290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Сыновья полков (Сборник рассказов) » Текст книги (страница 1)
Сыновья полков (Сборник рассказов)
  • Текст добавлен: 8 декабря 2019, 20:30

Текст книги "Сыновья полков (Сборник рассказов)"


Автор книги: Войцех Козлович


Соавторы: Михаил Воевудзский,Теофил Урняж

Жанр:

   

Военная проза



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

СЫНОВЬЯ ПОЛКОВ
Сборник рассказов





ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Было это в 1968 году. Спустя двадцать три года после войны. В редакцию «Экспресса Вечорного» кто-то прислал старую пожелтевшую фотографию. Со снимка из-под широкого воротника солдатской гимнастерки смотрело лицо мальчугана лет двенадцати. Это была фотография времен войны, когда отнюдь не для маскарада дети носили такую солдатскую форму. Никакого сомнения в том, что это фотодокумент, не было.

Начатая редакциями «Экспресса Вечорного» и «Жолнежа Вольности» широкая кампания по розыску самых молодых солдат минувшей войны, проводилась под девизом: «Ищем сыновей полков». И многие вспомнили о военном поколении юных поляков, которые вместе со взрослыми делили тяготы вооруженной борьбы. Здесь были дети и времен сентябрьской кампании 1939 года, и находившиеся в польских соединениях на западе, и испытавшие трудности и невзгоды партизанских будней и подпольной деятельности на родине, и сражавшиеся в солдатских мундирах в народном Войске Польском, прошедшем от берегов Оки до Берлина и Эльбы.

Нелегкими были судьбы военного поколения польских детей. За 1939–1945 годы их погибло свыше двух миллионов. Оккупанты вывезли на принудительные работы в рейх более семисот тысяч юношей и девушек. Около трехсот тысяч польских детей было вывезено из страны с целью германизации, А о том, какую судьбу гитлеровский фашизм готовил всем польским детям, можно судить хотя бы по лагерю смерти в Лодзи, сооруженному специально для малолетних поляков. Туда отправляли детей в возрасте от четырех до шестнадцати лет. И еще не одно поколение будет помнить отчаяние польских матерей, чьих грудных младенцев гитлеровцы живыми бросали в огонь печей Освенцима, Майданека, Маутхаузена.

Помня об истории мученичества польских детей в те жестокие годы, мы никогда не забудем и об их массовом героизме. Кампания по розыску «сыновей полков» напомнила именно об этих прекрасных страницах героизма военного поколения польских подростков.

Разными путями пришли они в ряды сражающихся. Среди них были дети из осиротевших домов и сожженных, уничтоженных деревень. Среди них были мальчишки, которые сознательно покидали родной дом, чтобы сражаться с оружием в руках. Были убежавшие с принудительных работ. Каждому из них война написала свою трудную биографию.

Сегодня кому-то может показаться негуманным, что взрослые люди привлекали к борьбе детей, что, например, разрешалось, чтобы девятилетние мальчишки и чуть постарше их девчонки носили в своих школьных ранцах подпольные газеты, а нередко и гранаты, пистолеты, патроны. Что четырнадцатилетних уже учили стрелять и убивать. Это все правда. Но ни на минуту нельзя забывать, что так нужно было, иначе быть не могло. Ведь это были годы, когда гитлеризм готовил тотальное физическое истребление всего польского народа. Поэтому дать отпор врагу должен был весь народ, и только вооруженная борьба могла принести ему свободу.

А дети?

Этим детям прежде всего грозила гибель. Они также боролись за свою жизнь, черпая решимость сражаться с врагом из патриотизма и готовности к самопожертвованию народа. Они хотели быть достойными своих братьев и сестер, своих отцов и матерей. Наверное, именно они больше всего ненавидели гитлеровских оккупантов. За что? За голод и мытарства своих родных. За кровь на польских улицах. За то, что у них отняли самое дорогое – детство.

В картотеке Главного Правления Союза борцов за свободу и демократию насчитывается уже 1250 фамилий лиц, которые носят на груди знак «Сын полка». В их числе 872 бывших молодых солдат регулярных воинских формирований, действовавших на территории Польши и за границей, а остальные – это все те дети периода войны, которые разными путями пришли в партизанские отряды или каким-либо другим образом участвовали в движении Сопротивления.

