Текст книги "Кавалер Ордена Золотого Руна"

Автор книги: Владислав Гурин

Соавторы: Альберт Акопян
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Он как будто пролетел эту кривую и грязную подворотню, такую же грязную улицу Фемистокла, промчался мимо кафе "Посейдон", кино "Пантеон", меблированных комнат "Парфенон" и слесарной мастерской "Аполлон". Особенно радовало то, что удалось выдернуть из кармана Гусева свой паспорт. Правда, вместе с документами самого Гусева, но от них он избавился еще в подворотне. Наконец он остановился у кофейни "Архимед Сиракузский".

Через мутное окно Остап разглядел людей за мраморными столиками. Одни играли в нарды, другие резались в карты, бросая их на специальную войлочную подстилку, одни пили кофе из маленьких чашечек, другие – чистую воду, а перед каким-то толстяком, как видно отчаянным кутилой и прожигателем жизни, стояла высокая стопка пива и лежала на блюдечке закуска – большая блестящая маслина с воткнутой в нее зубочисткой. Недолго думая, Остап отодрал от подкладки длинный лоскут, соорудил на рукаве отличительный знак афинских джентльменов и степенно переступил порог.

Когда, через несколько минут, в кофейню заглянул полицейский, Остапа невозможно было отличить в небольшой толпе нардовских болельщиков, страстно цокающих и качающих головами при каждом броске кубиков.

Греческого языка Остап Ибрагимович не знал, но вопрос полицейского о наличии "чужих" понял сразу, ибо, будучи образованным уроженцем Одессы с детства знал слова "ксенофобия" и "Понт Евксинский". Хозяин отрицательно покачал головой и этот жест наполнил душу Остапа гордостью за минутную принадлежность к великому народу, подарившего миру Архимеда Сиракузского.

Часть III.

Наследник

Глава 28.

«Нормандия»

В девять часов из Парижа выходит специальный поезд, отвозящий в Гавр пассажиров «Нормандии». Поезд идет без остановок и уже через три часа вкатывается в здание гаврского морского вокзала. Пассажиры выходят на закрытый перрон, подымаются на верхний этаж вокзала по эскалатору, проходят несколько зал, идут по закрытым со всех сторон сходням и оказываются в большом вестибюле. Здесь они садятся в лифты и разъезжаются по своим этажам. Это уже «Нормандия». Каков ее внешний вид – пассажирам неизвестно, потому что парохода они так и не увидели.

Остап последним вошел в лифт и мальчик в красной куртке с золотыми пуговицами изящным движением нажал красивую кнопку. Через несколько минут командор подошел к большому иллюминатору, скорее окну, в своей каюте.

Глубоко внизу, с площадок всех этажей вокзала, провожающие выкрикивали свои последние приветствия и пожелания. Кричали по-французски, по-английски, по-испански. По-русски тоже кричали.

Пароход вышел из гавани. "Нормандия" делала свой десятый рейс между Европой и Америкой.

В ресторан Остап пришел раньше времени. Он был чертовски голоден, но причина нарушения незыблемого корабельного распорядка была в другом. Он знал, что как только его имя появилось в списке пассажиров, метрдотель записал его и в своей копии: "Стол №… место №…". Однако, Бендер не любил сидеть:

а) у входа;

б) возле оркестра;

в) в центре зала;

г) спиной к залу.

Он любил сидеть:

а) ближе к окну;

б) с краю;

в) у сервисного входа;

г) лицом к залу.

Было еще множество разных нюансов относительно соседей по столу, которые Остап надеялся разрешить в личной беседе с метрдотелем. Тот был человеком сговорчивым и когда зал заполнили пассажиры, рядом с Бендером уселась глухонемая голландская чета со смешной фамилией Бутербродт. Согласно пароходному списку, юный мистер Бутербродт питался в детском зале. Вскоре, помахивая массивной тростью, подошел четвертый пассажир, которого метрдотель охарактеризовал то ли немцем, то ли скандинавом, что позволяло рассчитывать на его молчаливость. Это был краснощекий гигант с клоком рыжей щетины на макушке.

– Гутен абенд! – буркнул он, обведя сидевших кабаньими глазками.

