Текст книги "Кавалер Ордена Золотого Руна"

Автор книги: Владислав Гурин

Соавторы: Альберт Акопян
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Голиаф закрыл глаза и отвернулся.

– Дае-ошшь! – крикнул мальчик, сверкая глазами.

Удар! И мяч полетел в сторону, минуя ворота.

– Тьфу! Шляпа! – с омерзением сказал мальчик. – Ш-ш-ляпа!

Голиаф захохотал.

– По воротам не могут даже ударить! – завизжал он. – По воротам, молодой человек, нужно уметь бить, бить, бить!

Первая половина игры окончилась вничью.

Давид и Голиаф смотрели друг на друга с нескрываемым отвращением. Голиаф пробился в буфет и притащил оттуда две бутылки ситро. Одну он утвердил между ногами – про запас, а из другой долго с наслаждением пил, поглаживая моржовые усы, фыркая, как конь, и с удовольствием отрыгиваясь. Давиду он не дал даже глотнуть.

– Плакала твоя пуговица, мальчик, – издевался он, – плакал твой ножик. Плакал полтинник! Наложат украинцы москвичам.

– А ты что, киевский? – грубо спросил мальчик.

– Я харьковский, – ответил толстяк, – у нас, слава богу, в футбол умеют играть. Не то что у вас в Москве.

– Смотри, дядя за своей трешкой. А моего ножичка раньше времени не касайся.

Вторая половина игры велась с необыкновенным упорством. Игроки падали, подымались, снова падали и снова бросались в бой.

И вдруг, совершенно неожиданно, на пятнадцатой минуте, московский игрок забил гол в ворота Украины.

– Что? Слопал? – крикнул мальчик.

– Сейчас отквитают, – ответил Голубец дрожащим голосом.

Однако все усилия Украины разбивались о каменную защиту. Времени оставалось все меньше и меньше. Голиаф не терял надежды даже тогда, когда до конца матча оставалось пять минут, четыре, три и две. И все же пижонское нутро Онуфрия Голубца взяло свое. Когда со свистком судьи обезумевший Давид, забыв про пари, бросился вниз, чтобы вдоволь покричать и посмотреть, как качают игроков, поверженный Голиаф трусил в толпе таких же пижонов по направлению к конечной остановке.

Трамваи брались с боя. Сесть в трамвай представлялось делом совершенно невозможным. Голубец вздохнул и пошел пешком.

На перекрестке его кто-то схватил за рукав. Это был Давид. Каким-то чудом ему удалось настигнуть Голиафа. Радости его не было границ.

– Это я, дяденька, – сказал он, тяжело дыша, – давай три рубля.

Онуфрий Голубец оглянулся по сторонам, вокруг него шла нормальная городская жизнь. Все было на месте – трамваи, автобусы, милиционер. Никто не бежал, никто никого не "обводил", никто не кричал. Все было тихо, мирно и прилично.

Тогда он обдернул пиджак, поправил галстук и гордо, сверху вниз, посмотрел на мальчика.

– Давай три рубля! – повторил мальчик и положил газеты на асфальт.

– Пошел, пошел, мальчик, – сказал Голубец. – А вот я тебя в милицию! – И, обращаясь к прохожим, добавил: – Прямо проходу нет от этих беспризорных! Еще чего доброго в карман залезут.

И мальчик понял, что дело его безнадежно.

– Сволочь! – презрительно сказал он. – Тоже! А еще болельщик называется! Сволочь!

Голубец еще раз оглянулся по сторонам и прибавил ходу. Мальчик стоял на тротуаре и смотрел в небо изо всех сил стараясь сдержать слезы.

– Эй, шкет! – окликнул его Бендер. – Какие новости из Рио-де-Жанейро?

– Никаких, – буркнул мальчик. – Фашистский переворот в Болгарии. Наводнение в Шанхае.

– Вот что, друг, сделаем так… – Остап быстро заговорил полушепотом.-… Главное, не останавливайся и беги дальше. А это твой выигрыш. Держи, не тушуйся. Внесем в коммунальный счет этого жлоба. Давай!

– Есть, командир! – радостно крикнул мальчик и бросился вперед.

Через полминуты, пробегая за спиной Голубца, он заорал во все горло: "Фашистский переворот в Болгарии! Наводнение в Шанхае! Граф Средиземский женится на бразильской миллионерше!"

