Текст книги "Я дварф! (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Всё это кормило Фейтхолл. И, похоже, не только его. Становилось понятно, почему о Фейтхолле говорят с тем же выражением лица, с каким люди, наверное, говорили бы о столе, на котором никогда не кончается еда. Тут не просто было много еды. Тут еда стала частью архитектуры. Частью порядка. Частью власти.

А ещё здесь работала вода. На одном из боковых уступов я увидел нечто, сперва показавшееся мне странным каскадом построек. А потом понял: мельницы. Целый их ряд. Одна под другой, уступами. Вода по желобам и сбросам шла сверху вниз, крутя колёса, и каждое колесо уже работало на что-то своё. Где-то били тяжёлые молоты. Где-то вращались жернова. Где-то двигались длинные рычаги. Где-то качались меха. Где-то, похоже, дробили минеральную подкормку для камнежоров. Где-то мололи толстошлемники в муку. Где-то пилили мягкий камень или грибнину. Отсюда даже не всё было видно, но самое главное было ясно: река у Фейтхолла не просто текла. Она служила дварфам.

Я стоял и смотрел на всё это с чувством, которое было мне не слишком приятно признавать, как хеймару Медного Горна. С восхищением. Нет, я и раньше знал, что Фейтхолл велик. Любой дварф знает это с детства. Но одно дело знать. И совсем другое – увидеть самому. Увидеть, что где-то под каменным небом, в подземной тьме, дварфы не просто выжили. Не просто отбились. А устроились так основательно, словно собирались... Собирались быть счастливыми?

Справа, за дальними отрогами, громоздилась Чёрная Скала. Её было видно сразу. Даже если не знать названия. Огромная, глухая, почти матовая масса породы, такой тёмной, что на её фоне обычный камень казался светлым. Она ограничивала Фейтхолл с одной стороны, как поставленный богами заслон. Эту породу не любили проходчики. Слишком твёрдая. Слишком упрямая. Слишком мало в ней жил и слабостей. Но за века дварфы всё-таки нашли трещины, слабые места, старые разломы, вцепились в них кирками, зубилами, терпением и злобой – и пробили узкий ход. К Раудмаль-хейму. И теперь, как я знал, по этому проходу тянулась торговля. Медленная, трудная, но очень выгодная.

Дварфы вообще не любят признавать, что в мире существует что-то важное за пределами их привычного радиуса жизни. Но если уж пробили путь сквозь такую скалу, значит выгода там была нешуточная. Я поймал себя на том, что стою, задрав голову и чуть приоткрыв рот. Торв хмыкнул рядом.

– Ну что, – сказал он, – похоже, тут можно жить.

Я не нашёлся, что ответить. Потому что, если говорить честно, в этот момент мне показалось, что всё, что я прежде называл большой жизнью, было просто хорошо устроенной норой. Каждый дварф называет свою родную цитадель хейм. Но в разговоре с другими опускают это из скромности. Но вот сейчас я увидел, почему когда говорят Фейнхолл, так часто добавляют – хейм.

Глава 15

Путь в Фейтхолл и чудеса его залов оставили в моей памяти больше следов, чем всё, что случилось со мной в этом мире с того времени, как я очнулся в голове Скьеля.

Возможно, будь я человеком, смертельная опасность, чудовища, убийство Хедди, бегство из Свартскарда и плавание в долбанном протекающем мегатазике остались бы куда более яркими воспоминаниями. Но я был дварфом. И тот топящий разум почти до безумия восторг, который вызывали во мне прекрасно сработанные механизмы, стены, мосты, водяные колёса с хитрыми передаточными механизмами из камня и бронзы, идеально прямые террасы, стены и колонны, строгие арки и шедевры Великого Чертога, надолго вытеснил всё остальное.

У людей, наверное, так бывает в больших музеях. Или в соборах. Или когда программист видит код, где всё работает. Или, возможно, под веществами. У дварфов это чувство было натуральное, и потому сильнее. Глубже. Почти телесное. Хотелось остановиться, потрогать камень, рассмотреть шов, проверить угол, понять, как они подвели воду, зачем здесь такой уклон, почему эта балка держит, хотя на первый взгляд не должна. А потом найти резчика, который это сделал, и молча подарить ему свою кружку.