Бутербродты молча, но очень приветливо улыбнулись. Остап на всякий случай промолчал.

Гигант сел. Стул под ним натужно заскрипел.

– Ну и отъелся боров, – бросил Бендер, разглядывая на свет фужер.

– Вы – русский?! – воскликнул "скандинав".

Он вскочил и, вытянувшись во фрунт, гаркнул:

– Штабс-капитан Гадинг Густав Карлович.

Тут же он сел, схватил Остапа за руки и сразу же, не теряя ни минуты времени, заговорил:

– В 14-м году я, конечно, исправил фамилию на Гадин. Чтобы было патриотичнее, – пояснил он. – Но недавно восстановил в оригинале. Чтобы не бросаться в глаза.

Затем он поведал, что именно ему было поручено привезти в Сибирь известный приказ Деникина о подчинении его Колчаку.

– Понимаете, мчался на курьерских! С поезда на пароход! С парохода на поезд! С поезда опять на пароход! С парохода опять на поезд! Через Европу, Атлантику, Америку, Тихий океан, Японию, Дальний Восток… Приезжаю мокрый, как цуцик, а Колчака уже нет. Вывели в расход! Ну, я рванулся назад. С поезда на пароход, с парохода на поезд, с поезда опять на пароход. Бац! Еще в Америке узнаю: уже и Деникина нет – передал командование Врангелю. Что за черт! Опять я с поезда на пароход, с парохода на поезд. Приезжаю в Париж – уже и Врангеля нет. Ну, думаю, идите вы все куда хотите, – а сам дал задний ход в Америку. Сейчас я путешественник и лектор.

Штабс-капитан вынул толстый портсигар и стал потчевать Остапа русскими папиросами с мундштуком.

– Сам набиваю, – сказал он самодовольно, – гильзы выписываю из Болгарии. Эту американскую дрянь в рот не возьму. – И сейчас же, без всякого перехода сообщил:– Видите кожу на моем лице? Замечательная кожа, а? Удивительно гладкая и розовая. Как у молочного поросенка. Я вам открою секрет. В шестнадцатом году на фронте под Ковелем мне взрывом снаряда сорвало с лица к чертовой матери всю кожу. Пришлось пересадить кожу с моего же зада. А? Как вам это нравиться? Здорово? Чудо медицины! Замечательная кожа! А? Дамам я, конечно, этого не рассказываю, но вам… кстати, с кем имею честь?

Пришлось представиться.

– Иван Иванович Шпора-Кнутовищев, журналист.

– Вот-вот, вам, как журналисту, рассказал. Только уж, пожалуйста, никому ни слова!

Потом он заставил Остапа подержать его трость.

– Здорово! А? – запальчиво кричал он. – Двадцать два фунта чистого железа! Я после ранения заниматься спортом не могу, так что ношу тросточку, чтоб не ослабели мускулы.

Затем он сообщил, что недавно, перед отъездом в Южную Америку, ему надо было запломбировать сразу семь зубов.

– Абсолютно не было времени! Я, понимаете, так забегался перед отъездом, так устал, что заснул в кресле у дантиста. Просыпаюсь ровно через час – и что бы вы думали? – семь зубов запломбированы. А я даже и не слышал. Чудо медицины! А?.. Только уж, пожалуйста, сударь, дамам ни гугу!

Впрочем, Остап уже давно не слышал его болтовни.

…Всего две недели назад командор триумфально въехал в Париж в вагоне третьего класса. За неимением в столице Европы самой словоохотливой категории населения – извозчиков, Остап решил обратиться к их материальным и духовным наследникам – шоферам такси. Шагая к стоянке, он проводил ускоренную инвентаризацию своего французского. В сравнении с гимназическим запасом двадцатилетней давности, пахло крупной недостачей. Он несколько воспрянул духом, вспомнив предисловие к самоучителю, гласившее, что "практически весь пласт английской культурной лексики заимствован из французского", но тут же сник, поскольку как раз до этого пласта так и не докопался. Тогда, поправ презумпцию невиновности, Остап щедро добавил несколько русских слов подозрительного происхождения.

