Текст книги "Брожение"

Автор книги: Владислав Реймонт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

XXIV

– Я провожу вас, – сказал Витовский, подходя к Янке. – Если долго восторгаться сырой природой, можно схватить насморк.

– К чему этот тон? – спросила Янка вставая. Она не удивилась его присутствию, но была задета этой иронией.

– К тому же, для чего существует все на свете.

Они посмотрели друг другу в глаза почти так же, как тогда, перед отъездом в Италию.

Янка вспыхнула и отвернулась, а Витовский стиснул зубы и стал стегать себя хлыстом по голенищам; неожиданно им овладела злоба. Ему захотелось смеяться над всем на свете.

– Вы идете к нам? – спросила Янка.

– Никуда я не иду, я иду с вами. – Он сделал шаг назад и долго изучал ее своим пристальным взглядом.

В алых лучах заката, на фоне голубеющих полей Янка казалась особенно красивой. Глаза были полны тоски, задумчивости, какой-то особой таинственности, как те поля у самого леса, которые уже покрывались мраком.

– Вы сегодня похожи на Джоконду Леонардо да Винчи.

– Что вы этим хотите сказать?

– Вы удивительно прекрасны, даже слишком прекрасны, – добавил он вполголоса.

– Только и всего? – спросила Янка с насмешкой. – Старый репертуар.

– Он вам наскучил? Ну что ж. Попытаюсь придумать что-нибудь новое.

– Любопытно.

– Любопытство – ваша отличительная черта.

– Это уже из нового репертуара? Спрашиваю потому, что мне уже приходилось это слышать.

Он промолчал: ему стало больно от ее насмешки. Ее легкие, плавные движения, красивые покатые плечи, алые чувственные губы, глубокие и спокойные глаза, величавая осанка – все это странно на него действовало, притягивало и злило: он чувствовал, что поддается ее очарованию. Он бросил на нее горящий взгляд. Янка заметила это и надела шляпу, которую держала в руках.

– Зачем вы уродуете себя этой коробкой? – воскликнул он.

– Не люблю, когда меня разглядывают, – бросила она резко.

– Кто вы такая? – Ее слова ударили его словно плеткой.

– Человек.

– Нет, вы воплощенное самолюбие.

– Мы говорим о том, что мертво. Если бы во мне еще жило самолюбие, я не шла бы сейчас по этой дороге.

– Не понимаю.

– Я жила бы в каком-нибудь большом городе, возможно, стала бы великой актрисой, а может быть, никем, но, уж во всяком случае, не сидела бы в Кроснове.

– От добрых жен, конечно, меньше пользы, чем от великих актрис, но… замечательной женщиной можно быть и в Кроснове.

– Для кого? – спросила она и тут же раскаялась: такими наивными показались Янке ее собственные слова.

– Для себя, для людей, для мужа и вельможного пана Петра.

– Вам, кажется, не обойтись без насмешки?

– Насмешка – это всего лишь средство самозащиты, – ответил он тихо и грустно.

– Может быть, особая форма флирта из вашего нового репертуара?

– Скажите, вы очень счастливы в Кроснове?

– Сударь…

– Что вы на меня сердитесь? Я только ответил вам в тон.

– Хорошо; ну, а вы счастливы в Витове?

– Счастлив в квадрате! Прекрасно питаюсь, люблю по мере надобности, сплю, когда хочу, издеваюсь над людьми, когда вздумается, ни о чем и ни о ком не забочусь, в любую минуту могу раскроить себе череп, если мне так вздумается. Вы улыбнулись с иронией. Считаете, что я жалкий болтун и позер. Я могу вам сию же минуту на деле продемонстрировать правоту своих слов, как тот англичанин, – проговорил он, вытаскивая из кармана револьвер. Его глаза сверкали такой решимостью, что Янка, побледнев, невольным движением остановила его руку, поднимавшуюся к виску. Страх обжег ее пламенем: она была уверена, что он застрелится.

