Текст книги "Кавалер Ордена Золотого Руна"

Автор книги: Владислав Гурин

Соавторы: Альберт Акопян
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Сеня молча вывел Бендера на каменную лестничную площадку, вылил на него ведро воды и тут же затащил обратно в квартиру.

Остап тупо мотнул головой и обиженно произнес:

– Сеня! Я не выношу катаклизмов.

Через полчаса, завернутый в одеяло, Бендер выстукивал зубами "Турецкий марш" о край железной кружки. Последние пять минут друзья обсуждали марксистско-ленинскую концепцию свободы.

– П-п-п-плевал я на осознанную необходимость, – кипятился Остап. – Деньги! Вот к-критерий свободы. Я свободен в пределах ста двадцати пяти рублей шестидесяти копеек в месяц. А ты и того меньше. А кто-то свободен в пределах трех миллионов фунтов стерлингов в год. Вот и вся арифметика.

– Да не о том же я, Остап Ибрагимович. Не может быть свободы индивидуума в несвободном обществе!

– Что? – презрительно скривился Остап. – Вы что думаете, что свобода для российского мещанина началась с отмены крепостного права или высочайшего манифеста пятого года? Нет… Вот когда в книжных лавках появились календари с девочками в небрежных купальных костюмчиках, когда покупатели увидели этот товар, они поняли, что все преграды рухнули, что все можно. Вот свобода для быдла.

– А для элиты, значит, свобода в количестве нулей? – съязвил Сеня.

– Да нет, здесь все сложнее… Послушайте, Сеня, – Остап просительно заглянул ему в глаза, – да не прячьте вы эту чертову чикушку. Ведь так хорошо сидим…

Осторожно вернув рюмку на стол, он продолжил:

– Вот какой вопрос не дает мне покоя. Как вы думаете, Сеня, если те, древние обличители христианства, правы, и Мария зачала не от голубя – святого духа, а была изнасилована римским легионером, если она и ее сын были париями, изгоями, "нечистыми", то что? Мы должны презирать их? В чем же тогда христианское милосердие? Чем христиане, "облагородившие" Христа сказкой о голубе, лучше язычников и чем лучше христиан язычники, те и нынешние, если они, потешаясь над Иисусом, пеняют на этого легионера? В какого бога мы веруем? В заносчивого сноба, или в Бога доброго, милосердного, который выбрал именно этого "грязного" ребенка, чтобы усыновить его, чтобы его устами наставлять нас, подлецов, на путь истинный?..

– Вы – верующий? – голос Сени стал глуше.

– Не знаю. Но с некоторых пор я стал задавать вопросы самому себе. Это неспроста. Я старею, я обращаюсь к чувству… Вам не понять.

– Знаете, Остап Ибрагимович, я только раз был на еврейском кладбище. Несколько лет назад, в Белорусии. Мне захотелось понять этот… свой народ. У входа меня схватили за руку и не пускали. Оказалось, я без шляпы. Выручил один из хасидов. Он дал мне свою запасную крохотную ермолочку. Все шли к могиле одного цадика, святого человека, умершего сто лет назад. Темная каменная камора, керосиновые лампы, на гробе ящики с песком, куда воткнуты свечи. В трех громадных ящиках лежали тысячи записок, и такой стоял плач, такие стенания, что сделалось страшно. Вообще, евреи умеют поплакать… Я вам расскажу сейчас то, чего никому не рассказывал.

Иногда мне снится сон. Мне снится, что я сын раввина. Меня охватывает испуг. Что же мне теперь делать, мне, сыну служителя одного из древнейших религиозных культов?

Как это случилось? Ведь мои предки не все были раввинами. Вот, например, прадед. Он был гробовщиком. Гробовщики считаются кустарями. Не кривя душой, можно поведать комиссии по чистке, что я – правнук кустаря.

– Да, да, – скажут в комиссии, – но это прадед. А отец? Чей вы сын?

Я сын раввина.

– Он уже не раввин, – говорю я жалобно. – Он уже снял…

Что он снял? Рясу? Нет, раввины не снимают рясы. Это священники снимают рясу. Что же он снял? Он что-то снял, он отрекся, он отмежевался от своего бородатого быта, с визгом и ревом он порвал связь с божеством и отказал ему от дома.

Но я не могу точно объяснить, что снял мой отец, и мои объяснения признаются неудовлетворительными. Меня увольняют.

Я иду по фиолетовой снежной улице и шепчу сам себе:

"… И совершенно прав был товарищ Крохский, когда… Скажи мне, с кем ты знаком и я скажу тебе, кто ты… Яблочко от яблони недалеко падает…"

Совершенно прав был председатель комиссии товарищ Крохский. Меня надо изжить. Действительно, давно пора.

Я поеду домой, к отцу, к раввину, который что-то снял. Я потребую от него объяснений. Какой он все-таки нетактичный человек! Ведь сколько есть профессий. Он мог бы стать гробовщиком, как мой прадед, наконец, он мог бы сделаться пролетарием умственного труда, бухгалтером. Разве уж так скверно было бы работать за высокой конторкой, сидеть на вращающемся винтовом табурете? Зачем было лезть в раввины? И как он не понял, что совершенно неэтично рожать сыновей, сыновей раввина! Я поеду к нему. Будет крупный разговор.

Блудный сын возвращается домой. Блудный сын в толстовке и людоедском галстуке возвращается к отцу. Стуча каблуками, он вбегает по лестнице из вареного мрамора на четвертый этаж. Он меланхолически бормочет:

– Я живу на четвертом этаже, там, где кончается лестница.

Он притворяется. Он не меланхоличен, а взволнован. Сын не видел отца десять лет. Он забыл о предстоящем крупном разговоре и целует отца в усы, пахнущие порохом и селитрой.

Отец тревожно спрашивает:

– Тебе надо умыться? Пройди в ванную.

В ванной темно, как десять лет назад, когда вылетевшие стекла заменили листом фанеры. Ничего в отцовской квартире не изменилось за десять лет.

В темноте я подымаю руку кверху. Там была полка и лежало мыло в эмалированной лоханочке. Рука встречает полочку и находит мыло.

Зажмурив глаза, я могу пройти по всей квартире, не зацепившись, не ударившись о мебель. Память убережет меня от столкновения со стулом или самоварным столиком. Закрыв глаза и лавируя, я могу пройти в столовую, взять налево и сказать:

– Я стою перед комодом. Он покрыт полотняной дорожкой. На нем зеркало, голубой фарфоровый подсвечник и фотография моего брата, которого в училище звали Радж. Он был толстым мальчиком, а тогда толстых называли Радж. Что же касается самого Раджа, то это был слон.

И, открыв глаза, я увижу комод, дорожку, подсвечник и фотографию…

Здесь, в квартире, корабельный быт. Мебель словно привинчена к полу, установлена раз навсегда. Отец стоит рядом со мной, поправляя пороховые усы. Отчего у него усы пахнут порохом? Он ведь не полководец и не севастопольский герой – он раввин, неэтичный служитель культа и к тому же двуличный, лицемерный человек. Разве он перестал верить в бога? Да нет же. Пришел однажды домой, вздохнул и сказал:

– Меня душат налоги. 17 рублей в месяц за электричество. Это грабеж.

И снял рясу, то есть не рясу, а вроде этого. Простое дело – электричество победило религию.

Но мне-то ведь это не помогло. Я остался сыном раввина. Победа клозетной электрической лампочки над вседержителем нисколько мне не помогла.

Такого отца надо презирать. Но я чувствую, что люблю его. Что из того, что его усы пахнут селитрой! Ветчина тоже пахнет селитрой, и никто, однако ж, не требует, чтобы она водила полки в бой.

У моего отца шестидесятилетние аметистовые веки и шрам на левой щеке, не сдвинувшийся с места корабельный шрам.

Позор, я люблю раввина!

Сердце советского гражданина, гражданина, верящего в строительство социализма, трепещет от любви к раввину, к бывшему орудию культа. Как могло это произойти? Прав был товарищ Крохский. Яблочко, яблочко, скажи мне, с кем ты знакомо, и я скажу тебе, кто тебя съест.

Ужас, отец мой – яблоня, раввин с лиственной бородой. Мне надо отмежеваться от него, но я не могу. Нет, не будет крупного разговора, я слишком люблю своего отца. И я только спрашиваю:

– Зачем, зачем ты был раввином?

Отец удивлен. Он смотрит на меня с нежной тревогой и говорит:

– Я никогда не был раввином. Тебе это приснилось. Я бухгалтер, я герой труда.

