.

– Слушай, – сказала я, закрывая дверь. – Тут странные вещи происходят.

Я пересказала ему разговор с Кристиной. Глеб слушал внимательно, потом отложил бумаги.

– Анна Сергеевна? – переспросил он. – Не похоже на нее. Я знаю ее несколько лет, она всегда была уравновешенной. А до мужчин ей никогда не было никого дела.

– Может, это из-за Александра? – предположила я. – Он производит впечатление на женщин.

– На всех, кроме тебя, – усмехнулся Глеб.

– Кроме меня, – согласилась я.

– Что будем делать?

– Пока – наблюдать.

Глеб кивнул.

После смены Глеб предложил продолжить занятия. Ему стало интересно, что еще я могу показать.

– Поехали ко мне, – сказал он. – В клинике уже поздно, манипуляционную закрывают. А у меня есть кое-какие учебные материалы.

Я согласилась. Мы вышли из больницы, сели в его машину – старый, но ухоженный внедорожник, пахнущий мужскими духами.

Глеб жил в старом районе Невограда, в доме дореволюционной постройки с высокими потолками и скрипучими половицами. Квартира оказалась большой, но неуютной – минимум мебели, стопки книг на полу, на стенах – анатомические плакаты.

– Не обращай внимания на бардак, – сказал он, скидывая куртку на спинку стула. – Я здесь только сплю.

– Где же ты ешь?

– В больнице. Или в кафе.

Я прошлась по комнате, разглядывая корешки книг. Медицина, магия, история. Никаких романов, никаких безделушек.

– Садись.

Я села на продавленный диван. Он устроился напротив, на стуле.

– Я тут подумал, – начал он. – Твой метод с визуализацией – он работает. Но его можно развить. Научить тебя не просто сращивать ткани, а видеть их структуру на энергетическом уровне. Сочетать твои знания с магическим зрением.

– Это возможно?

– Думаю, да. Но нужна практика. Если согласна – можем начать сегодня.

Я кивнула.

– Давай.

Он поднялся, подошел к стеллажу, достал оттуда небольшой кристалл, встроенный в металлическую оправу.

– Это фокусировочная линза усиленного действия. Не для слабых магов – может выжечь дар, если переборщить. Но я буду рядом. Попробуем на мне.

– На тебе?

– Да. Я буду пациентом. Ты будешь смотреть сквозь мою кожу, видеть мышцы, сосуды, нервы. А я – контролировать процесс и подсказывать.

Я взяла линзу. Она была тяжелой, холодной, внутри мерцали какие-то искры.

– Надевай, – сказал Глеб. – И смотри на мою руку.

Я надела линзу на глаз, как монокль. Мир стал мутным, расплывчатым, но стоило мне сфокусироваться на его руке – и картинка изменилась.

Я увидела кожу. Эпидермис, дерма, подкожная клетчатка. Потом глубже – мышцы, красные, с четкими волокнами. Между ними – голубоватые нити вен и артерий, пульсирующие в такт сердцебиению. И тонкие, белые, как паутинка, нервные окончания.

Я ахнула.

– Вижу, – выдохнула я. – Все вижу.

– Хорошо, – голос Глеба донесся откуда-то издалека. – Теперь попробуй провести пальцем по моей руке и представить, что ты видишь под кожей. Свяжи тактильное ощущение с визуальным образом.

Я протянула руку, коснулась его предплечья. Под пальцами была теплая, чуть шершавая кожа. А в линзе я видела, как мои пальцы давят на эпидермис, как смещаются клетки, как реагируют нервные окончания.

– Есть, – сказала я. – Работает.

– Отлично. Теперь убери линзу.

Я сняла ее. Мир стал обычным, плоским. Но ощущение от прикосновения осталось – я теперь знала, что скрывается под этой кожей.

– Это невероятно, – сказала я.

– Это только начало. Если научишься сочетать свои знания и то, что можно увидеть линзой – станешь сильнее любого магистра-диагноста.

Мы просидели так около часа. Он показывал, я пробовала, ошибалась, пробовала снова. Усталость наваливалась, но я гнала ее, захваченная новыми возможностями.

В этот момент зазвонил его коммуникатор. Глеб взглянул на экран, нахмурился и принял вызов.

– Да? – сказал он. Слушал несколько секунд, потом резко поднялся. – Еду. Никуда не уходите. Ждите.

Он отключился и повернулся ко мне.

– Звонила знакомая. Говорит, на нее напали. Она ранена.

Я не стала задавать вопросов. Накинула куртку, сунула ноги в ботинки. Через минуту мы уже сидели в его машине, и Глеб выжимал газ, вылетая со двора.

– Кто она? – спросила я.

– Художница Лихачева. Та самая, из твоего списка.

Я замерла.

– В романе ее убили в мастерской. Это было четвертое убийство.

– Именно поэтому я предупредил её. Сказал, что на нее могут напасть, велел быть осторожной. Установил сигнализацию, купил перцовый баллончик, показал, как пользоваться.

– И на неё напали?

– Да, только что. Сказала, что кто-то вломился в дом. Она успела нажать тревожную кнопку и брызнуть в лицо нападавшему. Тот сбежал, но ранил ее перед этим.

Мы летели по ночным улицам, проскакивая на красный свет. Через десять минут Глеб затормозил у старого особняка в тихом переулке. Дверь была распахнута, внутри горел свет.

Глеб толкнул ее, вошел первым. Я за ним.

В комнате царил беспорядок – перевернутый мольберт, разбросанные кисти, лужа воды на полу. У стены, прижимая к боку окровавленное полотенце, сидела женщина лет сорока. Она была бледна, но в глазах горела ярость.

Увидев нас, она выдохнула с облегчением.

– Вы быстро, – сказала она хрипло.

Глеб опустился рядом, убрал полотенце. Рана была глубокой, но не смертельной – нож прошел по касательной, задев только мягкие ткани.

– Кто это был? – спросил он, доставая из сумки аварийный набор.

– Не знаю, – ответила женщина. – В маскировке. Лица не видела.

– Мужчина? Женщина?

– Женщина, – твердо сказала она. – Определенно женщина.

Глеб и я переглянулись.

– Как выглядела?

– Невысокая, худая. Движения быстрые, точные. Маска закрывала все, только глаза были видны. Но глаза были... странные. Пустые. Как у куклы.

– Она била точно, – продолжила художница. – Знала, куда целиться. У меня колено больное, старое, еще с института. Она туда и била. Прямо в колено. Если бы я не держала под рукой баллончик...

– Перцовый баллончик? – уточнила я.

– Да. И сигнализацию успела включить. Она услышала сирену и сбежала.

Глеб закончил с раной, наложил повязку.

– В больницу нужно, – сказал он. – Для полного обследования. И стражу вызвать.

– Уже вызвала, – ответила художница. – Должны подойти с минуты на минуту.

И действительно, через несколько минут в дверь постучали. Вошли двое инспекторов в форме городской стражи. Глеб коротко объяснил ситуацию, показал свои документы. Инспекторы кивнули, начали опрашивать женщину.

Мы вышли на лестничную клетку.

– Женщина, – сказала я тихо. – В маскировке. Знала про больное колено.

– Тот же почерк, – кивнул Глеб. – В прошлом мире убийца тоже изучал жертв заранее. Знал их слабые места.

– Но в прошлом мире убийцей был ты.

– Был, – согласился он. – А здесь – кто-то другой.

Мы помолчали.