А он стоял, впившись в нее глазами гипнотизера; красивое, дерзкое лицо Антиноя дрогнуло всеми мускулами. Он снял со своей руки ее руку и насмешливо произнес:

– Вы чересчур нервны для жены Анджея, вам будет очень трудно управлять хозяйством, очень…

– Перестаньте! – крикнула она, и ее охватило такое бешенство, что первым ее желанием было ударить его зонтиком.

В эту минуту она люто ненавидела его. Не сказав больше ни слова, она быстро двинулась вперед.

– Пани Янина! – воскликнул он, обескураженный. Она, не оглядываясь, ускорила шаг; сердце стучало от гнева, в глазах стояли слезы волнения.

– Простите, я не хотел оскорбить вас! Не уходите.

– Нам лучше расстаться. Я не привыкла, чтобы ради шутки производили эксперименты над моими нервами.

Он взглянул ей в глаза с такой мольбой, что ее гнев исчез и сменился состраданием.

– Что подумал бы человек, увидевший нас в эту минуту, – сказала она, стараясь овладеть собой.

– Он понял бы, что перед ним две родственные души, которые ищут друг друга и страшатся той бездны, которая заключена в каждой из них.

– А что бы сказали вы? – Ее сердце сильно забилось.

– Что мы бессознательно искали дорогу к собственным душам.

– Прощайте, я дойду одна.

– И заглянули в бездну, – добавил он, не услышав прощания.

– В то время, когда вокруг такая красота! – И она показала на висящее над лесами солнце, которое, отражаясь кровью на поверхности прудов, плавало в тумане.

– Н ₂0 с металлическим отливом. Хотите, я остальное тоже определю формулами?

Янка взглянула на него, и опасения стиснули ей сердце, будто она в самом деле заглянула в бездонную пропасть.

Они шли молча, испытующе поглядывая друг на друга, а сердца их бились в невыразимом ощущении любви и тревоги; они жаждали обладать друг другом и в то же время страшились этой жажды; зрачки их, казалось, то распространяли, то впитывали в себя магнетическое излучение.

Из витовской часовни доносился звон колокола и мчался в тишине, сливаясь со стрекотанием кузнечиков и стуком кросновской мельницы.

Они молчали и боялись нарушить это молчание, боялись произнести то слово, которое готово было сорваться с их уст. У Янки закружилась голова, иногда горячая волна крови приливала к сердцу, к мозгу, и она была близка к тому, чтобы потерять сознание. Тогда она останавливалась, чтобы прийти в себя, и шла снова, думая лишь о нем и странном выражении его глаз, когда он сказал: «Мы бессознательно искали дорогу к собственным душам». Ее охватила внутренняя дрожь, и она плотнее куталась в пелерину, словно так можно было укрыться от его гипнотизирующих глаз. Взгляды его были словно поцелуи, и от них губы ее упоительно покраснели. Янка почувствовала внезапную усталость. Она ступала все неувереннее, временами скинув с себя это внезапное наваждение; она поднимала свой затуманенный взгляд и тотчас, встретившись с его влажными, странно блестящими глазами, опять теряла силы; она вся дрожала, дыхание участилось. Появилось безумное желание броситься ему в объятия, приникнуть к нему, а там будь что будет.

С ним творилось почти то же самое; он чувствовал, что его влечет к ней какая-то сила; ее присутствие рождало в нем ноющую, почти физическую боль. Мысль о Янке овладела всем его существом; он затих, но в глубине души в нем росла злость на самого себя, на нее, на весь мир.

«Люблю тебя, люблю!» – билось его сердце с пугающим однообразием, а губы насмехались, ненавидели; он боролся с собой, чтобы не пасть перед ней на колени, не обнять ног, не прильнуть губами хотя бы к краю ее платья, которое сводило его с ума своим шелестом, не выразить того, что переполняло душу, того, что только сейчас он сумел охватить разумом.

– Спокойной ночи! – промолвила она, когда они вошли в деревню, спрятала руки под пелерину и пошла, даже не взглянув на него; он не остановил ее и не пошел следом. Он только смотрел, как вдали исчезло, сливаясь с сумраком, ее светлое платье.