Разумеется, авторы книги о «сыновьях полков» были не в состоянии познакомиться с тысячью двумястами пятьюдесятью биографиями, каждая из которых сама по себе интересна и не похожа на другую. При отборе героев книги мы руководствовались иногда интуицией, иногда случай помогал нам. При поддержке «Экспресса Вечорного» и «Жолнежа Вольности», начавших большое дело по розыску «сыновей полков», мы написали книжку о нескольких подростках, чтобы на их примере показать героизм и судьбы польских детей минувшей войны, их сознательное участие в вооруженной борьбе, в которой родилась Народная Польша.

Мы написали эту книгу с мыслью о молодом поколении Народной Польши. Мы хотели мальчишкам и девчонкам, которые о годах вооруженной борьбы народа знают лишь по рассказам старших, передать средствами художественного репортажа мысли, идеи и дела их ровесников времен войны. Мы писали, помня о том, что у этих «ровесников» уже есть свои подрастающие дети. Эта книга предназначена и для их детей, чтобы они знали, какими когда-то были их родители. Во всяком случае, ни одному из наших героев во время войны не было и семнадцати.

Авторы



Войцех Козлович
МАЛЬЧИШКИ, ВАМ ПРИДЕТСЯ ПОДОЖДАТЬ ДО КОНЦА ВОЙНЫ

Он сидел за столом над раскрытой тетрадью и думал о том, что, собственно, следовало бы узнать – и не когда-нибудь, а сейчас, сегодня вечером, – на каком километре встретятся поезда, выехавшие из двух пунктов, а точнее, станций навстречу друг другу с разной скоростью… Правда, его это не очень интересовало и совсем не волновало, но завтра, когда его вызовет учитель, будет уже слишком поздно.

Он смиренно вздохнул и пододвинул поближе к себе карбидную лампу. Холодный свет ползал по столу – пламя горело неровно из-за того, что выделяющийся из карбида газ поступал неравномерно.

– Ты, конечно, опять не почистил горелку, – упрекнула его мать.

Он не отозвался, потому что она была права. Ему надоело это ежедневное занятие – готовить карбид для лампы, очищать ее от гашеного камня, отвратительный запах которого еще долгие годы ассоциировался с этими вечерами на оккупированной родной земле. Из города сегодня он прибежал поздно, даже отец уже сидел над тарелкой супа, вернувшись со своего завода «Ситко». Однако заправка лампы относилась к домашним обязанностям сына, и хочешь не хочешь, а ему все же пришлось идти в прихожую и делать все что нужно. Ноги у него сильно болели – он обегал почти весь Грохув[1]1
  Район Варшавы. – Прим. ред.


[Закрыть]
, чтобы засветло установить, где висят эти швабские плакаты. А когда мать, приоткрыв дверь, позвала его и сказала, что обед стынет, он засыпал измельченный карбид в лампу и поставил в воду, не почистив проволочкой горелку. Поэтому сейчас лампа и давала неровный, неспокойный свет, что раздражало и сердило мать.

Тень от ручки начинала прыгать по тетради, когда он в очередной раз пытался установить, где же все-таки, на каком километре, встретятся эти злополучные поезда. Его злило то, что он несчетное число раз решал куда более сложные «коммуникационные» головоломки, получить правильный ответ к которым для него было равнозначно победе в его личной войне с фрицами.

– Справишься, Кшись?

Он посмотрел на отца, лежащего на кровати, и лишь спустя минуту понял, что отец имел в виду совсем не эту математическую задачу.

– Правда? – выдохнул он.

Речь шла о том, что Кшисек должен был закончить учебу раньше, чем наступят каникулы. Правда, всего на два месяца – май и июнь, и даже учитель школы заверил Рейша-старшего, что его сын сможет успешно заниматься в шестом классе.

Кшисек смотрел теперь на отца из-за тетрадки. А отец знал, какой ответ услышит от сына. Иногда он боролся с навязчивой, но простой мыслью, которая поражала сознание бесспорностью факта: ведь твоему сыну всего двенадцать лет…

Но фактом были и затемненные окна, и улицы, пустеющие после наступления комендантского часа, и штукатурка, отбитая от стен домов пулями фашистов…

«Он ведь тоже знает, – думал отец о сыне, – он конечно же меня понимает».