Каково же было его удивление, когда, приблизившись к группе бурно жестикулирующих парижских таксистов, он услышал чистейший мелитопольский говор:

– Не генерал, а полковник!

– Нет, не полковник, а генерал!

– Не только не генерал, но и георгиевский крест сам на себя возложил.

– Ничего подобного! Генерал – и с крестом!

– Нет! Без креста – и полковник!

– Сам полковник!

– От полковника и слышу!

"Да…, – невесело подумал Остап, – не так уж это легко – устроиться в Париже на мелитопольский манер".

Но русские люди сумели, не поддались губительному влиянию великого города, устояли, пронесли сквозь испытания и бури все, что там полагается проносить.

Выяснилось, что есть даже две газеты. Ну что же, в любом уездном городке тоже было по две газеты. Одна называлась, примерно, "Голос порядка" и делалась людьми, близкими к кругам жандармского управления, другая была обычно безумно левая, почти якобинская, что не мешало ей, однако, называться весьма осторожно – "Местная мысль". Это был отчаянный рупор городской общественности. Не столько, конечно, общественности, сколько владельца местного конфекциона мужского, дамского и детского платья или каких-нибудь мыловаров, объединившихся на почве беззаветной и беспринципной любви к прогрессу.

Значит, есть две газеты: "Возрождение", так сказать, "Ля Ренессанс" и "Последние новости", так сказать, "Ле дерньер нувелль". Различия в политической позиции существенны: "Ле…" полагается на чудо: "революция приведет к эволюции, эволюция к контрреволюции". "Ля…" призывает действовать немедленно. Но действовать некому.

Казалось бы, обоим этим печатным органам давно следует объединиться, назвавшись, как это ни покажется обидным советским автодоровцам, "За рулем", потому что читают их преимущественно шоферы такси – эмигранты – на своих стоянках.

Но этого никогда не будет.

Газеты непримиримы. Никогда прямолинейный "Голос порядка" не опозорит себя соглашением с "Местной мыслью", мягкотелой и грязно-либеральной.

Разногласие ужасно велико. Идейные позиции подняты на неслыханную принципиальную высоту. Кипит борьба, печатаются сенсационные разоблачения. И потрясенные белые шоферы в волнении давят на парижских улицах ни в чем не повинных французских рантье.

А спор случился вот из-за чего.

"Последние новости" заявили, что генерал Шатилов никакой не генерал, а полковник и генеральский чин возложил на себя сам, без посторонней помощи.

"Возрождение" заволновалось. Это что же такое? Большевистская самокритика?

Нет, генерал! И не сам на себя возложил, а на него возложили. И есть документы и свидетели. Но документов "Возрождение" почему-то не предъявило и свидетелей не показало.

В дело впутался Деникин.

"Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посредство вашей уважаемой газеты…"

Одним словом, конечно, не генерал. Вылитый полковник.

Но "Возрождение" притащило какого-то своего бородача. Он весь был в лампасах, эполетах и ломбардных квитанциях на заложенные ордена. Глаза его светились голодным блеском.

"Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посре…"

Лампасы утверждали, что своими глазами видели, как Шатилова производили в генералы. И они клялись, что это было волнующее зрелище. Даже солдатики, эти серые герои, якобы плакали и якобы говорили, что за таким генералом пойдут куда угодно, хоть в огонь, хоть в воду, хоть в медные музыкантские трубы.

Драка на кухне разгоралась. Приводились статуты, постановления георгиевской думы, приносили какие-то справки от воинских начальников, дышали гневом и божились.

"Позвольте через посредство вашей уважаемой газе…"

Тоскливо русским в Париже, безрадостно. Случаются, конечно, события и даже праздники. Но и они отмечаются как-то приниженно, провинциально. Как в бедной штабс-капитанской семье.

Здесь – двенадцать незамужних дочерей и не мал мала меньше, а некоторым образом бол бола больше.

И вот наконец повезло: выдают замуж самую младшую, тридцатидвухлетнюю. На последние деньги покупается платье, папу два дня вытрезвляют, и идет он впереди процессии в нафталиновом мундире, глядя на мир остолбенелым взглядом. А за ним движутся одиннадцать дочерей, и до горечи ясно, что никогда они уже не выйдут замуж, что младшая уедет куда-то по железной дороге, а для всех остальных жизнь кончилась.