Другие цитадели на пути в Фейтхолл старались избавиться от нас как можно быстрее. Услышат рассказ, мрачно переглянутся, накормят, дадут пива, припасов, иногда что-нибудь нужное из снаряжения, а потом почти с облегчением передадут дальше. Как богатые мужчины красивую, но скандальную девочку.

В самом Фейтхолле всё вышло наоборот.

Мы оказались никому не нужны.

Не то чтобы нас бросили. Нет. Нас поселили в отдельных покоях, что само по себе было почти неприличной роскошью. К нам приставили специального распорядителя. Подумать только, у них тут были и такие дварфы: не мастер, не пастух, не страж, не проходчик, а дварф, чья работа состояла в том, чтобы знать, куда кого провести, кому что выдать, кто где должен сидеть, когда мыться и сколько раз можно попросить долива пива, не нарушая достоинства собственного и не испытывая терпения принимающей стороны.

Очень полезная профессия.

В еде нам не отказывали. В пиве тоже. Хотя после последних событий я бы счёл отказ отличным поводом к впадению в боевую ярость. Нам дали помыться, починиться, выспаться, привести бороды в порядок и два дня не трогали.

Два дня.

Для дварфа, которого только что долг гнал по Подземью как медоед гиену по саванне, это почти вечность.

За эти два дня я успел увидеть столько, что нормальный Скьель, наверное, просто спятил бы от счастья. Великий Чертог Фейтхолла был не похож на залы малых цитаделей. Там не пытались показать всё лучшее сразу, потому что лучшего было слишком много. Там роскошь не кричала. Она работала. Прямые ряды столов из полудрагоценных камней с серебром и золотом в отделке. Стены, выправленные так ровно, что хотелось плакать от восторга. Медные линии в полу, уводящие взгляд к дальним аркам. Памятные плиты. Водяные механизмы, считающие время, клепсидры, выполненные в виде разреза цитадели с движущимися фигурками работающих дварфов. Подъёмники. Галереи.

И где-то там, за внешней красотой, уже шевелилось что-то нехорошее.

Мы видели это по мелочам. По тому, как распорядитель умел отвечать, не отвечая. По тому, как за соседними столами замолкали, когда слышали слова «Свартскард» или «Уль». По тому, как одни дварфы смотрели на нас с жадным интересом, а другие с раздражением, будто мы принесли в дом на сапогах зеленую гниль, опасную для ферм толстошлемников. По тому, как жрецы проходили мимо нас слишком тихо, а стражи у врат слишком громко били копьями о камень.

Фейтхолл был сыт. Велик. Прекрасно устроен.

И очень напряжён.

На третий день нас наконец вызвали.

Не в Великий Чертог. Не туда, где едят, поют, спорят о ремесле, заключают сделки и показывают гостям величие хейма. Нас повели глубже, боковыми галереями, мимо архивных ниш, мимо каменных дверей с печатями, мимо двух стражей с заправленными под кольчугу бородами, чтобы нельзя было ухватить. Дикость, сродни тому чтобы отрезать себе руку и вставить в культю клинок. И все же, вот. В ответ на наши потрясенные взгляды они ответили своими. Смотрели так, будто знали, кого сегодня придётся им бить. Просто ждали, когда им скажут как сильно.

Чертог Советов оказался меньше Великого. Намного меньше.

Большие залы созданы, чтобы дварф чувствовал себя частью рода, хейма и чего-то прочного. Такие залы созданы, чтобы дварф понимал: здесь его будут измерять, считать, взвешивать и, если понадобится, раздавят.

Пол был тёмный, почти чёрный. Стены ровные, без лишних украшений. Только плиты с законами, старые заветные скрижали в нишах и длинный стол из серого камня, за которым уже сидели те, кто решал судьбы других дварфов.

А потом я увидел Уля. Он стоял отдельно. Без шлема. Без обычной злой собранности. Лицо у него было такое, будто внутри всё него уже всё обрушилось. Остались только стены.

Нас поставили у боковой стены.

Не посадили. Не вывели в центр. Не связали, что я счёл хорошим знаком. Просто поставили там, где обычно ставят вещи, которые пока не знают, куда деть: ближе к двери, под присмотром двух стражей и одного очень важного распорядителя, который посмотрел на нас так, будто мы нарушали симметрию помещения.

Мы подравнялись.

В Чертоге Советов было тихо.