– Значит, мне не придется возиться с этими дурацкими поездами! – обрадовался Кшисек. Он отложил ручку, захлопнул тетрадку с размаху так, что отец счел нужным напомнить ему:

– Но только смотри, после каникул…

Парнишка пробормотал что-то, согласно кивнув головой, и сунул книги в шкаф. Потом покрутился около матери, выказывая беспокойство, и наконец с трудом выдавил из себя:

– Я пойду…

Мать всполошилась:

– Сынок, да куда же ты? Темно же на дворе…

Мальчик на ходу чмокнул ее в щеку и сказал:

– Конечно, темно…

Улица была в эту пору пустынной – приближался комендантский час. Только иногда раздавался стук быстрых шагов. Кшисек внимательно провожал взглядом проезжавшие мимо грузовики с притушенными фарами. Никогда нельзя было предугадать, что может означать скрежет тормозов: высыпется ли из крытого брезентом кузова орущая свора, отрезающая путь к дому и часто обрывающая дорогу жизни, или нет.

Сегодня у него ничего не было с собой. Последнее время это случалось редко. Почти всегда, пробираясь по улицам города, он шел то с подпольной прессой за пазухой, то с пистолетом на животе за поясом брюк.

«Если бы вы знали!» – торжествовал он в мыслях, когда мимо него проходили немцы. Он испытывал чувство чуть ли не личной обиды, что не может ни перед кем похвастаться пистолетом или наганом. Если бы ребята из его класса знали…

Мысленно он видел себя в бою, преследующим врага! Себя, предусмотрительно не уступающим дороги немецким патрулям, прославившимся каким-нибудь героическим подвигом…

Вдруг он остановился. Совсем рядом, на стене дома, белела доска объявлений. Среди прочих распоряжений и приказов оккупационных властей он увидел фотографию молодого парня. Текст под ней гласил, что за помощь в поимке этого «коммунистического бандита» будет выдано вознаграждение в сумме 500 тысяч злотых.

Незадолго до этого, придя из школы, он застал дома незнакомого молодого мужчину. Отец сказал сыну:

– Это Янек. Он останется у нас…

Кшисек уже давно знал, что не надо задавать лишних вопросов. Поэтому он, как всегда, лишь кивнул головой, но вдруг что-то вспомнил. Он начал внимательно и, разумеется, незаметно приглядываться к гостю. Когда отец вышел из комнаты за углем, он последовал за ним.

– Тато… – не выдержал он.

Отец посмотрел на него.

– Этот Янек… – начал Кшисек.

– Янек – это Янек, – обрезал отец.

Но мальчишка не отступал.

– Я его уже видел.

А когда отец удивленно посмотрел на него, он объяснил:

– На плакате…

Немцы повсюду разослали публикацию о розыске скрывающегося Яна Налязека, который имел две подпольные клички: Колеяж (Железнодорожник) и Васька, а в самом городе расклеили плакаты с его фотографией. Гитлеровцы живьем сожгли его мать, старшую сестру Станиславу и отца, старого коммуниста, активного деятеля партии. Янек, вовремя предупрежденный, успел скрыться, но немцы полагали, что он от них никуда не уйдет.

С фотографии на объявлении на Кшися смотрело знакомое молодое лицо. Он осмотрелся. Вокруг тихо, безлюдно. Тучи нависли низко, почти над самыми крышами домов, словно и они хотели укрыть улицу от восходящего вдали месяца. Парнишка подбежал к доске и хотел сорвать объявление, но клей держал крепко. Тогда он быстро сунул руку в карман и достал оттуда кусок листового железа, которым поспешно, но тщательно содрал фотографию разыскиваемого.

«Так, один есть», – подумал Кшисек с удовлетворением.

Он пошел дальше по пустынному коридору улиц Праги[2]2
  Район Варшавы на правом берегу Вислы. – Прим. ред.


[Закрыть]
с затемненными окнами домов. Сейчас он шагал быстро. По поручению отца он еще днем узнал, где расклеены эти роковые плакаты с фотографией Налязека. Таких мест было много, и нужно было поэтому поторопиться, чтобы успеть все сделать до наступления комендантского часа.