Голубец остановился… Вынул носовой платок, громко высморкался и пошел дальше.

Остап помахал на прощание Давиду.

Во дворе дома полдюжины рабочих забивали "козла".

– Товарищ управдом, – бросился к Бендеру бригадир. – Второй час вас дожидаемся. Сторожку бы надо разобрать.

– Ну, и в чем загвоздка?

– Ну как же! Вдруг какие ваши вещи личные. Не имеем права!

Остап вошел и окинул взглядом убогий интерьер сторожки. На душе стало тоскливо. Украинский гигант Онуфрий Голубец, самый ничтожный из кандидатов, как и следовало ожидать, провалил экзамен на титул графа. "Девять месяцев коту под хвост".

Остап машинально перелистывал папку прежнего управдома, который давно, наверное, уже пропил его концертные гонорары.

" Список кандидатов на жилплощадь "

1). Вайнторг С.С.

2). Голубец…

"А почему не я? Я же раньше по алфавиту… Ну да, список-то старый".

6) …

7). Изаурик А.

8) …

"Купить что-ли завтра граммофон и рвануть с Сеней, Бахом и Глюком куда-нибудь в Ашхабад. Благодарная публика…"

15). Попугаев Н.П.

16). Протокотов М.И.

"Попугаев… Попугаев?! – взгляд метнулся обратно. – Лектор!!! – перед Остапом всплыли рыжие усы и оловянные глазки. – Черт!"

Годунов Борис Гиреевич надкусил пряник и поднес ко рту блюдечко с обжигающим чаем, когда дверь с треском распахнулась. Дико взвизгнула кошка.

– Машенька, просил же, запри дверь, – сказал Борис Гиреевич, положив пряник и потянувшись за розеточкой с клубничным вареньем. – Сквозняки ведь.

– Ты сейчас узнаешь, гнида, сквозняки. Мозги вылетят!

Содержимое блюдечка и розеточки слились в неповторимом экстазе на домашних брюках председателя жилтоварищества. Ароматный дымок подчеркивал восточное своеобразие узора.

– Я ж тебя спрашивал – были изменения в списке жильцов? А ты? – укоризненно покачал головой Бендер, садясь на стол. И наложил столь тяжелую епитрахиль на шею Годунова, что тот сложился пополам. В результате сего благословения узор с брюк перекочевал и на рубашку, подобно кляксе на листочках то ли Шмайлихера, то ли Шмальгаузена, с помощью которых выявляют идиотов.

– Полгода бескорыстно сотрудничаю с вами на ниве разворовывания социалистической собственности…

– Ну не так, чтобы уж очень бескорыстно, – осторожно вставил председатель жилтоварищества.

– В обмен просил одной лишь искренности, – продолжал Бендер. – А ты мне врешь?

– Нет, не вру. Ошибаюсь. Ведь, Остап Ибрагимович, в том же порядке, что и вам! – Годунов скорбно соскабливал варенье с брюк и возвращал на розеточку. – В обход жилкомиссии. Товарищи Молоковичи перекупили. Как и вы, за взя-точ-ку.

Организм Бендера издал тяжелый протестующий звук.

– С моей стороны это была не взятка, а добровольные отчисления, так сказать, благодарность за услугу, которую вы мне оказали практически в сверхурочное время.

– Нет уж, батюшка. Вы – лиходатель, а я – взяткобратель, а никакая не благодарность, и для нас обоих существует одна статья. А что касается краски и прочей "пыщи", так…

– Заткнитесь, любезный! – разгоряченный Остап отхлебнул чаю из носика.

– Моча холодная, а не чай. Ну ты, тертый десятью прокурорами калач, где найти этого Цицерона?

– Завтра. Как есть завтра. Лекция в районном дворце пионеров. В этом, большом, с колоннами.

Остап сгреб с вазочки пряники.

– Пионерам! – бросил он, направляясь к двери.

– Так мы остаемся друзьями? – робко подал голос Годунов. – Я насчет кровельного железа.

– Ага. Друзьями. Кровельными.

– Так вы мне звякните!

– Обязательно звякну.

– Значит, звякнете?

– Звякну, звякну.

– Непременно звякнете?