Не так, как бывает тихо в пустом тоннеле. Там тишина просто отсутствие звука. Здесь тишина была сделана. Высечена. Отполирована. И висела на бронзовых цепях над головой. Даже за шорох одежды хотелось попросить прощения.

За длинным каменным столом сидели старейшины Фейтхолла. Не все, наверное. Тут вообще трудно было понять, сколько в Фейтхолле тех, кто имеет право решать. В малой цитадели старейшина виден сразу: седая борода, тяжёлый взгляд, право ворчать на всех. Здесь же старейшины были похожи не на людей, тьфу, дварфов, а на части механизма. Один отвечал за склады. Другой за воду. Третий за ворота. Четвёртый, судя по его роже, за то, чтобы всем было не слишком весело.

Конечно же, я уже не прежний Скьель. Я знал некоторые имена.

У дальней стороны стоял Аургрим Пепельный. Жрец. Худой, сухой, с бородой такого серого цвета, будто он то ли ел пепел, то ли долго им дышал. Он не садился. И от этого казался выше сидящих. Хороший приём. Надо запомнить, если когда-нибудь мне понадобится выглядеть значительнее без всяких на то оснований.

– Элгурд уже говорил с нами знаками, – произнёс Аургрим тихо.

И, что странно, все услышали.

– Болезнь в гродсалах. Синий свет в телах камнежоров. Падение долга. Кровь у чужих ворот. Мы слишком долго называли предупреждение случайностью.

Я покосился на Грима. Тот стоял неподвижно. Похоже, он тоже не любил, когда обычные беды ловко складывают в священный узор. Браск, наоборот, смотрел на жреца с опасным интересом, будто пытался понять, как эта странная штука работает.

– Мы здесь не для гаданий, – сказал Рагн Стожар.

Я сразу понял, кто это. Его и представлять было не надо. Такой дварф сам себя представляет одни видом. Широкий, тяжёлый, с аккуратной но без пышности бородой, он сидел так, как будто каменный стол перед ним был рубежом стены, которую он обязан удержать. На шлеме, лежавшем рядом, темнел старый след удара. Не заделанный. Нарочно оставленный.

– Свартскард укрыл Хрейда, – сказал Рагн. – Хрейд убил сына Уля. Убил у ворот Свартскарда. Убил, чтобы скрыть свою ложь и кражу. После этого Свартскард требует Уля? Пусть сначала вернёт убийцу.

– И что потом? – спросил другой дварф.

Дорн Меднорук. Нам его описывали случайные собутыльники. Я узнал его по медным кольцам в бороде и рукам. Не воин. Мастер. Но его руки не обязательно слабее.

– Потом мы закроем пути? – продолжил Дорн. – Остановим баржи? Оставим седую бронзу за Чёрной Скалой, бронзу в чужих складах, больные гродсалы без замены? Рагн, ты предлагаешь не суд. Ты предлагаешь засунуть копьё себе в зад и проталкивать, пока оно не выйдет изо рта. Показать, какой ты несгибаемый.

Рагн медленно повернул голову. Несомненно, Рагн был из тех дварфов, которые легко приходили в боевую ярость. И в обычную, должно быть, тоже. Легко вывести из себя. Несомненно, Рагн видел свои и чужие слабости. Несомненно, умел ими пользоваться.

– А ты предлагаешь отдать Уля, – спросил Рагн голосом в два раза спокойнее, чем прежде, хотя руки его сжались в кулаки.

– Я предлагаю остановить то, что прольёт кровь, – ответил Дорн.

– Однако трудно не заметить, что кровь уже пролита, – сказал Рагн.

– И именно поэтому надо думать над тем, чтобы это прекратилось! – повысил голос Дорн.

Впрочем, он уже смотрел не на Рагна, а на других.

Несколько старейшин глухо загудели. Не поддержка. Не возмущение. Совсем не похоже, на мне пришел на ум звук с которым руда усаживается в тачке, когда ты её встряхиваешь.

Аургрим поднял руку.

– Элгурд смотрит с улыбкой на тех, кто работает вместе. И отвергает взгляд от тех, кто раздорами портит дело!

Очень удобно сказано. Никого вроде не упрекнул, зато пристыдил сразу всех.

– Элгурд любит прямую меру, – продолжил жрец. – Я предупреждал...