«А все-таки отец знает, что к чему, – подумал он с уважением, когда принялся за следующие плакаты. – Не зря дал мне эту жестянку, а то бы я, точно, содрал все ногти…»

Когда он, запыхавшийся, вернулся домой, дверь ему открыла мать. Он даже не успел постучать. Знал: она ждала его.

«Да, как и отца», – мелькнула в какой-то момент в голове мысль. Из-за ее плеча он увидел знакомое лицо и, улыбнувшись облегченно, сказал:

– Привет, Янек!

…Причиной, из-за которой у Кшиштофа Рейша каникулы в 1943 году начались на два месяца раньше, чем у его одноклассников, был его выезд из Варшавы. Но совсем не для того, чтобы где-то отдохнуть лучше, чем в голодавшей в тот период столице, а из-за того, что прибавилось много дел, забот, поручений, имевших отношение к подпольной деятельности борцов движения Сопротивления.

Несколько лет спустя, когда придет время приняться за прерванную войной учебу в школе в уже освобожденной и независимой Польше, он напишет в своей биографии о военных годах:

«У меня была подпольная кличка Адъютант. В движение Сопротивления я пришел в 1942 году благодаря, можно сказать, родственным связям, а конкретно через моего отца Александра Рейша (подпольная кличка Техник) и мать Янину Рейш (подпольная кличка Яся). Родители были членами организации Гвардии Людовой, на территории варшавского округа Права Подмейска… Вначале я разносил партийную прессу, а затем стал связным по особым поручениям штаба округа Гвардии Людовой и Армии Людовой, так как в квартире моих родителей в Варшаве, в Грохуве, на улице Проховой, 16, до конца 1942 года жил Юзеф Домбровский (подпольная кличка Гишпан), назначенный впоследствии командующим округом. Кроме поручений, получаемых от моих родителей и Гишпана, я выполнял и поручения товарищей Мариана Барылы, Францишека Юзвяка, Францишека Ксенжарчика…»

Кшисек не принимал никакой присяги – ни как участник движения Сопротивления, ни как солдат: ведь ему было в ту пору всего двенадцать лет! Он рос в атмосфере острой политической борьбы. Его отец, Александр Рейш, был известным активным деятелем левицы (левого движения). И Кшисек очень быстро познавал механизм классовой борьбы, сущность которой находила выражение в таких понятных чувствах и ощущениях, как голод, когда в доме не было ни крошки хлеба; нужда, бесконечная и мучительная, когда отец, неусыпно и постоянно находившийся в поле зрения санационной[3]3
  Санационный – распространенное наименование фашистского режима, существовавшего в Польше в 1926–1936 гг. Стремясь предотвратить назревавший в стране революционный взрыв, сохранить буржуазно-помещичий строй и господство иностранного капитала, польские фашисты во главе с Пилсудским выдвинули демагогическое требование «санации» (от лат. – оздоровление) политической жизни страны, отстранили скомпрометировавшую себя правящую клику национал-демократов (эндеков) и кулацкой партии «Пяст» и в результате государственного переворота 12–13 мая 1926 года захватили власть. Антинародная, антисоветская санационная клика, вставшая на путь сговора с гитлеровскими агрессорами, привела к захвату Польши в 1939 году гитлеровской Германией. Остатки обанкротившейся санационной клики пошли в услужение к захватчикам и стали злейшими врагами польского народа. – Прим. ред.


[Закрыть]
«дефы»[4]4
  Дефа (разг. от дефензива) – политическая полиция в буржуазной Польше. – Прим. ред.


[Закрыть]
и определяемый ею как «красный», не мог найти работы.

Двенадцатилетний мальчишка включился в подпольную партийную работу, которая в этот период сосредоточивалась в квартире варшавского рабочего. Да и невозможно было в однокомнатной квартире скрыть все эти визиты незнакомых людей, остерегаться произнести лишнее слово, прятать таинственные свертки или предметы, в которых даже десятилетний ребенок безошибочно угадывал револьверы или гранаты.

Все началось с ничего не значащих на вид поручений: передать какие-то сведения по указанному адресу, отвести незнакомого «дядю» на определенную квартиру. Кшисек был сообразительный парнишка, толковый. И ко всему прочему он ведь был ребенок. А на детей оккупанты тогда еще не обращали особого внимания.