«Люблю тебя!» – твердил он про себя и долго стоял, глядя туда, где она скрылась, где он еще видел ее своим духовным взором.

Янка пришла в себя лишь тогда, когда услышала смолкающий цокот копыт. Она оглянулась – ее мучило сожаление.

«Почему он не пошел за мной?» – думала она, но быстрая ходьба утомила ее, и сознание окончательно вернулось. Она гневно сжала губы и была страшно недовольна собой; остатки только что пережитого чувства еще жили в ней, но она всячески отгоняла от себя мысли о Витовском.

Лишь за ужином она заметила, что у старухи заплаканные глаза, старик пьян в стельку и злобно косится на нее. Только Анджей был в хорошем расположении духа и усиленно уговаривал ее съесть что-нибудь.

– Не могу. Я устала, и голова болит.

Она была не в силах говорить, даже не слышала, когда к ней обращались. Мысли ее блуждали далеко отсюда, в мире мечтаний, где возникали быстрые отблески взглядов, отзвуки голосов, контуры лиц.

– Панна Ядвига здорова? Ты видела Стефана?

– Здорова, здорова, – отозвалась Янка. – А Стефана, кажется, с утра не было дома.

Она не знала почему, но этот ответ привел ее в смущение.

Янка тотчас отправилась к себе.

А утром она проснулась в необычайно хорошем настроении, спокойная, полная сил, желания жить и действовать. Она решила сразу же пойти во флигель.

Мать меняла наволочки.

– Давайте помогу, – сказала она, отбирая у нее подушку.

– Неужто важная барыня умеет таким делом заниматься? – с насмешкой заметила старуха.

– Вот увидите. – Янка переменила наволочки, застелила постель, расставила на комоде фигурки святых, зажгла перед образом лампаду, но лицо старухи по-прежнему было сумрачно; с чисто крестьянским упрямством и издевкой в серых глазах она следила за ней и тяжело вздыхала. Когда она кончила работу и, так и не дождавшись от старухи ни слова, собралась уже уходить, та окликнула ее:

– Януся! – Янка осталась и села с ней рядом. – Не сердись на меня, дочка. Знаешь, я женщина простая, обидчивая, неученая, иной раз и скажу что лишнее…

– Не вспоминайте об этом, мама, простите меня.

Она поцеловала ей руку, и старуха так растрогалась, что обняла Янку и долго ее целовала.

– Скучно бывает мне, дочка, а поговорить не с кем. С девками сидеть мне Ендрусь не позволяет, с отцом говорить невозможно – сразу начинает браниться, Ендрусю некогда, а с тобой не смею, – ну что я, простая мужичка. Вот и слоняюсь из угла в угол, да выискиваю, к чему прицепиться.

– О, мир и согласие! – воскликнул Анджей, появляясь в дверях.

– Да вот, я тут говорю, сынок, что тоскливо мне без внучат-то, – схитрила она.

Анджей так странно посмотрел на Янку, что она вспыхнула и, не сказав ни слова, вышла, встревоженная его взглядом.

– Коли наседка не несется – не приневолишь, – засмеялась старуха.

– Ты бы, мама, при ней лучше об этом не говорила.

– Чего мне стыдиться, раз я хочу внуков?

– Но ведь у Юзи есть дети.

– А я хочу твоих, Ендрусь, – понимаешь? Твоих.

Она прижалась к нему и гладила его по лицу, по волосам, довольная своей смелостью и тем, что высказала сокровеннейшее желание, осуществления которого она ждала с таким нетерпением.

– Может, доктор ей нужен? – продолжала она.

– Не будем об этом говорить. – Он поцеловал мать и пошел к себе.

Он сам хотел этого не меньше матери, сознавая, что ребенок сильнее привязал бы ее к нему и его семье.

Вдруг он услышал ее голос:

– Анджей, у меня к тебе большая просьба.

– Ты же знаешь, я ни в чем тебе не отказываю.

– Дай мне шестьсот рублей.

– Ты хочешь купить что-нибудь?