– Ты много о чём предупреждал, Пепельный, – буркнул кто-то из старейшин. – После того как оно случалось.

Жрец даже не посмотрел в его сторону. Я удивился. Дварф ловит чужие слова ушами, но попадают они ему всегда прямо в сердце. Особенно если это хотя бы намёк на его некомпетентность, а значит, бесполезность. Аургрим же был настолько уверен в своей непогрешимости, что даже не замечал прямых упрёков.

Наконец один из старейшин ударил каменным молотком по столу.

– Уль из Фейтхолла.

Уль вышел.

И все разговоры стали хуже. Потому что Уль выглядел красноречивее любых слов.

Я привык видеть его злым. Собранным. Жёстким. Таким, который может одновременно ругаться, проверять ремень у волокиты, замечать опасность и успевать приглядывать за сыном. Сейчас он был другим. Без шлема. Без привычной наглой силы. Борода расплетена небрежно, будто он начал приводить её в порядок и на половине пути забыл, зачем. Лицо серое. Глаза сухие.

Сухие глаза у дварфа, потерявшего сына, страшнее слёз.

Его одежда была грязной. На ней была засохшая кровь. Не вся его.

– Ты слышал сказанное? – спросил старейшина.

Уль кивнул.

– Ты хочешь говорить?

Уль молчал.

– Ты пролил кровь свартскардцев после смерти Хедди?

Уль молчал.

Дорн Меднорук вдруг встал. Медленно. Просто поднялся, опершись ладонями о стол. Но все притихли.

– Ты виновен, Уль, лагвёрд Медного Горна. Ты обезумел и напал на невиновных, убил их и...

Рагн вскочил, лязгнув бронзовой кирасой о каменный стол. Он опустил тяжёлую руку на свой шлем, и тот ответил не хуже гонга. Я ожидал, что Рагн сейчас закричит. Но его голос прозвучал в тишине зала совета совсем не громко.

– Посмотрите на него, – сказал он.

И в голосе его не было ни сочувствия, ни мягкости.

– Посмотрите хорошо. Этот дварф пришёл к нам не за войной. Он пришёл за долгом. Его обманули. Его сына убили. Его самого хотят выдать тем, кто укрывает убийцу. Мы можем много говорить о путях, складах, бронзе, олове, гродсалах, торговле и будущем. Я сам скажу больше всех, если надо. Но если ради мира мы сейчас предадим его, то что именно мы сохраним?

В зале стало совсем тихо. Рагн наконец повысил голос:

– Камень? Бронзу? Камнежоров? Канаты? Это вы боитесь потерять, потеряв торговлю со Свартскардом? Всё это есть и у нас, и у других, стоит лишь приложить усилия! Или вы просто боитесь войны? Мир, купленный чужим сыном, не станет миром. Он станет ценой, которую завтра потребуют снова.

Аургрим тихо сказал:

– Элгурд учит, что хейм держится не жалостью.

– Хейм держится тем, что своих не отдают тьме из-за стены, – ответил Рагн.

– Рано судить, – сказал Дорн. – Мы ещё не выслушали всех.

Он сел обратно и указал на нас. Проиграл битву и отступил. И теперь готовился к новому сражению.

Один из старейшин повернулся к Гриму.

– Хирд Грима Охотника.

Грим вышел на шаг. Мы шагнули за ним. Вообще, было трудно. Дварфы привыкли скорее врастать в камень при опасности. Я оценил, как же Гриму бывает трудно сделать шаг вперёд.

– Вы были у ворот Свартскарда, – сказал старейшина. – Вы видели смерть Хедди.

– Это так, – сказал Грим.

– Чья рука погасила его свет?

Я почувствовал, как у меня внутри всё стянулось в узел. Фраза была правильная. Обычная. Но перед глазами сразу вспыхнул шлем Хедди, полоснувший светом по мокрому полу. И этот свет, захлебнувшийся в жиже фонаря.

Грим ответил:

– Хрейда.

– Вы бежали.

– Да.

– Вы не вернулись к Улю.

– Нет.

– Почему?

Грим молчал. Не потому что не знал. Потому что ответ был некрасивый.

Я вдруг понял, что сейчас он скажет что-нибудь слишком прямое. Или не скажет ничего. А молчание в таком зале быстро становится чужим инструментом.

Тогда я шагнул вперёд из строя.

Грим чуть повернул голову. Не остановил.

– Потому что Хрейд уже кричал, что мы убийцы, – сказал я. – Стража Свартскарда уже подняла щиты и натягивала арбалеты. Если бы мы остались, нас бы убили. Если бы вернулись позже, нас бы схватили. Если бы пошли к Улю первыми, он мог решить, что мы бросили его сына. Или убили. Или бежали с виной. Мы пошли туда, где наш рассказ могли услышать раньше, чем рассказ Хрейда.

– Это разумно, – сказал кто-то из старейшин.

– Нет, – ответил я. – Единственно правильно.

Меня самого удивило, как резко это вышло на дварфийском.

Уль поднял на меня глаза.

Лучше бы не поднимал.

В них не было благодарности. Не было злости. Там вообще почти ничего не было.

Рагн Стожар ударил кулаком по столу.

– Свидетели сказали. Хрейд убил. Свартскард укрыл. Требование выдать Уля – это оскорбление.

– Свидетели признали, что бежали, – устало сказал Меднорук. – Признали, что не вернулись. Признали, что оставили лагвёрда одного. Свартскард скажет, что они были в сговоре с Улем. Или что они убили Хедди сами, а теперь прикрываются именем Хрейда.

– Свартскард может сказать, что у скалы выросли ноги и она переплыла озеро, – прорычал Рагн. – Нам теперь всякую ложь на весах мерить?

– Мы обязаны мерить всё, если мы хотим добра своему хейму, – сказал Дорн. – Даже ложь. Особенно ложь.

– Элгурд видит сердце лжеца, – тихо вставил Аургрим.

Я почти услышал, как Браск рядом со мной беззвучно скрипнул зубами. Потому что фраза была красивой и бесполезной. Если Элгурд видит сердце лжеца, пусть даст нам знак.

Вообще, дварфы считали, что боги могут дать знаки через сны или даже явить чудо на яву. А ещё, что боги ушли в лучший мир, где ждут всех дварфов. Которые туда попадают после смерти. Но я не заметил, чтобы кто-то особенно туда торопился.

Спор начал распадаться на несколько голосов.

Одни говорили, что Уля нельзя выдавать, пока Хрейд не предстанет перед общим судом. Другие говорили, что нельзя из-за одного убийцы закрывать путь между хеймами. Третьи предлагали послать в Свартскард требование о выдаче Хрейда. Четвёртые уже спорили кого поставить в проходах. Пятые напоминали о больных камнежорах. Шестые – о старой резне в Эйдскеле. Седьмые – о том, что старые раны не лечат новыми.

Аургрим время от времени произносил что-нибудь негромкое, значимое и бессмысленное, как далёкий верхний свод в каверне.

– Элгурд не благословляет поспешный суд.

Или:

– Я говорил, что болезнь гродсалов не одна придёт в наши дома.

После каждой такой фразы спор как будто менял направление. Незаметно. Чуть-чуть. Как вода, которой подправили течение брошенным в русло валуном.

Потом распорядитель подошёл к нам.

– Хирд Грима, – сказал он тихо. – Вас отведут в боковую палату. Совет продолжит без вас.

– Мы ещё нужны? – спросил Грим.

– Если понадобитесь, вас позовут.

Нас повели к боковой двери.

Я успел оглянуться.

Уль всё ещё стоял перед Советом. Один. Рагн смотрел на него, как на знамя, которое нельзя уронить. Дорн смотрел как на раненого, которого надо бросить, чтобы спасти остальных. Аургрим не смотрел вовсе.

И тут дальние двери Чертога открылись.

Не те, через которые вошли мы. Другие. Большие. Гостевые. Стражи у дверей разом выпрямились. В зал вошли свартскардцы. Я успел увидеть только их бороды, уложенные чужим узором. Чёрные брони с бронзовой окантовкой. Каменные лица. И знаки Свартскарда в орнаментах одежд.

Потом дверь боковой палаты закрылась передо мной.

Совет остался за камнем.

Глава 16

К следующему застолью к нам подсел Хальд Ключник.

Вернее, сначала он не подсел. Сначала он подошёл, как подходят тётушки, у которых в малых цитаделях есть власть над едой, водой, ламповым желе, запасными одеялами, местами для сна, временем бани и, возможно, над самим понятием «достаточно». Я про себя называл его главным распорядителем. А Медный Горн только что назвал «малой цитаделью».

Не думаю, что такая должность официально существовала именно в таком виде. Но Хальд выглядел именно так. Особое выражение человека, который просто сидит на входе и уверен, что всё зависит от него.

Мы сидели за боковым столом. Не самым дальним. Не самым почётным. Но кормили нас так, будто Фейтхолл видел в нас посольство от равных. На столе стояли толстошлемники в трёх видах, мясо камнежора в густом соусе, солёные личинки, лепёшки из некоторым образом муки, «сыр», про который не следует говорить ничего, потому что на вкус он вовсе не так уж ужасен, острые маринованные штуки, которые я не стал опознавать, и пиво.

Хорошее пиво. Очень хорошее. Такое пиво, после которого мир больше не хочется чинить.

Хальд остановился у нашего стола и оглядел блюда. Грим поднял взгляд.

– Не спрашивая, можно догадаться, – сказал Хальд, – что у нас вам всё по вкусу. Держите стол дольше, чем стояли за Хедди. Возможно, ему стоило вас лучше кормить?

Мы перестали жевать.

Торв медленно начал вставать. Очень медленно.

Так поднимается каменный молот перед тем, как обрушиться огромным весом и раздробить руду.

Грим тоже поднял глаза. У него лицо вообще не любило меняться, но сейчас стало ещё неподвижнее. Браск чуть наклонил голову, будто прислушался к подозрительному шороху. Стур положил кусок мяса обратно на каменную тарелку. Орм кусок мяса не положил. Просто жевать не перестал.

– Почтенный Хальд, – сказал я быстро. – Если вы следите, чтобы всего было достаточно, то садитесь с нами. Так вам будет проще убедиться.

Он посмотрел на меня. Я встал и широким жестом указал на лавку. Он согласился не сразу. Сначала опустил взгляд на кружку у моего пояса. Потом на бороду. Потом уже на лицо.

– Скьель из Медного Горна, – сказал он.

– Теперь хирд Грима, – уточнил я.

Раз уж нас так назвали. Звучит солидно, хотя, конечно, хирд – это ополчение цитадели. И каким боком мы вшестером хирд – загадка.

Хальд едва заметно улыбнулся.

– Вот как.

Он повернулся к столу, и я показал руками за его спиной: молчать, слушать. Простые боевые знаки, столь привычные во тьме, подействовали на остальных как грубый окрик Грима.

Хальд сел. И тут стало ясно, что он уже давно пьёт.

Не обычное застольное. От него пахло тёмным. Тем самым густым, крепким, почти едой и почти лекарством напитком, который берут в короткие вылазки, когда нужно идти быстро, думать мало и не падать духом, если кто-то умер. Дварфа трудно напоить до человеческого состояния. Но можно сделать его прямее, громче и увереннее в собственной важности.

Хальд был именно таким.

– Мой род издавна следит за порядком вокруг Великого Чертога, – сказал он, принимая кружку. – Не все понимают, что порядок начинается не с клятв и не с песен. Порядок начинается с меры. Кто где сидит. Кто когда ест. Сколько лампового желе ушло. Сколько вернулось. Кто получил доступ на склады. Кто не получил, потому что не должен.

– Трудная работа, – сказал я.

– Не трудная, – ответил Хальд.

И посуровел.

– Неблагодарная.

Он отпил. Слишком много даже для дварфа.

– Мой дед держал ключи от верхних кладовых. Прадед следил за... – он осёкся, будто вспоминая, – за сушёными запасами. Его отец вёл приход и расход по камнежорам у восточных террас. Мы издавна! Издавна... Надо знать, чего не хватает, чтобы сделать так, чтобы хватало!

Он снова приложился к кружке. Всё, выдул в два приёма. Я осторожно забрал её и наполнил заново из стоящего на столе бочонка.

– Спокойствия, – сказал Хальд. – Вот чего не хватает, как я вижу! Уважения. А такие, как Рагн, хотят тыкать копьём в каждый камень, который упал на голову какому-нибудь... Олово. Хорошая бронза. Часть красителей. Каменная соль. Верёвки. Кое-что для рунных работ. Да и камнежоры, чтоб им всем светиться ровно... Камнежоры теперь тоже.

– Значит, вы за Дорна Меднорука, – сказал Орм.

Только после этого я понял, что Хальд перечислял товары из Свартскарда. Возможно, Орм лучше понимал в торговле. Или пьяных.

Хальд нахмурился.

– Я за Фейтхолл.

– Разумеется, – сказал я. – Но Фейтхолл сейчас говорит двумя голосами.

– Фейтхолл должен... Мы говорим одним, – сказал Хальд.

Он постучал толстым пальцем по столу. Тук. Тук. Тук. Так проверяют пустоты в стене.

– Дорн понимает цену войны. Рагн понимает цену войны. Они просто считают её по-разному. Один в том, что не будет сделано, построено и выращено. Другой – в смертях. Но ведь мёртвый дварф не кормит камнежоров. Не возвращает долг. Не варит пиво.

Последний довод был сильным. Все невольно стали серьёзнее.

– А живой дварф, которого заставили проглотить позор? – спросил Торв.

Хальд посмотрел на него устало.

– Мой род издавна кормит дварфов. И ещё ни разу не случалось, чтобы из них не вышло то, что они проглотили.

Торв открыл рот. Я снова показал пальцами: слушать. Он сжал челюсти так, что борода чуть дрогнула.

Грим вдруг сказал:

– Нам можно тренироваться?

Хальд моргнул.

– Что?

– Тренироваться, – повторил Грим. – С оружием.

Хальд сразу стал важнее. Прямо на глазах. Будто ему только что выдали ещё одну связку ключей.

– Прямого запрета нет, – пробормотал он. – Но гости Фейтхолла не должны...

– Потому мы обратились за вашим решением, – ввернул я.

Хальд подумал.

– Во второй юго-нижней опоясывающей галерее есть пустующий тренировочный зал. Я распоряжусь. От второго до восьмого гонга. Потом там смена стражи Малых нижне-южных ворот.

– Благодарим, – сказал Грим.

Браск тут же поднял палец.

– А можно осмотреть подъёмник у западной галереи? Тот, где цепь идёт через двойной барабан и почему-то не рвёт крепления, хотя должна.

Хальд посмотрел на него уже с подозрением.

– Зачем?

– Потому что она не рвёт крепления.

– Это механизм Фейтхолла.

– И я проникся его великолепием.

Хальд поморщился. Но теперь уже сам загнал себя в положение разрешающего.

– Снаружи. Без инструментов. Под присмотром.

Браск просиял так, как другие дварфы сияют при виде полного бочонка.

Я решил, что момент подходящий.

– А чужак? – спросил я.

Хальд повернулся ко мне.

– Какой чужак?

– Тот, в ярких одеждах.

Исчерпывающее описание. Ярче него никого не было.

Хальд выпил ещё. Не надо было ему пить ещё.

– Эмиссар Карсувара, – сказал он. – Не чужак, а гость по договору.

– Орясина? – спросил я.

Ну, технически это слово означало слишком тонкий, хоть и высокий столб грибнины. Почти бесполезный. Так что тут был оттенок пренебрежения. Как в моём мире назвать очень высокого и тощего человека сибирским сухостоем. Дварфы так называли людей. Орясиной, не сухостоем.

Хальд ответил не сразу, задумчиво глядя в кружку:

– Если бы корабли Карсувара приходили чаще, проблем было бы меньше. Они везут олово. Медь. Ткани. Редкие камни. Масла. Лекарства. Прикормки от которых камнежоры растут в два раза быстрее. Соль. Вещи, которых нет у Свартскарда. Или на которые свартскардцы ставят такую цену, как будто сами их рожают.

– А что он покупает? – спросил Орм.

– Оружие, – ответил Хальд. – Бронзовое. Стальное. Хорошую броню. Иногда готовые механизмы. Ещё золото. Золото они любят. Хотя делают вид, будто любят красоту.

– И поэтому он сидит в Совете? – спросил я.

Хальд растерялся. Не замолчал как дварф, который не хочет отвечать. А обескураженно вылупился на меня, как дварф, который жил внутри своей идеально ровной и надёжной стены смыслов, но тут ему показали её со стороны, и он обнаружил, что она сложена из необтёсанных камней и вот-вот рухнет.

Я продолжил осторожно:

– В Гриндмунн-хейме бывают орясины. Это понятно. Там поверхность. Старые пути. Торговля. Иногда кто-то из орясин добирается до Свартскарда или Раудмаля. Раз в сто лет, если повезёт или если боги слишком долго смотрели в другую сторону. Но Фейтхолл глубоко. Очень глубоко. И всё равно чужак не просто в Великом Чертоге. Не просто за столом. Он рядом с решениями.

Хальд нахмурился. Наконец нашёлся.

– Он эмиссар.

Когда нет хорошего ответа, начинаются красивые слова.

– Я понял. Почему его пустили так далеко?

– Потому что... – начал Хальд.

И остановился. Потом сердито стукнул кружкой о стол.

– Потому что Фейтхоллу нужен мир! – сказал он слишком громко. – Нужны пути. Нужны товары. Нужны новые договоры. Нельзя всё время жить так, будто за каждой дверью враг. Нельзя. Вы понимаете? Нельзя! Мы не твой Медный Горн с тремя воротами и двумя караванами в год! И нам не нужна война! И вы можете помочь её не начать!

– Как? – спросил Грим.

Хальд открыл рот. И снова не нашёл ответа.

Потому что он сам не знал. Ему очень хотелось, чтобы мы стали каким-нибудь идеально подходящим камнем, которым можно заложить опасную щель. Свидетелями, которые скажут не слишком много. Охотниками, которые подтвердят правду, но не разозлят Рагна. Изгоями, которых можно подвинуть так, чтобы Дорну стало легче. Но сказать это прямо он не мог. И, кажется, даже себе до конца не сказал.

– Говорите осторожно, – наконец произнёс он. – Не давайте Рагну сделать из вас... Не давайте Улю... – он запнулся. – Не давайте горю вести Фейтхолл. Дорн хочет мира. И чтобы...

Грим встал.

Просто встал из-за стола. И пошёл прочь.

В дварфийском застолье это было невежливо. Особенно если гость встаёт, пока хозяин ещё говорит. Если оценить по шкале от снисходительного тона до вытереть жирные пальцы о бороду, будет примерно посередине. На ступень меньше, чем удар кружкой в лицо.

Торв поднялся следом. Без всяких шуток, молча. Стур тоже. Браск помедлил, явно переживая по поводу подъёмника, но встал. Орм вздохнул, посмотрел на недоеденный кусок, всё-таки сунул его в рот и тоже поднялся.

Мне ничего не оставалось, как присоединиться к своим.

Хальд остался сидеть за столом. Он всю жизнь знал, как распределять, куда и что распределять. И никак не мог смириться с тем, что страх заполняет собой всё сразу.

– Что значит «издавна»? – спросил Стур по дороге в наши покои.

Разумеется, ответил ему Торв.

– Ну вот смотри. Положим, ты взял у Скьеля кружку, чтобы налить ему пива. И не хочешь отдавать. И ты знаешь, что можешь не отдать. К примеру, мы все тебя в этом поддержим. По каким-то причинам. Но ведь будет как-то неправильно сказать: «Теперь это моя кружка». Верно?

Стур всерьёз задумался.

– Я бы так не сделал. Какие для таких вещей могут быть причины?! – наконец сказал он.

– Представь, что ты Хальд, – пришёл я на помощь Торву.

Стур снова подумал.

– Теперь я, кажется, понимаю. Тогда я скажу, что это кружка издавна моя. Верно?

– Как издавна у нас заведено, – рявкнул Грим. – Пора вооружаться и пойдём играть!

Не было слова «тренировка». Были игры. В случае дварфов не ногомячи всякие, а игры с щитами и оружием. Впрочем, тренировочный, то есть «игровой», зал в переводе на процент от ВВП в любой цитадели обычно был обустроен не хуже спортзала для олимпийской сборной.

Мы нашли указанную игровую залу без подсказок. Хотя времени оставалось немного, Грим успел немного погонять нас, то и дело лупя взятым из стойки тренировочным копьём, сделанным из гибкой грибнины, чтобы мы научились двигаться медленным шагом, держа подобие круговой обороны. Получалось хорошо, но недостаточно.

За часок мы пришли к тому, что если в центр поставить Торва и Браска с арбалетом, а остальных заключить вокруг них в квадрат, получалось лучше всего. Плотности строя не хватало, зато появлялась относительная подвижность. Постаравшись, чтобы каждый привык к своему месту и запомнил команду, мы счастливые пошли спать, не забыв заглянуть в Великий Чертог, чтобы пополнить кружки.