Но однажды – это было уже год спустя – Гишпан сказал Кшисю:

– В Рыбенек больше не поедешь…

А ездил парнишка туда часто: два-три раза в неделю, выполняя свои обязанности связного с местной подпольной группой. В один из запомнившихся ему дней он выехал раньше обычного. А позже узнал, что поезд, на котором он всегда ездил, гитлеровцы неожиданно задержали на станции Мостувка. Из вагонов выгнали всех мужчин, но искали, как оказалось, мальчишек в возрасте Кшися. Затем их отвели в лес, недалеко от железной дороги, и расстреляли. До этого случая товарищи из Рыбенека уже имели сигналы, что оккупанты разыскивают маленького связного, но мальчишка против этих опасений выдвинул самый, казалось бы, убедительный довод:

– Я же ребенок!..

Но он уже давно им не был. Детство – это ведь никогда не забываемая пора коротких штанишек, когда метко забитый мяч вызывает восхищение сверстников; когда карманы становятся сокровищницей никому не нужных вещей, но которые все же всегда оказываются нужными владельцу; когда даже сон не прерывает военных действий индейцев – апачей или каких-либо других племен, – развернувшихся в лабиринтах дворов или среди скудной зелени городских скверов.

Как-то мать, выглянув в окно, позвала сына со двора домой. Отец с Гишпаном сидели серьезные. Вот тогда дядя Юзеф и сказал запыхавшемуся после только что закончившейся игры мальчишке те самые слова:

– Ну что ж, апачи подождут до конца войны, Кшись…

Так варшавский парнишка ступил на свою «тропу войны» против гитлеровских фашистов.

– Хорошо, только и мне нужно подпольную кличку, – настаивал он, глядя на Гишпана. Юзеф Домбровский, улыбнувшись, согласился:

– Конечно, ты же будешь моим адъютантом.

Так и осталось: Адъютант. Некоторые товарищи часто называли его и так: Наимладший. Он и в самом деле был самым юным гвардистом Гвардии Людовой и Армии Людовой в округе Права Подмейска.

Первым серьезным заданием Кшися были листовки. Их надо было вечером незаметно расклеить на стенах домов. И это удалось ему сделать без помех. Несколько листовок он наклеил на красной стене завода «Ситко» по улице Вятрачной, 15. После этого он не спал всю ночь, с нетерпением дожидаясь утра. Чуть свет он тихонько выскользнул из дома, раньше отца. Рассветало. Новый день на оккупированной земле выгонял людей из домов на работу. Шли, по привычке быстро оглядываясь: нет ли поблизости немецкого патруля, хотя обычно это время было относительно безопасно и не грозило облавами. И вот они увидели на стенах домов вселяющие в сердца надежду слова: «Рабочие Варшавы! Польша живет!» Читали торопливо, жадно и шли дальше. Но теперь это были уже другие люди. Такие же истощенные, такие же измученные беспроглядным кошмаром оккупации, но все же более сильные этим одним, коротким словом: «Польша». Они проходили мимо невзрачного, щуплого мальчишки, необычайно гордого в эту минуту: «Смотрите, эти листовки расклеил я!..»

Люди проходили рядом, быстро, не обращая внимания на мальчугана. Для них эти появившиеся листовки – это непокоренная Польша.

На Проховой и сейчас стоит ничем не примечательный двухэтажный дом. В квартире Рейша, на втором этаже, в период гитлеровской оккупации размещался пункт распространения подпольной печати. Каждую неделю сюда доставлялись еще пахнущие краской газеты «Гвардиста», «Глос Варшавы», «Трибуна Вольности». Отец Кшися был «техником» округа Права Подмейска, откуда и возникла его подпольная кличка. В обязанности «техника» входило обеспечение распространения подпольной прессы. Этим занимался и его сын. 1943 год был особенно важным для партийной работы: организация разрасталась, на местах нуждались в периодической печати. Адъютант регулярно, два раза в неделю, ездил в Рыбенек, три раза – в Миньск-Мазовецки. Часто ему в этом помогала и мать. В общем, семья Рейшей переправляла сотни экземпляров газет левого движения, несмотря на постоянные облавы и обыски немецкой полиции. Каждый раз им грозил провал. А это всегда означало смерть. Люди умирали во время следствия в мучительных пытках, в страхе не столько перед врагом, сколько перед самим собой, боясь не вынести истязаний, сказать то, чего нельзя выдать…

И все же Кшисек ездил.