Но вот отликовали русские парижане, догорели огни, облетела чековая книжка, начались провинциальные парижские будни. "Чашка чаю у полтавских кадетов. Рю такая-то. Остановка метро Клиши. Вход бесплатный. На покрытие расходов 3 франка".

Ну и что же? Чай выпили, чашку украли. Расходов не покрыли. И вообще перессорились за чашкой. Тоска…

Правда, одно время спасало чудовище озера Лох-Несс.

О чудовище обе газеты писали с трогательным постоянством каждый день. Оно появилось в шотландском озере и там обитало. Оно было очень большое, страшное, горбатое, допотопное и выходило на сушу, чтобы есть баранов, а затем играть при лунном свете. К людям чудовище относилось недоверчиво, особенно к журналистам, и при виде их с шумом погружалось в воду.

Через два месяца шумов, всплесков и погружений пора было переходить на новую тематику, перестраиваться.

И тут, как нельзя кстати бежавший из "большевицких застенков" соотечественник напомнил, что кроме домашней склоки по поводу чинов и орденов, кроме общественных чашек чаю и подозрительных ихтиозавров есть главная тема – Совдепия. Соотечественник, скрывавшийся от "длинных лап ЧК" под псевдонимом "Петергофский гренадер" поведал на страницах "Возрождения" о том, что большевики до сих пор крестятся, вспоминая об ужасных поражениях, нанесенных им генералом Шатиловым, а так-же сообщил о том, что комиссары раздувают страхи, связанные с Лох-Несским чудовищем, дабы оправдать строительство новых крейсеров на Балтийском море.

В ответ на это в "Последних новостях" появилась статья некоего "Ораниенбаумского драгуна", также по счастливому совпадению бежавшего на днях из "большевицкого вертепа". Драгун рассказал о том, что в вышедшей недавно совдеповской истории гражданской войны полковник Шатилов упоминается лишь вскользь. Далее сообщалось о том, что комиссары утаивают от народа правду о Лох-Несском чудовище, дабы сдержать его, народа, просвещение.

Через неделю обе газеты сообщили, что отправляют своих корреспондентов, соответственно "Петергофского гренадера" и "Ораниенбаумского драгуна" в Североамериканские Соединенные Штаты, и что читателей ожидает грандиозная сенсация.

…Преисполненный гордости за вверенную ему тайну, редактор "Ля…" подписывал редакционные удостоверения и платежные документы на имя Ивана Ивановича Шпора-Кнутовищева:

– С богом, ваше сиятельство! – прослезившись, он обнял Бендера.

Он несказанно удивился бы, если узнал, что час назад теми же словами графа-инкогнито (по редакционным документам и платежным ведомостям Петра Петровича Сбруя-Голенищева) напутствовал редактор "Ле…"…

Глава 29.

Королева танго Белостокского воеводства

Накануне прихода в Нью-Йорк состоялся парадный обед.

– Ну ладно, демонстрации трудящихся на верхней палубе я не требую, – недовольно сказал Остап, внимательно изучив меню. – Но в чем же праздник?

– А вон там, в самом низу, – услужливо подсказал Гадинг, – видите: "окра". В аккурат рюмочку водки закусить.

В это время официант положил на стол бумажные корсарские шляпы, хлопушки, значки в виде голубой ленты с надписью "Нормандия" и бумажники из искусственной кожи тоже с маркой трансатлантической компании.

– Нет-нет, – отмахнулся Остап. – Я принципиально не ношу бумажных головных уборов. Хватит с меня афинских лезвий "Жиллет".

Официант перевел беспокойный взгляд на Гадинга.

– Это всего лишь сувениры, – поспешил объяснить штабс-капитан. Раздают в конце путешествия, чтобы уберечь пароходный инвентарь от разграбления. Вы представить себе не можете, сколько людей одержимо психозом собирания сувениров. Особенно американцев. Тащат ножи, вилки, ложки, даже тарелки, пепельницы и графины. Так что выгоднее подарить значок в петлицу…

Тем временем Бутербродты с деловым видом надели на головы пиратские шляпы, разрядили хлопушки и прикололи к груди значки. Как видно, они считали своим долгом добросовестно воспользоваться благами, полагавшимися им по билету.