– Я тебе звякну, старый идиот! – рявкнул Остап. – Так звякну, что своих не узнаешь!

Глава 15.

Нидер мит ден… мондиале!

19 мая 1935 года жильцов дома на Шаймоновской, как и всю Москву, разбудил барабанный бой и визг горнов. Был день пионерии. Дисциплинированные колонны юных строителей коммунизма шагали на многочисленные школьные и районные линейки. По улице Горького неслись грузовики, набитые розовыми детскими мордочками. Лужицы вздрагивали на мостовой.

На всесоюзную линейку на Красной площади везли гордых детей маленьких ответственных работников. Жители окрестных улиц сбежались к главной артерии города, чтобы полюбоваться на реквизит предстоящего действа: чучела немецких и итальянских фашистов, гробы с надписью "Капитализм" и большие портреты вождей мирового пролетариата. Проезжающие дети весело орали на разных языках тщательно заученные лозунги: "Долой фашизм!", "Нидер мит ден кригсбрандштифтерн!", "А морте ля боргезия мондиале!"

– Пардон, товарищ, – тронул Остапа за рукав какой-то небритый субъект, – а "мондиале" – это что?

– Мондиале – оно и есть мондиале, товарищ.

Воспользовавшись просветом в колонне автомобилей, Бендер перебежал улицу. Быстрым шагом он двигался к районному дворцу пионеров. "К черту всякие изощрения! За грудки гада! Мордой об стол. Нет, – Остап остановился. – Так не пойдет. Надо искать подход".

За годы гастролей с граммофонными пластинками он часто выступал в тандеме со всевозможными лекторами и у него выработалось стойкое отвращение к этой касте культработников.

Как правило, лекции могут быть разбиты на два ранга, а именно: клубные и общегражданские.

Клубный лектор по большей части человек представительный. Он называет себя профессором, но не любит указывать университета, к которому прикреплен. У профессора благородные усы и розовеющие щеки. Летом он иногда облачен в крылатку с круглой бронзовой застежкой у горла. Портфель его набит удостоверениями от заведующих клубами. Эти бумаги, скрепленные печатями, гласят об успехе, который выпал на долю лекции профессора в различных городах.

В общем, профессор – фигура весьма сомнительная и всюду читает одну и ту же лекцию под названием: "Человечество – рабочая семья".

Посетители слушают профессора с мрачной терпеливостью, шепотом спрашивая друг друга: "О чем докладает?" – покуда с задней скамьи не раздается тревожный возглас:

– Кина не будет!

Этот печальный крик наполняет сердца такой тоской, что все разом поднимаются и с шумом спугнутой воробьиной стаи покидают зал. Взору лектора представляются пустые скамьи. Тогда он застегивает крылатку своей бронзовой пуговицей и идет к завклубу за гонораром и удостоверением о том, что лекция прошла с громадным успехом. Получив все это, профессор перекочевывает в Рязань, читает там лекцию, получает удостоверение и уезжает в Пензу. Городов и дураков на его жизнь хватает.

Лекции общегражданские блещут разнообразием и нуждаются в подразделениях:

а) Л е к ц и я о б ы к н о в е н н а я, ч е с т н а я.

Честность ее характеризуется прежде всего названием и ценой билета (не дороже 25 коп.): "Строение земной коры" или "Новгородский быт XIV века".

Гражданин, попавший сюда, остается доволен. Он действительно узнает кое-что о строении земной коры или о быте Великого Новгорода.

б) Л е к ц и я м и р с к а я.

Название ее значительно ароматней, чем название предыдущего вида лекции, и звучит так: "Безволие и его причины". Тут уже пахнет тем, что лектор будет говорить о половых болезнях, а потому билеты котируются от 75 коп. до полутора рублей.

в) Л е к ц и я т е х н и ч е с к а я и л и г е о г р а ф и ч е с к а я с уклоном в лирический туризм.

Названия: "Чудеса техники" и "Форд, король индустрии" или "Красоты Занзибара" и "Париж в дыму фокстротов". Билеты от рубля. Некая дама в платье, расшитом черным стеклярусом, рассказывает о Занзибаре или Париже по сохранившимся у нее воспоминаниям о своей свадебной поездке, состоявшейся в 1897 году. Если же лекцию ведет профработник, то она начинается так:

– Рабочих окраин Берлина мне посетить не удалось, – говорит обычно работник, приехавший из Берлина.

Работник же, приехавший из Парижа, предваряет слушателей, что ему не удалось посетить рабочих окраин Парижа.

Когда докладчики доходят до фразы: "Потоки такси и автобусов заливают улицы Берлина (или Парижа)", слушатель, надрывно зевая, уходит. Он знает, что сейчас будет рассказано, о дансингах, – где "под звуки пошлых чарльстонов буржуазия топит мрачное предчу… револю… в шампа…"

Вместо обещанного нового кинофильма показывают волшебным фонарем картинки из журнала "Природа и люди". На негодующие записки не отвечают.

г) Л е к ц и я х л е б н а я.

Хлебная лекция читается сметливым гражданином из бывших адвокатов и называется так, чтобы все сразу поняли, в чем дело: "Парный брак, или Тайна женщины".

Лектор таинственным голосом плетет общеизвестное. Аудитория слушает, затаив дыхание. Из-под прокуренных усов лектора часто срываются слова: "Как известно, женский организм…" Внимание аудитории, большей частью мужской, достигает предела. Венеролога-патологоанатома забрасывают записками. Сбор обильный и даже прекрасный…

"Впрочем, эта тема не для дворца пионеров", – подумал командор. Дворец уже давно дыбился по его курсу, бросая снисходительную тень на шоколадного цвета пивную "Санитас" и бело-розовое ампирное здание отделения милиции. Дворец был построен очень прочно, добротно и отличался невиданной еще красотой всех своих четырех фасадов. В безоблачные дни строительства он именовался клубом пельменной фабрики, но не пробыл в таковом качестве ни дня. Не было проведено в этом храме ни лекций о социальной дифференциации пельменей у верхнеколымских тунгусов, ни многоактовых комедий о ценителях пельменей в Древней Греции.

Но почему?

О, это занятная история.

Как строится новый клуб?

Объявляется конкурс. И пока молодые и немолодые архитекторы при свете сильных ламп чертят свои кривые и производят расчеты, общественность волнуется. Больше всех кипятятся врачи. Они требуют, чтобы новый клуб был образцом санитарии и гигиены.

– Не забудьте, – предостерегают врачи, – что каждый кружковец, кроме общественной нагрузки, несет еще нагрузку физиологическую – он вдыхает кислород, выдыхает азот и прочий там ацетилен. Нужны обширные помещения, полные света и воздуха.

Консультанты из ВСФК требуют, чтобы был гимнастический зал, тоже полный света и воздуха.

Автодоровская общественность настаивает на том, чтобы не были забыты интересы автомобильного кружка, которому нужна для работы комната, конечно, полная воздуха и света. Волнуются осоавиахимовцы, мопровцы, друзья детей, представители пролетарского туризма, нарпитовцы (комната, свет и воздух).

Артель гардеробщиков выступает с особой декларацией. Довольно уже смотреть на гардероб как на конюшню. Гардероб должен помещаться в роскошном помещении, полном света и воздуха, с особыми механизмами для автоматического снимания калош и установления порядка в очереди, а также электрическим счетчиком, указывающим количество пропавших пальто.

Центром всего является заметка в вечерней газете, – заметка оптимистическая, полная света, воздуха и юношеского задора. Она называется: В УБОРНОЙ – КАК ДОМА

Заметка начинается с академических нападок на царский режим. Покончив с этой злободневной темой, "Вечерка" доказывает, что человечество проводит в уборных значительную часть своей жизни. Поэтому надо уделить им особенное внимание: надо добиться того, чтобы каждый, побывавший в уборной нового клуба, вынес оттуда хоть небольшой, но все же культурный багаж.

В общем, кутерьма идет порядочная. Архитекторы выбиваются из сил, чтобы наилучшим образом сочетать требования общественности.

И вдруг невидимое миру, клиру и общественности колесо Фортуны досрочно объявило победителя.

Кто он, скромный труженик циркуля и транспортира? Воспользуемся тем, что победитель оставил свою записную книжку у телефона и заглянем в нее:

"Ягуар Петрович. Безусловно, может".

"Заносис. Может, но вряд ли захочет".

"Мальцев-Пальцев. Захочет, но вряд ли сможет".

"Кретищенко. Не хочет и не может".

"Кошковладельцев. Может, но сволочь".

Перевернем страницу.

"Путевки – Срамной Петр Петрович телефон…"

"Театр. касса – Глафира Леонардовна телефон…"

"Железнодорожная касса – Шурочка телефон…"

"Касса взаимопомощи – Всевышний Н. Д. телефон…"

"Вина – Гарегин Васпураканович телефон…"

"Деликатесы – Мстислав Переяславович телефон…"

"Галантерея, бижутерия, итд. – Вова телефон…"

"Антиквариат – Ягуар Петрович телефон…"

Перевернем еще страницу.

"Жоржетта тел…"

"Аделаида тел…"

"Ягуар Петрович тел…"

"Дуся тел…"

"Шахерезада тел…"

Как легко можно догадаться, Ягуар Петрович – акушер-гинеколог.

Впрочем, дальше уже неинтересно.

Увы, никто из сподвижников гения, всех этих людей, толкавших, крутивших, вертевших, одним словом, – хороводивших колесо Фортуны, не смог бы объяснить, почему в четырехфасадном дворце не проводились лекции и диспуты, не ставились комедии и трагедии.

Дело в том, что в здании была только одна, совсем темная комнатка. Вся остальная неизмеримая площадь была занята большими и малыми колоннами всех ордеров – дорического, ионического и коринфского, а также, и большей частью, псевдоантичного.

Колоннады аспидного цвета пересекали здание вдоль и поперек, окружали его со всех сторон каким-то удивительным частоколом. Внутри здания тоже были только колоннады. И в этом колоннадном лесу чахнул от безлюдья человек в толстовочке – комендант.

Во дворце не было даже уборной. Комендант, кляня архитекторов и стукаясь лбом о колонны, за каждой малостью бежал в отделение милиции. Впрочем, не все были такими щепетильными, как мажордом. В пивной "Санитас" уборной тоже не было, но посещать отделение милиции без большой нужды ее клиенты не спешили. Поэтому колоннады, портики и перистили быстро загрязнились и запах, схожий с запахом сыра-бакштейн, изливался сквозь колонны на площадь. Дальновидная дирекция пельменной фабрики еще накануне открытия приняла благородное решение. И в прошлогодний юбилей славной пионерской организации розовощекий мальчуган разрезал красную ленточку районного дворца пионеров – дара пельменной фабрики.

Но, как легко можно догадаться, за истекший год во дворце не было проведено ни лекций о половозрастной структуре пионерской организации верхнеколымского района, ни многоактовых трагедий о борьбе древнегреческих детишек против рабовладельческого строя. И только иногда из колоссального здания дворца выходил человек в толстовочке и, жмурясь от солнца, бежал в отделение милиции по нужде или плелся туда же поиграть в шашки и на полчасика приобщиться к культурной жизни.

Но накануне священного для каждого пионера дня, усилиями арестованных хулиганов, которых выделили шефы – отделение милиции, дворец был выметен и отмыт. На колоннах были развешаны противоречащие друг другу стрелки, а комендант был выряжен в ящеричного цвета галстук.

Сегодня здесь наконец-то должна была состояться первая лекция. Однако, поскольку несознательные учителя попрятали детишек по музеям и лонам природы, то запланированную тему лекции "Влияние Октябрьской революции на развитие пионерского движения в Австралии и Океании" пришлось заменить на "Глисты у детей" и попросить отделение милиции прислать граждан, хорошо зарекомендовавших себя вчерашней уборкой.

Едва войдя в лабиринт Минотавра, Остап услышал далекий зловещий гул и пребольно ушибся о колонну. Он вдруг с ужасом подумал, что еще никогда в жизни не был в лесу. Командор хотел ретироваться, но было уже поздно: всюду встречали его вздвоенные ряды колонн, поставленных так часто, что дневной свет не проникал дальше третьего их наружного ряда. "Художник от слова "худо". Хе-хе-хе", – раздалось совсем близко. Перед носом колыхалась бумажная стрелка. Бендер доверился ей, как заблудившийся грибник доверяет пню, поросшему мхом с северной стороны. "Приехал муж из командировки…" "Странно, звук как будто ослабел", – подумал Остап. Но тут, привыкшие к темноте глаза различили еще две стрелки. Они указывали друг на друга. Демонический хохот потряс дворец. Остап в ужасе прижался к самой толстой колонне. А успокоившись, начал медленно, осторожно обходить ее. Он был уверен, что комнатка, где проходит лекция, находится за ней. Но натолкнулся на стену. Колонна оказалась полуколонной. Остап решил идти по периметру, чтобы, по крайней мере, найти вход, он же выход.

Колоннам не было конца.

– Входа-выхода нет! Под суд таких!

И громкое эхо, похожее на крик целой роты, здоровающейся с командиром, вырвалось из-под портиков и колоннад…

Через полтора часа, после того, как Остап побывал на всех трех этажах (лестницы выходили из стен и кончались стенами), невнятный гул снова превратился в четко различимый голос.

– Приходит один человек к другому и говорит: "Чик". Это значит – честь имею кланяться. А другой ему говорит: "Пс" – прошу садиться… Хо-хо-хо…

Осененный гениальной догадкой Остап развернулся в противоположном направлении и, сделав шесть решительных шагов, раскрыл лбом дубовую дверь.

– Товарищ Бендер! Какая неожиданность! – в оловянных глазках Попугаева отражалась тусклая, цвета мочи, лампочка. – Гора с горой, как говорится, не сходится, а человек с человеком… хе-хе…

Несмотря на маленькую свою площадь, комната была высока, как шахта. Потолок ее скрывался во мраке, рассеять который была бессильна маленькая керосиновая лампа, висевшая на крючке у столика.

– Скажите, товарищ, – громко обратился Остап к сидевшему у двери милиционеру, – здесь проходит лекция "Глисты у детей"?

– Э-э-э… Остап Ибрагимович, пришлось внести коррективы. Так сказать, с волками жить – по-волчьи… – благодарная еще минуту назад аудитория угрожающе зашумела. – Или, правильнее сказать, в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Ну что, товарищи? Последний анекдотец на посошок? Знаете новую армянскую загадку?.. Красная, длинная, висит в гостиной и пищит? Не знаете?.. Хе-хе… Ну так вот… Селедка! Красная, потому что покрасили, висит, потому что повесили, а в гостиной, чтоб трудней было отгадать!

Пока Попугаев корчился от приступов здорового, жизнерадостного смеха, милиционеры вывели своих подопечных из комнаты.

– Нет, – сказал Остап жестко. – Длинное и красное – это не селедка. Это – машинка для снимания валенок.

Попугаев замер с раскрытым ртом и уставился на Остапа.

– Н-нет, – пробормотал он, – это селедка… Я знаю наверное!

– Нет машинка.

– Селедка!

– Машинка!

– Селедка, – плачущим голосом сказал Попугаев, – ей-богу же, селедка.

– Машинка!

– Но почему же? Почему?

– Так. Машинка. Я сам читал, – отрезал Остап.

Попугаев забегал по комнате.

– Почему же она красная? – воскликнул он, ломая руки.

– Потому что покрасили.

– А почему висит?

– Потому что повесили.

– А… это самое… в гостиной… Почему в гостиной?

– Чтоб труднее было угадать.

Попугаев в изнеможении опустился на стул. Его внутренний мир был разгромлен. Жизнь потеряла смысл. Усы его опустились. Оловяшки потускнели.

– И не пытайся понять, – Остап был беспощаден. – Ты глуп. Мозг у тебя, Никанор, отсутствует совершенно. У тебя нет мозга, даже фабрики Чужаго. И я с уверенностью могу сказать, что твой бедный папа мог бы быть стекольщиком, потому что такой прозрачной башки, как у тебя, я не видел еще ни разу в жизни. Но ты, друг Никаноша, не печалься. Пройдет каких-нибудь сорок лет и ты привыкнешь. Кстати, известно ли тебе, что такое "Стг" и "Иятрп"? Не известно? Ага! – Остап взял Попугаева за грудки. – А это значит: "Сиди тихо, гнида. Иначе я тебе ребра переломаю!"

Собравшись с духом, Попугаев сделал попытку улыбнуться:

– Право не пойму, уважаемый Остап Ибрагимович, к чему такой антураж?

– Так уж и не понимаете, уважаемый Никанор Павлович? – Остап хищно оскалился. – Тогда ответьте мне, товарищ лектор, на такой филологический вопрос: откуда у русского человека фамилия Попугаев?

– От дедушки, – быстро ответил Попугаев. И охотно пояснил:– он и сейчас живет… в доме обеспечения старых политкаторжан.

– Что, такого знаменитого дедушку и прокормить не можете?

– Ну, как человек интеллигентный, вы понимаете, что люди нашего круга не умирают с голоду…

– Ты уж точно умрешь не от голода. – Остап дважды пристукнул Попугаева затылком об стену. – Ладно, колись. Твой папа был не стекольщиком. Верно? Верно. Значит, кем был твой папа? Остается одно – графом. Верно, Средиземский?

– Право, Остап Ибрагимович, видит бог, не пойму…

– Бог видит, да не скоро скажет. Колись, гнида! – взревел Остап. – Душу выну! А тело под колонну положу, до следующего Дня пионерии не найдут.

Глаза Попугаева закатились, он начал медленно оседать. И без того стойкий запах сыра-бакштейн получил мощное подкрепление.

Когда Остап вышел из дворца, от праздничного утра не осталось и следа. Шел легкий секучий дождь. Шары, увядшие за праздник, падали на мокрый асфальт.

– Циничная погода, – процедил великий комбинатор.

На площади с нарзанным визгом поднялись фонтаны.

Глава 16.

Первенец

Бывший мещанин, а ныне бесцветный гражданин города Колоколамска Иосиф Иванович Завитков неожиданно для самого себя и многочисленных своих знакомых вписал одну из интереснейших страниц в историю города.

Казалось бы, между тем, что от Завиткова Иосифа Ивановича нельзя было ожидать никакой прыти. Но таковы все колоколамцы. Даже самый тихий из них может в любую минуту совершить какой-нибудь отчаянный или героический поступок и этим лишний раз прославить Колоколамск.

Все было гладко в жизни Иосифа Ивановича. Он варил ваксу "Африка", тусклость которой удивляла всех, а имевшееся в изобилии свободное время проводил в пивной "Голос минувшего".

Оказал ли на Завиткова свое губительное воздействие запах ваксы, помрачил ли его сознание пенистый портер, но так или иначе Иосиф Иванович в ночь с воскресенья на понедельник увидел сон, после которого почувствовал себя в полном расстройстве.

Приснилось ему, что на стыке Единодушной и Единогласной улиц повстречались с ним трое партийных в кожаных куртках, кожаных шляпах и кожаных штанах.

– Тут я, конечно, хотел бежать, – рассказывал Завитков соседям, – а они стали посреди мостовой и поклонились мне в пояс.

– Партийные? – восклицали соседи.

– Партийные! Стояли и кланялись. Стояли и кланялись.

– Смотри, Завитков, – сказали соседи, – за такие факты по головке не гладят.

– Так ведь мне же снилось! – возразил Иосиф Иванович, усмехаясь.

– Это ничего, что снилось. Были такие случаи… Смотри, Завитков, как бы чего не вышло!

И соседи осторожно отошли подальше от производителя ваксы.

Целый день Завитков шлялся по городу и, вместо того чтобы варить свою "Африку", советовался с горожанами касательно виденного во сне. Всюду он слышал предостерегающие голоса и к вечеру лег в свою постель со стесненной грудью и омраченной душой.

То, что он увидел во сне, было настолько ужасно, что Иосиф Иванович до полудня не решался выйти на улицу.

Когда он переступил, наконец, порог своего дома, на улице его поджидала кучка любопытствующих соседей.

– Ну, Завитков? – спросили они нетерпеливо.

Завитков махнул рукой и хотел было юркнуть назад, в домик, но уйти было не так-то легко. Его уже крепко обнимал за талию председатель общества "Геть рукопожатие" гражданин Долой-Вышневецкий.

– Видел? – спросил председатель грозно.

– Видел, – устало сказал Завитков.

– Их?

– Их самых.

И Завитков, вздыхая, сообщил соседям второй сон. Он был еще опаснее первого. Десять партийных, все в кожаном, с брезентовыми портфелями, кланялись ему, беспартийному Иосифу Ивановичу Завиткову, прямо в землю на Спассо-Кооперативной площади.

– Хорош ты, Завитков, – сказал Долой-Вышневецкий, – много себе позволяешь!

– Что же это, граждане, – гомонили соседи, – этак он весь Колоколамск под кодекс подведет.

– Где ж это видано, чтоб десять партийных одному беспартийному кланялись?

– Гордый ты стал, Завитков. Над всеми хочешь возвыситься.

– Сон это, граждане! – вопил изнуренный Завитков. – Разве мне это надо? Во сне ведь это!

За Иосифа Ивановича вступился председатель лжеартели мосье Подлинник.

– Граждане! – сказал он. – Слов нет, Завитков совершил неэтичный поступок. Но должны ли мы сразу его заклеймить? И я скажу – нет. Может быть, он на ночь съел что-нибудь нехорошее. Простим его для последнего раза. Надо ему очистить кишечник. И пусть заснет спокойно.

Председатель лжеартели своей рассудительностью завоевал в городе большое доверие. Собравшиеся согласились с мосье Подлинником и решили дожидаться следующего утра.

Устрашенный Завитков произвел тщательную прочистку кишечника, а заодно и желудка и заснул с чувством приятной слабости в ногах.

Весь город ожидал его пробуждения. Толпы колоколамцев запрудили Бездокладную улицу, стараясь пробраться поближе к Семибатюшной заставе, где находился скромный домик производителя ваксы.

Всю ночь спящий Завитков подсознательно блаженствовал. Ему поочередно снилось, что он доит корову, красит ваксой табуретку и гоняет голубей. Но на рассвете начался кошмар. С поразительной ясностью Завитков увидел, что по Губернскому шоссе подъехал к нему в автомобиле председатель губисполкома, вышел из машины, стал на одно колено и поцеловал его, Завиткова, в губы.

Со стоном выбежал Завитков на улицу.

Розовое солнце превосходно осветило бледное лицо мастера ваксы.

– Видел! – закричал он, бухаясь на колени. – Председатель исполкома меня в губы поцеловал. Вяжите меня, православные!

К несчастному приблизились Долой-Вышневецкий и мосье Подлинник.

– Сам понимаешь, – заметил Долой-Вышневецкий, набрасывая веревки на Иосифа Ивановича, – дружба дружбой, а хвост на бок.

Толпа одобрительно роптала.

– Пожалуйста, – с готовностью сказал Завитков, понимавший всю тяжесть своей вины, – делайте что хотите.

– Его надо продать! – заметил мосье Подлинник с обычной рассудительностью.

– Кто же купит такого дефективного? – спросил Долой-Вышневецкий.

И словно в ответ на это, зазвенели колокольчики бесчисленных троек, и розовое облачко снежной пыли взметнулось на Губшоссе.

Это двигался из Минска в Мурманск караван кинорежиссеров на съемку картины "Избушка на Байкале". В передовой тройке скакал взмыленный главный режиссер.

– Какой город? – хрипло закричал главреж, высовываясь из кибитки.

– Колоколамск! – закричал из толпы Никита Псов. – Колоколамск, ваше сиятельство!

– Мне нужен типаж идиота. Идиоты есть?

– Есть один продажный, – вкрадчиво сказал мосье Подлинник, приближаясь к кибитке. – Вот! Завитков!

Взор режиссера скользнул по толпе и выразил полное удовлетворение. Выбор нужного типажа был широк и великолепен. Что же касается самого Завиткова, то главрежа он прямо-таки очаровал.

– Давай! – рявкнул главный.

Связанного Завиткова положили в кибитку. И караван вихрем вылетел из города.

– Не поминайте лихом! – донеслись из поднявшейся метели слова Завиткова.

А метель все усиливалась и к вечеру нанесла глубочайшие сугробы. Ночью небо очистилось. Как ядро, выкатилась луна. Оконные стекла заросли морозными пальмами. Город мирно спал. И все видели обыкновенные мирные сны. Аполитичные.

Арсений Изаурик зачеркнул последнюю фразу, хотел исправить что-то еще, но в это время дверь распахнулась. На пороге стоял Бендер. В руках у него была табличка "По газонам не ходить!"

– Давайте ходить по газонам, подвергаясь штрафу! – орал он. – Давайте входить посторонним! Давайте разговаривать по телефону больше пяти минут!! Давайте громко разговаривать!!!

Одним словом, Остап напился так, что уже мог творить различные мелкие чудеса.