Кто-нибудь может сказать, что парнишка тогда не представлял, чего стоят эти поездки, не знал настоящую цену жизни, а поэтому не понимал, что рискует погибнуть…

Это верно, что Кшисек был еще ребенок. Но он был ребенок оккупированного города. Больше того – оккупированной Варшавы. Иной была в ту пору в этом городе и мера зрелости. Каждый прожитый день, даже каждый час – это было уже подвигом. Смертная казнь грозила за все: за килограмм хлеба и за подпольную литературу, за опоздание на работу и за непонравившееся лицо. Но город не сдавался. Домашние хозяйки в сетке с картошкой проносили гранаты. В скамеечке для ног парализованной старушки хранилось полковое знамя, в школьном ранце – рация советской радистки…

Она говорила по-польски, но слова произносила медленно, певуче, а этого уже было достаточно, чтобы вызвать подозрение у гитлеровцев. Девушка приземлилась с парашютом ночью в окрестностях Рык, а потом добралась до квартиры Рейша. Ее предстояло переправить в Краков. У нее были надежные документы, так что ехать она могла спокойно. Но требовалось также доставить туда и радиостанцию. Кшисек знал, что отец, Гишпан и Бартек (Мариан Барыла) обсуждали, как выполнить это задание. Время было неимоверно трудное – лето 1943 года. Движение Сопротивления разрасталось. Гитлеровцы все больше неистовствовали – производили наугад неожиданные облавы и обыски, проверку документов и багажа, особенно на транспорте.

Как-то Кшисек ехал с отцом в трамвае. Они везли солидную пачку подпольных газет. Неожиданно на перекрестке Гроховской и Тереспольской послышался крик:

– Облава!

Вагоновожатый затормозил, люди бросились в подворотни ближайших домов, прячась в лабиринтах дворов. Кшисек услышал отца:

– Беги!

Он увидел, как отец запихивает пачку газет под скамейку. Люди толпились, кто-то плакал, никто ни на кого не смотрел – важно было убежать. Всех подняла нарастающая суматоха, подхлестывали автоматные очереди. Кшисек слышал за собой дыхание отца. Он невольно замедлил бег, но сзади раздалось нетерпеливое:

– Жми, жми!..

Через конскую ярмарку они выбрались на какую-то отдаленную улицу. Здесь было спокойно. Шли медленно, не разговаривая, как двое взрослых мужчин, которых объединила вместе пережитая опасность и которые знают, чего стоит игра, которую они ведут…

В таких условиях предстояло переправить радистку на краковскую мелину – подпольную квартиру. Провести через два вокзала, в Варшаве и Кракове, где полицейские посты задерживали каждого, кто вызывал хоть малейшее подозрение. Оберегать ее во время многочасовой поездки в вагоне-западне, из которого в случае опасности почти не было шансов убежать.

Но радистке не дали охраны. Безопасность ей должен был обеспечить… Кшись. Радистка была молодая, веселая и к тому же отважная девушка. Когда она, подавая билет и пропуск жандарму, улыбнулась, только Кшись знал, что улыбка эта была призвана скрывать не только перевозимую рацию, но и обыкновенный человеческий страх. Он знал, что она боялась. Они оба боялись. Его страх, наверное, был иным, даже можно было бы сказать – более легким. Он еще был лишен воображения и жизненного опыта взрослых. Не зная жизни во всей полноте, он, пожалуй, как-то уменьшал тогда цену смерти. Правда, минуло то время, когда хорошо выполненное задание вызывало у него желание похвалиться ребятам из класса. Он уже настолько был зрел, что понимал: основой подпольной работы является конспирация. Этому учил его Гишпан, и отец всегда напоминал:

– Поменьше говорить, поменьше знать…

Поэтому Кшись даже не спрашивал девушку, куда она едет. Ему дали поручение, а точнее, это был боевой приказ – доставить радистку в Краков и провести ее через посты «черных» – оккупационной привокзальной службы. Из Варшавы они выехали благополучно. Оба решили играть роль брата и сестры, едущих на каникулы. Кшись в праздничном темно-синем в белую полоску костюме, купленном за деньги из фонда Гвардии Людовой, с коробочкой леденцов на коленях и такой же леденцовой, сладкой улыбкой на лице. Кто бы подумал, что в ранце этого благовоспитанного мальчика с расчесанными на пробор волосами находится часть рации, а в портфеле, который он прижал ногами, – батареи к ней…

Когда казалось, что опасному путешествию подошел конец, из-за поворота выплыл длинный перрон в Кракове. Девушка быстро отпрянула от окна.