– Ну и чем же, дорогой Иван Иваныч, думаете заняться в Североамериканских Соединенных Штатах? О чем, собственно писать? – продолжал краснощекий гигант после обеда.

– Хорошо бы роман написать из жизни индейцев, – не думая, ответил Остап. – Чудное название для романа – "Индианка с собачкой". Знакомые одобрят.

– Недурно, недурно, – промурлыкал Гадинг. – Но начинать-то надо с публисити. Как бы это по-русски сказать, без публисити нет просперити.

– Без чего нет чего?! – изумился Бендер.

– Ну, публисити – вроде как известность, знаменитость. А просперити – стало быть, удача в делах, процветание, – обрадованный тем, что быстро смог найти соответствия в русском языке, Гадинг продолжал. – Подумаешь, корреспондент парижской газеты! Это в Европах Париж – столица. А для американцев это провинциальный городок. Вам нужно здорово потрудиться, чтобы попасть хотя бы на 10-ю страницу вечерних газет. Кстати, не удивляйтесь, когда вас спросят, как там погода в Иллинойсе или Техасе. Там тоже есть свои Парижи. Их в Америке штук пятнадцать…

– Впрочем, вас не спросят. Извините, но ваш английский… Придется, как говорят сейчас в России, взять над вами шефство, – Гадинг засмеялся. – И за анкеты вы еще не брались, а завтра будет не до этого. Надо, батенька, надо, надо, надо, надо.

Остап с опаской посмотрел на штабс-капитана, вздохнул и отправился в каюту заполнять громадные въездные анкеты, выданные ему на корабле. Среди наиболее выдающихся перлов американской бюрократии можно было прочесть:

"Покрыты ли вы струпьями?", "Идиот ли вы?", "Дефективны ли вы?", "Анархист ли вы?"…

Вскоре началась мелкобуржуазная самодеятельность. Пассажиры собрались в салоне. Потушили свет и навели прожектор на маленькую эстраду, куда, дрожа всем телом, вышла изможденная девица в серебряном платье. Оркестр, составленный из профессионалов, смотрел на нее с жалостью. Публика поощрительно зааплодировала. Девица конвульсивно открыла рот и сразу же его закрыла. Оркестр терпеливо повторил интродукцию. В предчувствии чего-то ужасного, зрители старались не смотреть друг на друга. Вдруг девушка вздрогнула и запела. Она пела известную песенку "Говори мне о любви", но так тихо и плохо, что нежный призыв никем не был услышан. В середине песни девица неожиданно убежала с эстрады, закрыв лицо руками. На эстраде появилась другая певица, еще более изможденная. Она была в глухом черном платье, но босая. На лице ее был написан ужас. Это была босоножка-любительница. Зрители начали воровато выбираться из зала.

Распорядитель поспешил объявить, что этот номер последний и вслед за ним начнутся танцы, но Остап уже был на палубе и жадно вдыхал свежий соленый воздух. Шторм усиливался. Маленький грузовой пароход с трудом пробирался к американскому берегу. Иногда он исчезал за волной, и были видны только кончики его мачт. Иногда его подбрасывало выше "Нормандии". Один раз Остап чуть было не прочитал его название, но успел разобрать только две первые буквы: "St…". Бендеру всегда казалось, что океанская дорога между Старым и Новым светом очень оживлена, что то и дело навстречу попадаются веселые пароходы, с музыкой и флагами. Оказалось же, что океан – штука величественная и пустынная, и пароходик, который штормовал в сотнях миль от ближайшего берега, был единственным кораблем, который он увидел за пять дней пути.

"Нормандия" раскачивалась медленно и важно. Она шла, почти не уменьшив хода, уверенно расшвыривая высокие волны, которые лезли на нее со всех сторон, и только иногда отвешивала океану равномерные поклоны. Это не было борьбой мизерного создания человеческих рук с разбушевавшейся стихией. Это была схватка равного с равным.

Остап поискал глазами пароходик. Тот безнадежно отстал. И тут Бендер вспомнил что-то очень далекое. Настолько далекое, что в обычных условиях человек удивляется тому, что смог такое вспомнить. Впрочем, в обычных условиях такое и не вспоминается.

…Он бежал вдоль канавы за своим корабликом. Он в первый раз сам сложил его из листка бумаги. Кораблик получился неуклюжим, сильно намок и потому все время цеплялся за травинки, кружил в водоворотах. Товарищи убежали далеко вперед. Их корабли были большими, красивыми, а один – даже настоящим, из дерева и с парусами. Было так интересно смотреть, как он разрезал воду, как бегали по палубе два муравья – капитан и матрос. Он начал злиться на свой кораблик, беспомощно тыкавшийся то вправо, то влево (и даже назад), на своего капитана, трусливо забравшегося на бумажную мачту. Ему очень хотелось быть там, рядом с настоящим кораблем, в тот момент, когда его поднимут из воды и покажут девочкам. И он оказался там. Он даже один раз дотронулся до него. Потом он долго, до самой ночи искал свой кораблик. Искал ниже и даже выше по течению, но не нашел…

Остап бросился на корму. Он беспричинно, по-детски испугался за этот грузовой пароходик. Он перепрыгивал через ящики, в три прыжка поднимался и спускался по лестницам. Если бы он мог оказаться сейчас на этом пароходике! Бороться за него. Командовать своими матросами. Или бросать уголь в топку. Или даже готовить обед для уставших товарищей.

И страшно беспокоило то, что он не разглядел названия: "St…"

Впереди была решетка. И тут на мгновение Остап увидел его. Пароходик мирно пыхтел в четверти мили за кормой "Нормандии".

Бендер вцепился в прутья. И почувствовал чьи-то тонкие холодные пальцы. За решеткой стояла девушка. Она не пыталась освободить руку и спокойно, чуть насмешливо смотрела на Остапа. Командор опешил:

– Что вы здесь делаете? – спросил он по-русски.

– Танго, – девушка показала в сторону салона.

– Вы – русская?!

– Полька, – улыбнулась девушка. – Поляки тоже любят танго.

– Я не это…

– Еще поляки любят шутить, – перебила девушка. – Тихо!.. Красиво, правда? Когда танцуешь это танго, плечи надо держать вот так…

Она была чертовски красива.

– В чем же дело? Разрешите вас пригласить… – Остап огляделся.

– Здесь нет входа, – девушка, полузакрыв глаза, следила за мелодией. Не наслаждалась, как это делают, сидя в кресле, а именно следила, слыша, скорее, не звучавшую еще, а уже следующую фразу. – Я – третий класс, – продолжала она спокойно, – и не должна стоять даже здесь.

Остап отпустил руку девушки и поправил галстук:

– Остап Бендер… граф Средиземский, – он откашлялся, – журналист. Еду в Америку за дядиным наследством. Разрешите повторить свое приглашение?

Девушка сделала изящный книксен:

– Тереза Жулавска, это мое единственное имя. Королева танго Белостокского воеводства. Еду покорять Америку. Я принимаю ваше приглашение. – Она повернулась вполоборота и подала правую руку.

Командор деланно удивился:

– Поляки танцуют танго под руку? – Он шагнул вплотную к решетке, приложив к ней щеку и обе ладони: левую вытянул вперед, а правую поставил у бедра. Тереза поняла и сделала то же. Бендер повел партнершу и каждый раз, когда на долю секунды их пальцы расставались, чтобы тут же безошибочно встретиться вновь за прутом решетки, ему казалось, что руки Терезы становятся теплее. Решетки больше не существовало. Она прижималась спиной к его груди, падала на его руку, он сжимал ее талию, поддерживал ее спину…

Из-за спины Терезы, послышался резкий, неприятный голос:

– What's the matter?! You've been warned, ma'am! I won't have it! You'll be sorry!

Остап попытался удержать руку девушки.

– Не кипятись, папаша! Тебе только в советской гостинице служить. Ну, что поделаешь, иди сюда. Долларз, франкс энд но проблем, о'кей?.. Тереза, не исчезайте! Я найду вас в порту!

Утром палубы покрылись чемоданами и сундуками, выгруженными из кают. Пассажиры перешли на правый борт и, придерживая руками шляпы, жадно всматривались в горизонт. Берега еще не было видно, а нью-йоркские небоскребы уже поднимались прямо из воды, как спокойные столбы дыма.

– Пожалуй, Нью-Йорк действительно город контрастов, – сказал Гадинг, прогуливаясь рядом с Бендером, – и самый поразительный контраст – после пустоты океана вдруг сразу самый большой город мира…

Пароход уже швартовался у пристани "Френч Лайн", когда Остап снова подошел к той решетке. Ни одного пассажира третьего класса поблизости не было видно. Сам собой сочинился афоризм: "У свободы и неволи один символ – решетка: все зависит от точки зрения".

"Впрочем, здесь что-то не так, – подумал Бендер, – ведь я тоже не могу пройти к ней".

Через полчаса он беспокойно вертелся под большой железной буквой, с которой начиналась его благородная фамилия, подтвержденная серпасто-молоткастым документом. Наконец подошел таможенный чиновник. Его нисколько не волновало то, что Остап пересек океан, чтобы показать ему свой чемодан. Он вежливо коснулся пальцами верхнего слоя, затем высунул свой язык, самый обыкновенный, мокрый, ничем технически не оснащенный язык, смочил им большой ярлык и наклеил его на чемодан.

Подошел Гадинг.

– Ну что? Где этот ваш Спиваковский или как там его? – фыркнул он. – Не приехал? Так я и знал! А что еще ждать от красноперого жида?.. (На второй день пути Остап отправил Спиваку телеграмму: "Прибываю Нью-Йорк "Нормандией". Наследник ордена Золотого Руна". Гадинг взялся написать адрес "на американский манер".) Ну что, вперед? Три дня на разграбление Нью-Йорка?

– Пардон, – ответил Остап. – Я имею встретить своего секретаря.

– Секретаря? – забеспокоился Гадинг. – Кто? Откуда?!

– По конспиративно-этическим соображениям она ехала другим классом…

– Вторым? – округлил глаза Гадинг.

– Третьим, – прищурился командор.

– О, это слишком долго ждать. Вы ее наняли в Париже?

– Скорее, на корабле…

– Понимаю, понимаю… – Гадинг озабоченно потер свою щетину. – Решено. Давайте мне ее имя и мы постараемся вытянуть ее пораньше.

– Тереза Жулавска, – сказал Бендер, хотя и почувствовал что-то довольно неприятное в тоне штабс-капитана.

– Ох уж эти мне полячки, после них одни болячки, – ляпнул Гадинг, но тут же спохватился. – Я хотел сказать, сколько русских дворян они погубили… Момент. Ждите здесь.

"Карнера! Бу-у! Иль гиганте!" – раздался многоголосый рев и стадо журналистов, подталкивая и отталкивая друг друга, бросилось навстречу огромному, похожему на недостроенный готический собор, человеку, который, однако, был одет в роскошный, как у куртизанки, шелковый халат. На руках у него были боксерские перчатки.

– Карнера! За сколько раундов ты уложишь француза?

– Иль Гиганте, сколько ты запросишь за бой с "Бизоном" Билли?

– Карнера, ты хочешь выступить в Чикаго?

На все вопросы боксер отвечал скромной лошадиной улыбкой. Очевидно, импресарио, выдумавший выход к публике в халате и перчатках, хорошо над ним поработал.

– Карнера! Как тебе нравятся американки? – спросила маленькая рыжеволосая бестия с блокнотом.

Боксер остановился, сгреб девушку и поцеловал ее под одобрительный вой журналистской братии.

Вернулся Гадинг.

– Увы! – сказал он. – Оформление третьего класса начнется не ранее, чем через два часа. Но я тут кое с кем договорился – доставят вашу секретаршу в отель. А мы тем временем…

Глава 30.

Колумб причаливает к берегу

Белый такси-кеб с тремя светящимися фонариками на крыше повлек командора в отель. Остап беспокойно ерзал. Его мучала мысль, что Гадинг с каким-то злодейским умыслом или ради забавы запихнул его в шутовской, архаический таксомотор. Но, трусливо выглянув в окно, он увидел, что во всех направлениях несутся машины с такими же дурацкими фонариками, самых вызывающих цветов: оранжевого, канареечного и белого.

– Эй, дружище, – штабс-капитан энергично хлопнул водителя по плечу, – давай через Бродвей.

Шофер радостно закивал головой. Это сулило ему несколько лишних долларов.

…Иногда что-то адски гудело под ногами, а иногда что-то грохотало над головой. Перекрывая шум, в самое ухо весело ревел Гадинг:

– Ну как вам Нью-Йорк? То, что сверху – это надземная железная дорога – "элевейтед". А то, что снизу – это подземка, "собвей".

Из каких-то люков, вделанных в мостовую и покрытых круглыми металлическими крышками, пробивался пар. Красные огни реклам бросали на него оперный свет. Казалось, вот-вот люк раскроется и оттуда вылезет Мефистофель и, откашлявшись, запоет басом: "При шпаге я, и шляпа с пером, и денег много, и плащ мой драгоценен".

Бродвей возник так же неожиданно, как сам Нью-Йорк возникает из беспредельной пустоты Атлантического океана.

Многие годы верхом электрического безумия Остапу казалась елка на рождество девятого года в Одессе. Впервые в истории города елка была украшена электрической гирляндой. Ее соорудил городской изобретатель и дурачок Иммануил Бабский. Деньги на проект в размере трехсот рублей выделил купец 2-ой гильдии и меценат Африкан Доброхотько, которого благодарные одесситы после этого также зачислили в "ыдиоты". Электричество для Остапа стояло тогда в одном ряду с шарманкой, балеринами и леденцами-монпасье. Но он никогда не думал, что его можно низвести (или поднять, если угодно) до уровня дрессированного животного в цирке. Здесь его заставили кривляться, прыгать через препятствия, подмигивать, отплясывать. Электрический парад никогда не прекращается. Огни реклам вспыхивают, вращаются и гаснут, чтобы сейчас же снова засверкать; буквы, большие и маленькие, белые, красные и зеленые, бесконечно убегают куда-то, чтобы через секунду вернуться и возобновить свой неистовый бег.

– Ну что, журналист? А? – снова прокричал штабс-капитан. – Добавь сюда еще одну лампочку и все взорвется к чертям собачьим!

– Некуда! – крикнул в ответ Остап.

– Что некуда? – не понял Гадинг.

– Некуда эту лампочку воткнуть!..

– Стой! – сказал вдруг штабс-капитан шоферу, завидев какую-то вывеску. – Отвези багаж в отель, пока мы будем… в театре, и жди нас здесь.

Шофер кивнул и уехал, а Бендер и Гадинг спустились по темной лестнице в полумрак.

Грохотал джаз, по мере способности подражая шуму надземной дороги. По сцене мелко семенила девица, на ходу сбрасывая с себя одежды. Джаз вдруг закудахтал, музыка оборвалась, и девушка с постельным визгом убежала за кулисы. Публика, наполнявшая зал, восторженно зааплодировала. На авансцену вышел конферансье, мужчина атлетического вида в смокинге, и внес деловое предложение:

– Поаплодируйте сильнее и она снимет с себя еще что-нибудь.

Раздался взрыв рукоплесканий и исполнительница снова прошла через сцену, жертвуя тем немногим, что у нее еще осталось от ее обмундирования.

Войдя в свой номер, Остап принялся отыскивать выключатель и долгое время не мог понять, как здесь включается электричество. Он бродил по комнатам сперва впотьмах, потом жег спички. При этом он вспоминал Бродвей и отвратительно ругался. Он обшарил все стены, исследовал двери и окна, но выключателя нигде не было. Несколько раз он приходил в отчаяние и садился отдохнуть на пол.

Вспомнив какой-то роман из жизни миллионеров, он исследовал пол. После этого решил взяться за потолок. По всем правилам детективной науки, он придвинул стол поближе к двери и забрался на него.