– Нет, нет, – она не решалась сказать мужу о том, что собирается помочь Залеской, думая, что ему это не понравится. – А, впрочем, я действительно желаю купить кое-что, но в рассрочку.

– У тебя есть чековая книжка торгового банка. Выпиши нужную сумму на получателя, выплатят моментально. Но скажи все-таки, что ты покупаешь?..

– Скажу потом.

Его удивила такая таинственность; едва он выехал в поле, у него появилось вдруг подозрение:

«Кому она посылает, зачем? Может быть… Нет… нет…» – Он не хотел верить своим подозрениям, но все же вернулся обратно. Ковер заглушал его шаги, и он бесшумно вошел в комнату Янки.

– Знаешь, я подумал, – начал он еще с порога, – не сделать ли нам в воскресенье несколько визитов соседям? Разумеется, если ты не против.

– Пожалуй ты прав: пани Ядвига говорила мне, что соседи удивляются, почему до сих пор мы не сделали ни одного визита, – ответила Янка невозмутимо, накрывая письмо промокательной бумагой.

Он заметил это, и целый день его мучил вопрос: «Кому она писала?».

Янка сама поехала на почту, чтобы отослать письмо с первым чеком. Потом она навестила Юзю, уже несколько дней больную от огорчения, что ее домашняя птица гибнет от дизентерии. Наслушавшись вдоволь жалоб на нерадивость мужа, низость прислуги и неискренних комплиментов в свой адрес, Янка отправилась домой, измученная скучной болтовней Юзи.

Неожиданно пошел дождь. Глинистые дороги так размокли, что лошади шли с трудом и на каждом шагу поскальзывались. Надвигался черный, холодный, насквозь пропитанный сыростью вечер.

Через лес, где дорога была суше, поехали быстрее. Вдруг Янка услышала сзади топот копыт, обернулась и увидела Витовского.

Витовский поклонился и подъехал так близко, что бок его коня уперся в крыло коляски; не произнеся обычного приветствия, он наклонился к Янке и сдавленным голосом сказал:

– Мне надо сегодня поговорить с вами! – Он схватил ее руку и, вместо того, чтобы поцеловать, укусил так, что Янка вскрикнула; затем, повернув лошадь, исчез в темноте, прежде чем Янка смогла понять, что, собственно, случилось.

Она сидела, остолбенев от удивления и страха. «Да он сумасшедший! Надо быстрей ехать!» – подумала она, с тревогой всматриваясь в лес – не покажется ли из-за деревьев его лицо. Стремительность Витовского испугала ее и вместе с тем произвела на нее странное впечатление.

Она прижала к губам руку, которую он укусил, и поцеловала ее так, как целуют самого дорогого человека. Затем, придя в себя, она велела Валеку ехать быстрей.

Дома были гости: Волинские с Рутовским.

Вначале она им очень обрадовалась, но затем гости стали тяготить ее. Ее мысли были заняты другим. Слова Витовского: «Мне надо сегодня поговорить с вами!» – кружились в ее мозгу, наполняя ее ужасом и тревогой. Она слушала, говорила, а сама наблюдала за гостями: ей казалось, что все слышат ее мысли. Особенно ее тревожил муж: Анджей выглядел сегодня так странно! Он сидел мрачный, покусывал усы, с трудом поддерживая часто прерывающийся разговор. Его мучил вопрос – кому Янка послала деньги? Рутовский, которому надоела неразговорчивость Анджея, подсел к Янке, но она отделывалась короткими ответами о пребывании в Италии, безразлично глядя на Волинских и их детей. Ее жгло любопытство. «О чем Витовский собирается со мной говорить? Что ему от меня нужно?» – думала она и при каждом шелесте ветра, врывавшегося в окно, вздрагивала и прислушивалась – не идет ли он. Она нашла даже предлог, чтобы выйти к подъезду и взглянуть в черную, дождливую ночь. Потом, взволнованная и недовольная собой, подсела к Хелене.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказала Янке Хелена.

– Это Кроснова изменила меня.

– Италия, Италия, – заметил Рутовский, – там такой воздух, доложу я вам…

– А ты всегда чудесно выглядишь, только немного пополнела.

– О да! – подхватил Волинский, сидевший рядом с Анджеем.

Хелена опустила голову.

– Что нового в округе? – спросила Янка Хелену, желая вывести подругу из замешательства.

– Новости есть. Вот, например, пани Стабровская состряпала еще одну повесть, под названием: «Помои». Она печатает ее в каком-то еженедельнике, которого никто не читает. Но, чтобы все-таки заставить соседей прочесть свое произведение, она рассылает этот журнал всем в окрестности.

– Известность стоит недешево. Раз заставляет читать, значит, заставляет и думать, – заметила Янка, привстав: ей показалось, в передней прозвучал знакомый голос. – Ты читала? Это действительно очень скверно? – спросила она.

– Вы и в Лорето были? – поинтересовался Рутовский.

– Я не читала, но муж говорит– ужасная гадость.

– Название точно определяет содержание.

– Могла бы прочитать и сама, не ссылаясь на мужа. Может быть, это не в его вкусе. Бартек! – крикнула Янка, встала, выйдя в переднюю, заглянула в окно и вернулась.

– Это недалеко от Анконы, место очаровательное. Море, скажу я вам, ну, прямо у самых ног.

– Где? – хмуро спросил Анджей. Он заметил беспокойство Янки.

– Почти у самой Анконы. Вы были в Лорето?

– Мы ездили по традиционному маршруту всех путешественников.

– Скорее – набожных пилигримов, минуя красивые места и осматривая только чудесные, – сказала, обращаясь скорей к самой себе, Янка.

– Вы живете богато, по-княжески, – переменила тему разговора Хелена, заметив, что Анджей испытующе взглянул на жену и заерзал на стуле.

– О да! Эта роскошь из больших мебельных складов на Потеёве.

– Да, чуть не забыла тебе сказать, Яня. Глоговский прислал письмо Стабровской из Парижа, пишет, что весной приедет к ним.

– Кто? А, Глоговский! Глоговский!.. Как здесь холодно! – Янка поежилась и плотнее закуталась в шаль. Наклонившись немного к Хелене, она слушала ее и время от времени поглядывала на окно: мысли ее были где-то па дороге между Витовом и Кросновой.

– Этих вороных я бы у вас купил, – заметил, закуривая сигару, Волинский.

– Что ж, мы готовы продать, поговорите с отцом.

– А вам не нужна эта пара?..

– Нет. Да и вообще, когда находится покупатель, мы всё продаем.

– Я знаю, у вас большая мельница.

– Вальцовая, американской системы. Мы все зерно мелем и продаем муку.

– Теперь я понимаю, почему у вас такой отличный инвентарь…

– Мы все перерабатываем сами. Весной даже перестали продавать лес на сруб – строим лесопильню.

– Будет ли обеспечен сбыт досок?

– Думаю, что да.

– Вы свое хозяйство превращаете в фабрику.

– По крайней мере пытаюсь это делать. Но я стремлюсь к большему: сейчас проводят железную дорогу, понадобится несколько миллионов кирпичей. Вот я и собираюсь построить кирпичный завод; затем соорудить пивоварню, так как пиво имеет огромный спрос; это расширит посевы ячменя и, в свою очередь, увеличит поголовье скота; кроме того, хочу поставить винокурню, рожь тогда принесет больший доход, чем теперь, когда мы ее перемалываем в муку.

– Но… не боитесь ли вы, что эти предприятия будут стоить миллионы?

– Ничего страшного: энергия и средства есть, только пока не знаю – к чему все это?

Он стряхнул пепел с папиросы и замолчал, устремив повлажневший взгляд на Янку. В его душе росла досада на эту женщину, отнимавшую у него столько сил. Волинский обдумывал проекты Анджея, с удивлением поглядывая на него.

Воцарилась тишина.

Хелена что-то шепотом говорила Янке, которая сидела под массивной бронзовой лампой, бросавшей на нее сквозь шелковый абажур зеленоватый свет. Она внимательно слушала, но глаза ее беспокойно блуждали по гостиной, по лицам сидящих; какая-то странная нервная дрожь пробегала по ее телу.