– Стоят!

Они действительно стояли. В непромокаемых, цвета гнилой зелени, плащах, перехваченных поясом с хвастливым: «Готт мит унс» («С нами бог»).

Выстраивались длинные очереди пассажиров для проверки. Шаг за шагом через строй рослых эсэсовцев.

Девушка уже не смеялась. Кшись знал, почему она замолчала: ее певучий акцент не менее опасен, чем содержимое портфеля и ранца.

– Нет, я возьму сам, – сказал он своей спутнице коротко и решительно. Закинул ранец за спину: вот, он ученик, едущий на каникулы к кому-то в гости. На это именно он и рассчитывал, – на то, как выглядит.

Перед зданием вокзала он посмотрел на девушку и пошел вперед, вдоль выстроившихся для проверки пассажиров, не дожидаясь своей очереди. Ему было тяжело, и не только от веса рации. Но он шагал свободно, с невинным видом, и так миновал жандармов, широко расставивших ноги, – одного, второго, третьего, пятого. Дошел до тех, которые проверяли документы.

Когда он услышал короткое, произнесенное с безразличием «Лос!» («Пошел!»), ему показалось, что именно сейчас его свалит с ног это неожиданно спадшее напряжение, та расслабленность, которая оглушила его сильнее, чем ожидаемый окрик.

В Варшаву он возвращался в новых ботинках, объедаясь шоколадом и пирожными. Парашютистка, благополучно довезенная им до Кракова, попрощалась с ним. И снова никому не пришло бы в голову, что этот сладкоежка на дне сумки с лакомствами везет пятизарядный пистолет. Правда, это была скорее игрушка, чем оружие. Подарок на память от девушки-парашютистки, которую он, наверное, никогда больше не увидит и которая хотела вот так, по-солдатски выразить свое признание варшавскому мальчишке, товарищу по оружию.

Сразу же по возвращении домой снова начались «обычные» поездки в Рыбенек и Миньск-Мазовецки. Праздничный костюм он сменил на повседневную одежду, которая тоже была куплена на деньги штаба Армии Людовой и которая также не была обыкновенной. Сшитая из нового шерстяного материала, она состояла из блузы и широких штанов ниже колен, называемых иначе «брюки-гольф». Блуза специально была скроена объемистой, навыпуск, стягиваемой в поясе. За нее можно было положить много газет. Брюки с буфами также хорошо укрывали пачки подпольной прессы, прикрепляемые резинками к ногам. Эти газеты уже ожидал минский сапожник товарищ Рокицкий (подпольная кличка Сухы), ждал у Буга товарищ Скочень… Возвращаясь в Варшаву, Кшись иногда брал с собой оружие, а иногда немного яиц или муки – в городе голод чувствовался все больше.

Дома порой требовалось пристрелять доставленное партизанам оружие. В таких случаях Гишпан просил мальчика:

– Кшисек, пойди поруби дрова в сенях.

Стук топора и сухой треск раскалываемых чурбаков хорошо маскировал звук выстрелов в комнате.

– Вы мне так всю печь разобьете!.. – опасалась мать Кшисека, потому что стреляли в узкий проем между печью и стеной. Однажды отец пошел рубить дрова, и Гишпан дал Кшисю пистолет.

– Неплохо будет, если и ты научишься хорошо стрелять…

Подпольная кличка командующего округом Права Подмейска – Гишпан была не случайной. Юзеф Домбровский был активным деятелем коммунистической партии, сражался в республиканской Испании. Уже в 1935 году под Мадридом, Теруэлем и на реке Эбро коммунисты пытались преградить путь фашизму, предостеречь мир от угрозы надвигающейся мировой войны. И раньше чем польские добровольцы из Интернациональных бригад, пережив мучения в лагерях для интернированных, смогли вернуться в Польшу, туда ворвались танковые колонны гитлеровцев. Когда Домбровский добрался до Варшавы, ему снова пришлось скрывать свое имя. Он нелегально поселился на квартире Рейша.