И он грустно трогает рукой свои пороховые усы. Сон кончается мотоциклетными взрывами и пальбой. Как хорошо быть любящим сыном, как приятно любить отца, если он бухгалтер, если он пролетарий умственного труда, а не раввин.

– Из этого надо сделать оргвыводы, – сказал Остап. И, подумав, добавил. – Выпить!

Он и не подозревал, что эта стопка водки буквально свалит его с табурета.

– За вашего папу-раввина!

На третьем, заключительном глотке, Остап услышал слова Сени.

– Мой папа – граф Средиземский!

Вставать с пола Остап не спешил. Его почти осмысленный взгляд и судорожное поглаживание расцарапанного уха убедили Сеню, что апоплексического удара не предвидится.

На сей раз кадки с неба не сыпались и трубы не кричали командору в уши, но пробивающийся сквозь вату голос Сени поразительно напоминал ему далекого теперь Арчибалда Спивака.

– Я давно знал, что вы ищете меня. Как вы распалились, когда Афанасий рассказывал о двух червонцах! Наш орден: я случайно увидел его, когда вы спали. Самоучитель английского, тоже. А та проверочка с альбомом? Помните, в филателистическом магазине? Это ведь я отодрал фотографию какой-то гипсовой нимфы, чтобы вам пришло в голову приклеить туда снимок ордена. И совсем не составляло труда выяснить, о чем вы болтали у Протокотовых, Ситниковых, Ошейниковых. А потом я поддерживал ваш азарт "Историей российской дипломатии" и "Гостем из Южной Америки". Скажите, так что вам от меня нужно?

– Но возраст! Возраст! – лепетал Бендер, карабкаясь на табурет.

Сеня весело рассмеялся.

– Тридцать пять. Но разве вы мне их дадите. И никто не давал. Между тем, сбросить пяток-другой лет здоровому мужчине без вредных привычек вовсе не трудно. А многие из белого движения этой возможностью пренебрегли и попали в лапы ЧК. Меняли фамилию, происхождение, но забывали про такую мелочь, как день рождения. А ЧК все проверяла… Но даже и им не пришло в голову проверять человека, которому в судьбоносном семнадцатом было всего десять. Так что эти восемнадцать лет прошли для меня спокойнее, чем для многих сочувствующих и даже большевиков. Кстати, у меня и сейчас есть в Москве адресок, где за пару дней вам справят любой документ – от удостоверения кружка "Друг степей" до театрального абонемента, включая паспорт и партбилет.

Вас смущает моя национальность? Поясняю. Фамилию я выбрал пожалостливее, а когда пришло время менять одну бумажку на другую, то новоиспеченный бюрократ долго и подозрительно меня разглядывал. Я уж собирался задать стрекача, но тут он спросил: "Скажите, у вас в роду евреев не было?" Я ответил: "Нет, я первый". Он так и записал. Оно и к лучшему.

Ну что, Остап Ибрагимович, колитесь! И только, Христа ради, не говорите, что вы чекист и что ночевать я буду на Лубянке, если чего-то такого не сделаю. Итак, что же вам нужно?

– Накося выкуси! – выдавил Бендер.

– А если серьезно? Впрочем, ваш треп о злосчастном сыщике, разыскивающем потерянного мальчика – самого себя – наводит меня на интереснейшую мысль: американский дядюшка? Он меня ищет?

– Да…

– Если вы хотели выдать себя за меня, значит он богат, а если он богат, значит, мне не составит труда найти его. Орден можете оставить себе, а мне достаточно будет моего настоящего имени и воспоминаний детства. Вы ведь за ними охотились? Одного не понимаю – зачем вы подобрали меня на ступенях жилтоварищества? Для чистоты эксперимента? Нет, вы ведь не проверяли даже Евсюкова, который на 3 года младше нас. Зачем же вы взяли меня?

– Пожалел, – устало сказал Остап. – Я ведь надеялся, что через пару месяцев буду жрать хот-доги.

– Вы проиграли эту партию, Остап Ибрагимович.

Остап горько улыбнулся.

– Что ж, тот не шахматист, кто, проиграв партию, не говорит, что у него было выигрышное положение. Ладно. Ваш дядя живет в Лос-Анджелесе. Подробности узнаете в Нью-Йорке у Арчибальда Спивака по этому адресу, – он протянул газетную вырезку. – Берите же, черт вас побери.

Сеня отошел к окну и, бледный от внутреннего торжества, произнес:

– Что ж, благородство за благородство. Едем в Америку вместе…

– Нет-нет! – замахал руками Бендер. – Это уже "предварительный сговор", это уже "группой лиц"…

– Фу, как приземленно, – поморщился Сеня. – "Группа лиц"… А не лучше ли: рыцарский орден Золотого Руна? Я – граф, вы – потомок трапезундских императоров и, к тому же, хранитель реликвии. Так что, командовать парадом… будете вы.

Часть II.

Колоколамиада

Глава 17.

«Дано такому-то сякому-то…»

Народная мудрость совершенно справедливо прославляет всевозможные коллективные процессы общественного производства: «Миром и горы сдвинем», коллективное творчество: «Одна голова хорошо, а две лучше», и даже коллективный мордобой: «Один в поле не воин» с печальными последствиями: «На миру и смерть красна». Впрочем, как заметил один мудрец: «Народные пословицы противоречат друг другу, в этом, собственно, и состоит народная мудрость». Например: «Без труда не вынешь и рыбки из пруда» – но: «Работа не волк – в лес не убежит». Или: «Век живи – век учись» – но: «Будешь много знать – быстро состаришься». Однако ни один народный мудрец не заметил еще, что играть вдвоем на фортепиано куда трудней, чем в одиночку, не говоря уже о скрипке. Труднее вдвоем писать роман, сидеть на одном стуле (это даже труднее, чем сидеть одному на двух стульях). И очень, очень трудно двум непрофессионалам перейти границу СССР…

– Кстати о рояле, Сеня! – оживился Бендер. – Вы случайно не виртуоз-исполнитель? Ведь вас же мучили в вашем дворянско-благородном детстве, верно? Крышу мы найдем, полгода помотаемся по бескрайним просторам СССР и однажды заглянем за край. Буду при вас курьером – открывать крышку рояля перед концертом и страшно волноваться при этом. Это будет сверхстеснительностью. Ну как, отличите фа-бемоль от ми-диеза?

– Нет, – честно вздохнул Сеня.

– Ужасно, – Остап сокрушенно покачал головой. – Что ж, будем брать контору.

– Какую контору?

– Любую. Любую, которая может дать справку: "Дана такому-то сякому-то, в том, что он, такой-сякой, имеет право заготавливать то да се там-то сям-то". Это главное. Если без денег перебиться кое-как еще можно, то без документов в нашем отчестве просто зарез.

– А что мы будем заготавливать? – недоуменно спросил Сеня.

– Что угодно. Когда-то я заготавливал рога и копыта. Можно заготавливать орлиный помет, тигровые когти, поношенные тюбетейки, пробки, наконец.

– Какие пробки?

– Использованные или непосредственно э-э-э… обдирать кору этого, как его… пробкового дуба. Главное – лазать по горам поближе к государственной границе.

– Ну, недурно. А какую-же контору будем брать?

– Да хотя бы эту, напротив: "КЛООП". Есть что-то кооперативное в названии.

– Слушайте, Остап Ибрагимович, двадцать раз проходил мимо и ничего не мог понять. Мне казалось, что если я сейчас же не узнаю, что означает эта вывеска, я заболею.

– Не понимаю, что тебя волнует. Клооп и Клооп. Прием пакетов с часу до трех. Обыкновенное учреждение.

– Нет, вы поймите – "КЛООП"! Ведь это так интригующе! Чем могут заниматься люди под таким вызывающим названием. А вдруг они не заготовляют? Вдруг они распределяют что-нибудь?

– Да не все ли равно! Поедем на Кавказ распределять.

Утром искатели приключений остановились против подъезда, над которым золотом и лазурью было выведено: К Л О О П

В длинной машине, стоявшей у подъезда, за зеркальным стеклом сидел шофер.

– Скажите, товарищ, – спросил Сеня, – что за учреждение Клооп? Чем тут занимаются?

– Кто его знает, чем занимаются, – ответил шофер. – Клооп и Клооп. Учреждение как всюду.

– Вы что ж, из чужого гаража? – спросил Остап.

– Зачем из чужого! Наш гараж, клооповский. Я в Клоопе со дня основания работаю.

Не добившись толку от водителя машины, приятели посовещались и вошли в подъезд.

Вестибюль Клоопа ничем не отличался от тысячи других учрежденческих вестибюлей. Бегали курьерши в серых сиротских балахончиках, завязанных на затылке черными ботиночными шнурками. У входа сидела женщина в чесанках и длинной кавалерийской шинели, сменившей ввиду наступления лета большой окопный тулуп. Видом своим она очень напоминала трамвайную стрелочницу, хотя была швейцарихой (прием и выдача галош). На лифте висела вывесочка "Кепи и гетры", а в самом лифте вертелся кустарь с весьма двусмысленным выражением лица. Он тут же на месте кроил свой модный и великосветский товар. (Клооп вел с ним отчаянную борьбу, потому что жакт нагло, без согласования, пустил кустаря в ведомственный лифт.)

– Чем же они могли бы тут заниматься? – начал снова Изаурик.

Но ему не удалось продолжить своих размышлений в парадном подъезде. Прямо на него налетел скатившийся откуда-то сверху седовласый служащий и с криком "брынза, брынза!" нырнул под лестницу. За ним пробежали три девушки, одна – курьерша, а другие две – ничего себе – в холодной завивке.

Упоминание о брынзе произвело на швейцариху потрясающее впечатление. На секунду она замерла, а потом перевалилась через гардеробный барьер и, позабыв о вверенных ей калошах, бросилась за сослуживцами.

– Теперь все ясно, – сказал Сеня, – можно идти назад. Это какой-то пищевой трест. Разработка вопросов брынзы и других молочнодиетических продуктов.

– А почему оно называется Клооп? – задумался Остап. – К тому же, брынза – это продукт южный, прикордонный…

Друзья хотели было расспросить обо всем швейцариху, но, не дождавшись ее, пошли наверх.

Стены лестничной клетки были почти сплошь заклеены рукописными, рисованными и напечатанными на машинке объявлениями, приказами, выписками из протоколов, а также различного рода призывами и заклинаниями, неизменно начинавшимися словом "Стой!"

– Здесь мы все узнаем, – с облегчением вздохнул Сеня. – Не может быть, чтобы из сотни бумажек мы не выяснили, какую работу ведет Клооп.

И он стал читать объявления, постепенно передвигаясь вдоль стены.

– "Стой! Есть билеты на "Ярость". Получить у товарища Чернобривцевой". "Стой! Кружок шашистов выезжает на матч в Кунцево. Шашистам предоставляются проезд и суточные из расчета центрально тарифного пояса. Сбор в комнате товарища Мур-Муравейского". "Стой! Джемпера и лопаты по коммерческим ценам с двадцать первого у Кати Полотенцевой".

Остап рассмеялся. Сеня недовольно оглянулся на его и подвинулся еще немножко дальше вдоль стены.

– Сейчас, сейчас. Не может быть, чтоб… Вот, вот! – бормотал он. – "Приказ по Клоопу № 1891-35. Товарищу Кардонкль с сего числа присваивается фамилия Корзинкль". Что за чепуха! "Стой! Получай брынзу в порядке живой очереди под лестницей, в коопсекторе".

– Наконец-то! – съехидничал Остап. – Как ты говорил? Молочнодиетический пищевой трест? Разработка вопросов брынзы в порядке живой очереди? Здорово!

Сеня смущенно пропустил объявление о вылазке в совхоз за капустой по среднекоммерческим ценам и уставился в производственный плакат, в полупламенных выражениях призывавший клооповцев ликвидировать отставание.

Теперь уже забеспокоился и Остап.

– Какое же отставание? Как бы все-таки узнать, от чего они отстают? Тогда стало бы ясно, чем они занимаются.

Но даже двухметровая стенгазета не рассеяла тумана, сгустившегося вокруг непонятного слова "Клооп". Это была зауряднейшая стенгазетина, болтливая, невеселая, с портретами, получаемыми, как видно, по подписке из какого-то центрального газетного бюро. Она могла бы висеть и в аптекоуправлении, и на черноморском пароходе, и в конторе на золотых приисках, и вообще где угодно. О Клоопе там упоминалось только раз, да и то в чрезвычайно неясной форме: "Клооповец, поставь работу на высшую ступень!"

– Какую же работу? – все громче возмущался Сеня. – Придется узнавать у служащих. Неудобно, конечно, но придется. Слушайте, товарищ…

С внезапной ловкостью, с какой пластун выхватывает из неприятельских рядов языка, Сеня схватил за талию бежавшего по коридору служащего и стал его выспрашивать. К удивлению приятелей, служащий задумался и вдруг покраснел.

– Что ж, – сказал он после глубокого размышления, – я в конце концов не оперативный работник. У меня свои функции. А Клооп что же? Клооп есть Клооп.

И он побежал так быстро, что гнаться за ним было бы бессмысленно.

Хотя и нельзя еще было понять, что такое Клооп, но по некоторым признакам замечалось, что учреждение это любит новшества и здоровый прогресс. Например, бухгалтерия называлась здесь счетным цехом, а касса – платежным цехом. Но картину этого конторского благополучия портила дрянная бумажка: "Сегодня платежа не будет". Очевидно, наряду с прогрессом имелось и отставание.

В большой комнате культсектора за овальным карточным столом сидело шесть человек. Они говорили негромкими, плаксивыми голосами.

– Кстати, Остап Ибрагимович, почему на заседаниях по культработе всегда говорят плаксивыми голосами?

– Как видно, из жалости культактива к самому себе. Жертвуешь всем для общества, устраиваешь вылазки, семейные вечера, идеологическое лото с разумными выигрышами, распределяешь брынзу, джемпера и лопаты – в общем, отдаешь лучшие годы жизни, – и все это безвозмездно, бесплатно, из одних лишь идейных соображений, правда, в урочное время. Очень себя жалко!

Друзья остановились и начали прислушиваться, надеясь почерпнуть из разговора нужные сведения.

– Надо прямо сказать, товарищи, – замогильным голосом молвила пожилая клооповка, – по социально-бытовому сектору работа проводилась недостаточно. Не было достаточного охвата. Недостаточно, не полностью, не целиком раскачались, размахнулись и развернулись. Вылазка за капустой проведена недостаточно. А почему, товарищи? Потому, что Нонна Идоловна проявила недостаточную гибкость.

– Как? Это я недостаточно гибкая? – завопила ужаленная в самое сердце Нонна.

– Да, вы недостаточно гибкая, товарищ!

– Почему же я, товарищ, недостаточно гибкая?

– А потому, что вы совершенно, товарищ, негибкая.

– Извините, я чересчур, товарищ, гибкая.

– Откуда же вы можете быть гибкая, товарищ?

Здесь в разговор вкрался Сеня.

– Простите, – сказал он нетерпеливо, – что такое Клооп? И чем он занимается?

Прерванная на самом интересном месте шестерка посмотрела на дерзких помраченными глазами. Минуту длилось молчание.

– Не знаю! – решительно ответила Нонна Идоловна. – Не мешайте работать, – и, обернувшись к сопернице по общественной работе, сказала рыдающим голосом: – Значит, я недостаточно гибкая? Так, так! А вы – гибкая?

Друзья отступили в коридор и принялись совещаться. Сеня был испуган и предложил уйти. Но Остап не склонился под ударами судьбы.

– До самого Калинина дойду! – завизжал он неожиданно. – Я этого так не оставлю.

Вдруг какой-то коротышка, словно пушечное ядро, врезался между друзьями.

– Скорее бегите! Скорее! Уже инструктор по НОТу приехал. Сейчас начнут! – с этими словами "ядро" покатилось вверх, лихорадочно потирая руки.

– Вперед! – крикнул Бендер. – Держите его за хвост, Сеня! Это фортуна!

Захватить коротышку не удалось. Расталкивая толпу покрикивающих и подрагивающих служащих, тот юркнул к окошку под скромной вывеской "Прием вкладов". Рядом висела большая красивая афиша:

НОТ ДАЕТ КЛЮЧ К ОРГАНИЗАЦИОННОЙ ПОБЕДЕ В РЕВОЛЮЦИОННЫХ БОЯХ!

" Сегодня!!! – БЕГА – Сегодня!!!"

Список участников

I з а е з д

1. Сонечка Мажор (фаворитка), на "Ундервуде".

2. Катя Косоглядова (фаворитка), на "Ремингтоне".

3. Н.И. Ананасова, на "Мерседесе".

4. А.И. Шестипальцева, на "Двойном Ремингтоне".

Дистанция – 3 листа.

II з а е з д

1. М.А. Кислородова, на "Смис-Премьер".

2. Манечка Работягина (фаворитка), на "Двойном Ундервуде".

3. Д.Е. Тустепс, на "Ремингтоне" (с закрытым шрифтом).

4. Л.Ф. Живоглотова, на "Адлере".

Дистанция – 2 листа.

Анонс – !!! – Анонс

Премия "Сюрприз".

– Что это, командор? – воскликнул Сеня. – Бега на пишущих машинках?! Он глянул на Бендера и осекся: магистр ордена и хранитель реликвии смотрел на афишу и бормотал: "Шик! Блеск! Какой полет фантазии! Всюду жизнь! Но на кого ставить? Если поставить на фаворитку, – маленькая выдача, а если на простую – большой риск!"

Толпа вздрогнула: от окошка приема вкладов неслось пушечное ядро. Остап выдернул шустрейшего из клооповцев, заглянул в его квиток и, вернув ему пинком прежнюю скорость, ринулся в толпу.

– Эх, была не была, поставлю на Ананасову… – шептал он. – Пожалуйста, товарищ кассир, я ставлю на Ананасову в первом заезде… Два рубля… Пожалуйста… Спасибо…

– Остап Ибрагимович, вы сошли с ума, – твердо сказал Сеня.

– Верно, – быстро согласился Остап и добавил еще трешку.

В комнате пишмаш в две шеренги стояли служащие КЛООПа.

– Уже выводили? – спросил коротышка свистящим шепотом, втискиваясь в толпу.

– Нет еще. Сейчас выведут, – ответил Остап.

– Ведут, ведут! – раздались взволнованные голоса.

К месту состязаний приближалась пышная процессия.

Впереди – инструктор по НОТу с хронометром в руке. За ним – гуськом – участницы состязания.

– Смотрите, смотрите… Сонечка! Фаворитка!..

– А вот и Ананасова… Рыжая… Попомните мое слово – обставит их всех, – уверенно сказал коротышка.

– Ну, не скажите. Шестипальцева тоже… Глядите, глядите, как она руку закидывает!.. – в том, что касалось бегов, Остап был суеверен.

– А заезд для малолеток сегодня будет? – волновались слева.

– В четверг.

– Да что вы, батенька, чушь порете. Всем известно, что в четверг – гандикап машинисток статбюро…

– А малолетки-то, малолетки когда?

– Отстаньте вы с вашими малолетками!

– Тише, тише, начинают!

Машинистки наскоро попудрились и взяли старт.

Толпа замерла.

Остап впился глазами в Ананасову.

– Раз, два, три!..

Игроки мгновенно вспотели и впились глазами в машинисток.

– Нажимай, нажимай! – шептал Бендер, наступая на чью-то ногу. – Вывози, матушка Ананасова!

– Хромает, хромает! – раздался чей-то истерический вопль.

– Кто, кто хромает?

– Верхний регистр у "Ремингтона" Косоглядовой… Боже, боже!.. Состязание подходило к концу.

– Валяй, Ананасова! – хрипло кричал Остап. – Валяй! Нажимай!..

Коротышка мычал, не разжимая губ.

И вдруг произошло нечто ужасное. Ананасова остановилась, вынула из ящика зеркальце и попудрилась. Хотя эта необходимая операция продолжалась не более двух секунд, но во время финиша это было большой неосмотрительностью.

– Перешла в галоп! – сказал чей-то злорадный голос.

Прозвучал оглушительный аккорд и Шестипальцева высоко вскинула руки. Над "Двойным Ремингтоном" клубился сизый дым.

Коротышка сел на пол и заплакал. Остап сплюнул и двинулся вон из комнаты.

– Влип, как фраер, – злился он. – Продали заезд марафоны, на корню продали!

– Остап Ибрагимович, может уйдем? – предложил Сеня. – Темное это место…

– Еще чего?! – возмутился командор. – Что это за дверь? Заместитель председателя? Он то нам и нужен, голубчик! Он гневно открыл дверь с надписью: "Заместитель председателя". Заместителя в комнате не было, а находившийся там человек в барашковой кепке отнесся к пришельцам по-джентльменски холодно. Что такое Клооп, он тоже не знал, а про заместителя сообщил, что его давно бросили в шахту.

– Куда? – спросил Сеня, начиная дрожать.

– В шахту, – повторила барашковая шапка. – На профработу. Да вы идите к самому председателю. Он парень крепкий, не бюрократ, не головотяп. Он вам все разъяснит.

По пути к председателю друзья познакомились с новым объявлением: "Стой! Срочно получи в месткоме картофельные талоны. Игнорирование грозит аннулированием".

– Игнорирование грозит аннулированием. Аннулирование грозит игнорированием, – бормотал Сеня в забытьи.

– Это мистика, – сказал Бендер, – я требую жертв. Послушай, милейший, – он схватил было за руку пробегавшего служащего.

Вопреки ожиданиям, тот не стал вырываться, а сам вцепился в Сеню и Остапа.

– Вот вас-то я и ищу!

Служащий потребовал с них дифпай. При этом он грозил аннулированием членских книжек.

– Пустите! – закричал Сеня. – Мы не служим здесь.

– А кто вас знает, – сказал незнакомец, остывая, – тут четыреста человек работает. Всех не запомнишь. Тогда дайте по двадцать копеек в "Друг чего-то". Дайте! Ну, дайте!

– Мы уже давали, – рычал Остап.

– Ну и мне дайте! – стенал незнакомец. – Ну дайте! Всего по двадцать копеек.

Пришлось дать.

Про Клооп незнакомец ничего не знал.

Председатель, опираясь ладонями о стол, поднялся навстречу посетителям.

– Вы, пожалуйста, извините, что мы непосредственно к вам, – начал Сеня, – но, как это ни странно, только вы, очевидно, и можете ответить на наш вопрос.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказал председатель.

– Видите ли, дело в том… Ну, как бы вам сказать. Не можете ли вы сообщить нам, – только не примите за глупое любопытство, – что такое Клооп?

– Клооп? – спросил председатель.

– Да, Клооп.

– Клооп? – повторил председатель звучно.

– Да, очень было бы интересно.

Уже готова была раздернуться завеса. Уже тайне приходил конец, как вдруг председатель сказал:

– Понимаете, вы меня застигли врасплох. Я здесь человек новый, только сегодня вступил в исполнение обязанностей и еще недостаточно в курсе. В общем, я, конечно, знаю, но еще, как бы сказать…

– Но все-таки, в общих чертах?..

– Да и в общих чертах тоже…

– Может быть, Клооп заготовляет лес?

– Нет, лес нет. Это я наверное знаю.

– Молоко?

– Что вы! Я сюда с молока и перешел. Нет, здесь не молоко.

– Шурупы?

– М-м-м… Думаю, что скорее нет. Скорее, что-то другое. В это время в комнату внесли лопату без ручки, на которой, как на подносе, лежал зеленый джемпер. Эти припасы положили на стол, взяли у председателя расписку и ушли.

– Может, попробуем сначала расшифровать самое название по буквам? – предложил Сеня.

– Это идея, – поддержал председатель.

– В самом деле, давайте по буквам. Клооп. Кооперативно-лесо… Нет, лес нет… Попробуем иначе. Кооперативно-лакокрасочное общество… А второе "о" почему? Сейчас, подождите… Кооперативно-лихоимочное…

– Или кустарное?

– Да, кустарно-лихоимочное… Впрочем, позвольте, получается какая-то чушь. Давайте начнем систематически. Одну минуточку.

Председатель вызвал человека в барашковой кепке и приказал никого не пускать.

К концу дня в кабинете было накурено, как в станционной уборной.

– По буквам – это механический путь, – кричал председатель. – Нужно сначала выяснить принципиальный вопрос. Какая это организация? Кооперативная или государственная? Вот что вы мне скажите, Сеня!

– А я считаю, что нужно гадать по буквам, – отбивался Сеня.

– Нет, вы мне скажите принципиально…

– Кто – я? – изумился Сеня.

Наступила пауза. Слышно было только, как уборщица звенела ведрами и из дальней комнаты слышались плаксивые голоса:

– Я, товарищ, чересчур гибкая!

– Какая ж вы гибкая, товарищ?

– Есть предложение! – вдруг сказал Остап. – Если никто не знает, чем мы занимаемся, так давайте и займемся.

– Чем?! – в один голос спросили председатель и Сеня.

– Заготовкой пробки, – отчеканил командор. – Продукт дефицитный, миллионы валяются в мусорных ящиках, а ведь их снова можно было пустить в дело. В закавказских лесах растут дикие дубы. И кто же с них собирает пробки, т. е. кору, из которой делают пробки? Местные зайцы и кабаны. Освещение в печати организует товарищ Изаурик. А я, пожалуй, возьму на себя подготовку изыскательской экспедиции "Пробка".