Рутовский сидел в стороне за столиком, рассматривая привезенные из Италии альбомы; из соседних комнат доносились пискливые голоса детей, которых старуха взяла под свою опеку.

Дождь монотонно стучал в окно, ветер бил с такой силой, что шевелились занавески и вздрагивали огни ламп; глухо гудел парк, присоединяя свой голос к шуму ветра. Временами становилось так тихо, что все тревожно переглядывались. Вечер был тягостный, гнетущий.

Около девяти пришел Витовский. Янка увидела его лишь тогда, когда он очутился перед ней и, здороваясь, протянул ей руку. Она ощутила в себе прилив радости, но ее мраморное лицо даже не дрогнуло, глаза спокойно смотрели на его холодное, замкнутое, осунувшееся лицо.

– А где сестра? Почему вы приехали не вместе? – спросила Янка, растягивая слова: голос ее не слушался.

– Она в часовне – вымаливает отпущение грехов для всех сразу.

Он раскланялся с гостями, взял стул и сел между Хеленой и Янкой, как всегда элегантный, непринужденный, насмешливый.

– Я, подобно клину, разделил дам.

– Придется смириться, хотя бы из сострадания к вам, чтобы мужчины не вынуждали вас говорить о хозяйственных делах, – ответила Хелена.

– Благодарю. Скажу откровенно, я гораздо больше люблю женское щебетанье.

– Это значит – вы любите музыку слов.

– Вы льстите словам, которые произносятся женщинами.

– Если вы принижаете их, то приходится их возвысить.

– Женщины так привыкли к нежному воркованию флирта, что голос, прозвучавший естественно, кажется им варварским.

– А если мы наслаждаемся лишь одним звучанием слов, ни в чем вам не верим, тогда что?

– Тогда ничего, ибо обманутое лицемерие достойно быть обманутым.

– Однако вы действительно начали нежно ворковать, – заметила Янка, сидевшая все время молча; она уже несколько раз пыталась принять участие в разговоре, но была не в силах вымолвить ни слова.

– А разве мы не очень умело это делаем? – спросил он, не глядя на нее.

Янка принужденно засмеялась.

– Вы, разумеется, да. Если бы за достижения в этой области полагалась медаль, вас бы наградили в первую очередь, – сказала она резко и встала. Сегодня ее раздражал его циничный тон; кроме того, она чувствовала какой-то страх, глухую тревогу перед тем, что должно было случиться. «О чем он будет говорить со мной?» – спрашивала она себя, и тысячи мыслей роились в голове. Она догадывалась, что он ей скажет, и ее охватывала дрожь неизведанного наслаждения.

– К сожалению, во флирте, как и во всем прочем, я только дилетант, – ответил Витовский.

Она промолчала и пошла в столовую, где Янова с Бартеком накрывали на стол. Проходя мимо окон, она увидела отца.

Орловский, забытый в своей загородке, приплелся на веранду и, сгорбившись, сидел там мокрый, продрогший до костей.

– Янова, Бартек, почему отец в такую погоду сидит на веранде?

И она помогла им отвести отца в комнату.

– А кому же заботиться о нем, когда барыня-дочка целыми днями то на прогулке, то с гостями, – прошипел старик Гжесикевич и так облокотился на стол, что несколько тарелок со звоном полетели на пол.

– Это никого не касается. А почему вы, отец, являетесь сюда пьяный, да еще тогда, когда здесь полно гостей? Вот уж, действительно, стыдно.

– Что мне гости, я тут хозяин; кто этого не понимает, тот пусть убирается ко всем чертям! Мать, – заорал старик, стуча кулаком по столу; но перед ним стояла не его жена-старуха, а дрожащая от злости Янка.

– Я сейчас позову маму, пусть она велит отвести вас к колодцу, чтобы вы протрезвились немного.

– К колодцу! Меня… Как свинью! Да это же конец света, разрази меня гром! Видали, меня, хозяина, и вдруг к колодцу! А, скотина! Убирайся вон!.. Мать!

Янка, не слушая больше, пошла к Анджею, и тот велел увести старика во флигель.

Янка пригласила всех к столу. Случилось так, что они с Витовским шли последними. Оба молчали. Проходя через длинную полутемную комнату, Витовский вдруг взял Янку за руку и властно шепнул:

– Я приду сегодня в сад под ваше окно, вы должны меня выслушать, должны… – Он пошел к гостям, а Янка с минуту стояла, словно оглушенная, едва не лишившись чувств.

– Яня! – позвал Анджей, входя в комнату через другие двери. Он видел, как Витовский говорил с ней, услышал даже звук его голоса, но не разобрал слов. Ужасное подозрение мелькнуло у него.

– Иди ужинать! – тихо сказала Янка.

В течение всего ужина она двигалась словно во сне, смотрела, ничего не видя, слушала, не слыша, говорила, не понимая собственных слов. Она то невпопад смеялась, то впадала в апатию, из которой ее выводили глядевшие на нее в упор пламенные глаза Витовского; когда она время от времени заглядывала в эти огромные, глубокие, как пропасть, глаза, сердце ее учащенно билось, она замирала, теряла силы и сидела покорная, готовая ко всему.

После ужина, когда все пошли спать, Витовский, прощаясь, так сильно сжал ей руку, что она пришла в себя. Янка, дрожа от страха, хотела просить его, чтоб он не приходил, но говорить было невозможно: Анджей холодно смотрел на них, тут же стояли Волинские, и каждое слово, каждый жест могли быть замечены. Она смотрела на него с испугом и отчаянием, но он, не обратив на это никакого внимания, уехал.

Янка еще долго сидела у Хелены, сама раздела и уложила в постель детей. Она оттягивала время, лишь бы не идти в свою комнату. Она двигалась как в полусне, выдумывала различные предлоги, чтобы остаться; но, заметив наконец, что Хелена засыпает от усталости, отправилась к себе.

«Опущены ли жалюзи?» – думала Янка и ухватилась за эту мысль, словно от этого зависела вся ее жизнь. Янка остановилась у двери, страшась войти; ей показалось, что она видит за окном лицо Витовского, слышит его голос. Она была близка к обмороку; она жаждала и боялась увидеть его.

Наконец она поборола страх и вошла.

Окно не было завешено. Янка в испуге вскрикнула и долго смотрела в черную дождливую ночь. На столе мерцала лампа; в комнате стояла тишина; разостланный на полу мех заглушал шаги. Янка обвела глазами комнату, в сотый раз скользя взглядом по светло-голубым чехлам мебели: и огромной кровати под голубым балдахином, по безделушкам, расставленным на бюро и туалетном столике, и наконец, с каким-то щемящим облегчением, взгляд ее остановился на окне, похожем в эту минуту на зияющую дыру в стене.

Стояла такая тишина, что слышно было потрескивание свечей на туалете, шум деревьев в парке, плеск воды в озере и монотонный ропот дождя, который не прекращался ни на минуту; до нее долетали печальные, разбитые на атомы, отголоски дня, которые рассыпались стихающим эхом по парку. Несколько раз порывалась она закрыть окно и не могла; она боялась пошевелиться, не отдавая отчета в том, что с ней творится, что может произойти. Одно лишь чувствовала она – ее подхватил страшный вихрь, вырваться из которого не было возможности.

Вдруг до нее долетел слабый, едва уловимый скрип шагов. В другое время она бы ничего не услышала, но сейчас каждый шаг отзывался в голове болью; она вскочила и, не соображая, что делает, неожиданно для себя позвонила. Звук колокольчика привел ее в себя; она готова была отдать полжизни, чтобы заглушить его.

– Разве ты не спишь? – спросил вошедший Анджей.

– А… да… нет, нет, не могу уснуть, – с трудом выдавила из себя Янка и задрожала, так как шаги приближались. Она смотрела то в окно, то на мужа, с неописуемым ужасом и болью.

– Что с тобой, милая, ты так странно выглядишь! – спросил он мягко; доброе сердце его победило, он забыл все подозрения, все свои мучения, пораженный ее странным состоянием. Он подсел к ней, взял ее холодные руки и принялся осыпать их поцелуями.

– Что с тобой, Яня? – спрашивал он, обнимая ее, целуя ее глаза, губы, лаская ее, как больного ребенка. Она принимала эти ласки, не замечая их, и все смотрела в окно, вслушивалась в приближающиеся шаги.

– А! – вскрикнула она, вырываясь из его объятий: силуэт Витовского мелькнул за стеклом и исчез в темноте.

– Ты видишь кого-нибудь в окне? – спросил он и посмотрел в том направлении, куда были устремлены ее широко открытые от ужаса глаза.

– Нет, мне, видимо, показалось… Я устала… Это нервы…

– Я закрою окно! Сколько раз я говорил, чтоб закрывали ставни. – И он поднялся.

– Я сама! – крикнула она; у нее мелькнула мысль, что, опуская жалюзи, он заметит Витовского. Она вскочила и дернула за шнурок, но жалюзи, зацепившись за вазу с цветами, до конца не опустились: внизу осталась большая, во всю ширину окна, щель, через которую можно было видеть все, что происходит в комнате.

Янка вернулась к Анджею, и он ласково заговорил:

– Мне так хотелось прийти к тебе, поговорить с глазу на глаз. Знаешь, скажи откровенно…

– Что? – спросила она тихо, не желая, чтобы ее голос слышали за окном.

– Прости мою подозрительность, но меня точит одна мысль, не позволяет ни о чем думать… Не обижайся на меня, моя дорогая, моя милая!

– В чем дело?

– Скажи, кому ты послала деньги? – спросил он быстро, обняв ее и спрятав лицо у нее на груди.

– Залеской, – ответила она просто. – Я не говорила тебе этого, боялась, что ты рассердишься; я хотела сказать после.

– Ну и болван же я! Прости меня, прости!

Янка не ответила ему и насторожилась. Она ничего не слышала, но чувствовала, что Витовский стоит под окном. Ей казалось, что в щель смотрят на них его глаза. Она бессознательно отстранила мужа и хотела было встать, но не смогла – не было сил; впрочем, она и сама не знала, что ей делать, и переводила взгляд с Анджея на окно и с ужасом ждала, что будет. Анджей ничего не понимал: счастливый ее ответом, который снял с его сердца тяжесть, он стал осыпать ее лицо поцелуями.

– Какая ты добрая, как я люблю тебя!

– Нет, нет! – крикнула Янка и вырвалась из его объятий. Она уже ничего не соображала, ей начинало казаться, что это Витовский сидит с нею рядом, что это его голос, его поцелуи, его прожигающий насквозь взгляд, и тогда она обвила руками шею мужа, жадно впилась губами в его губы и целовала, целовала…

– Ты меня любишь? – спрашивал он все тише и тише.

– Люблю, люблю! – ответила она страстно и готова была упасть перед ним на колени; сердце ее бешено стучало, а душа наполнилась такой радостью любви, что лицо ее запылало невыразимым счастьем, почти исступлением.

За окном кто-то задвигался, и стекло звякнуло. Ветер качнул деревья и глухо зашумел, ударяя в стены. Он выл в трубах, свистел в голых ветвях.

Янка вырвалась из объятий Анджея, стала посреди комнаты и, испуганная, потрясенная, взглянула на мужа, не в силах понять, откуда он взялся. Она обвела взглядом комнату… Тогда она поняла все и посмотрела на мужа как-то странно, с таким состраданием, что он забеспокоился. Потом она села на стул, обессиленная, разбитая, и разразилась горьким плачем боли и разочарования.

Анджей отнес ее в кровать, раздел, стал говорить ей нежные слова, целовать ей ноги, но она плакала не переставая; он утешал ее, как мог, и когда она, наконец утихнув, лишь изредка продолжала всхлипывать, он обратился к ней с робкой просьбой.

– Хорошо, – равнодушно сказала Янка, и последние слезы, которыми она оплакивала свои погибшие мечты, ручьем хлынули у нее из глаз.