Однажды Гишпан, вернувшись домой, достал из кармана толстую пачку денег. Сумма была большая. Это было очень кстати: как раз сейчас касса штаба округа Гвардии Людовой очень нуждалась в пополнении.

– Ребята конфисковали это у какого-то швабского графа. Есть еще золото. Завтра привезешь из Рыбенека, – сказал Гишпан Кшисю.

На этот раз парнишка поехал не один. С ним ехали Мариан Барыла и сам командующий округом. «Клад» был и в самом деле крупный. Оказалось, что сын немецкого помещика был комендантом концлагеря и хранил награбленные ценности у своего отца.

Золото в мешочках, которые сшила жена Скоченя, Кшисек спрятал в складках своих брюк-гольф, а большой сверток долларовых банкнот укрыла блуза. Золотые кружочки монет он насыпал в карманы и… в большого размера ботинки, которые специально взял из дому. До станции Рыбенек для охраны парнишки были выделены также Скочень и Чарный (Франек Осевич), командир местного отряда гвардистов, к которому Кшисек приводил евреев, спасенных из варшавского еврейского гетто.

На перроне в Рыбенеке едва не случилась беда. Когда подошел варшавский поезд, жандармы позвали Гишпана и Бартека, недвусмысленно подкрепив свой приказ автоматами. Они приказали им выгрузить из вагонов какие-то мешки. Кшисек увидел, что Бартек побагровел. Он понял, что это означает. Знал вспыльчивый характер этого широкоплечего мужчины. Но Гишпан спокойно подошел к мешкам и стал их выгружать. Наклонившись, он посмотрел на Кшисека и глазами показал на вагоны:

– Залезай!..

Тогда и Бартек остыл, сдержался, понимая, что нельзя дело доводить до стрельбы. Когда наконец стволы автоматов больше не смотрели на них, они успели вскочить в вагон отходящего поезда…

Удивительно выглядели на истертой клеенке стола в комнате бедного рабочего эти сверкающие драгоценности: перстни, кольца, синь и пурпур благородных камней, золотые зубные коронки.

Вдруг все умолкли, будто что-то произошло, словно в доме умер кто-то из близких. Мать поднесла руки к глазам и вышла на кухню. Ее согнутая спина вздрагивала…

Все конфискованное богатство было передано под расписку представителю ЦК партии. Но еще оставались истрепанные оккупационные пятисотзлотовые банкноты.

– Может, их обменяют в банке? – предложил Рейш.

На следующий день Кшисек стоял в банке на Беляньской у окошка кассира.

– Пожалуйста, пан!.. Мы нашли с сестрой спрятанные в шкафу эти деньги. Играли в них и порвали, а теперь мама плачет, потому что это было наше состояние…

Кассир взял разорванные банкноты. Посмотрел на Кшисека. Ловкие, быстрые пальцы пересчитали пачку денег, а потом медленно отсчитали счастливому парнишке новенькие, хрустящие пятисотки. Кшисек повернул голову и в углу зала увидел улыбающегося отца. Он охранял сына. У банка их ждали Гишпан, Чарный и коллега отца по работе на заводе «Ситко» Станислав Гинко.

Такая же многочисленная охрана сопровождала Кшиштофа и в другой раз, когда он шел в книжный магазин покупать карты.

Однажды случайно Кшись зашел в магазин Гебетнера и Вольфа на Тарговой купить какой-то школьный учебник. Оглядывая полки, заставленные тысячами книг, он увидел, что на прилавке лежит большая стопа карт. Присмотрелся поближе, заметил на них штамп Военного географического института. Что-то его подтолкнуло. Он купил несколько листов и дома показал их Гишпану.

Командующий округом посмотрел на него исподлобья:

– Откуда это у тебя?

– Купил, – ответил Кшисек и пожал плечами.

– Что? – подскочил Гишпан.

Оказалось, что это были подлинные военные карты, так называемые штабные, очень подробные, да к тому же как раз охватывающие районы действия гвардистов – Миньска-Мазовецкого, Рык, Демблина, Рыбенека. Они были настолько подробно составлены, что на них нашли даже одну из партизанских мелин (конспиративных квартир) около Рык – домик Стахурских, убитых позднее гестаповцами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю