Текст книги "Я дварф! (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Мы преодолели уже пару километров, лишь пару раз останавливаясь на непродолжительный отдых. Поэтому и нужны волокиты в сравнительно лёгкой броне. Я-то своими ножками замаялся перебирать. Хотя кольчуга и всё остальное не казались мне особо тяжёлыми.

Впрочем, весь этот поход вообще держался на трёх столпах: отваге, слабоумию и удаче. И нам везло.

Белозуб сделал предупреждающий знак. Все охотники остановились. Белозуб приоткрыл шторку лампы на шлеме, добавил света. В тусклом, очень жёлтом луче я впервые увидел Старого Врага.

Эти создания тоже были не местными, как и дварфы. Их с головой выдавали пустые и страшные глазки. Я уже говорил: вся местная живность была, как правило, слепа. Врагов вообще, и глазастых видов в Подземье, множество, самых разных видов, и при этом ни одного меньше кошки. Трудно сказать почему, я же не биолог. Поэтому и было важно прятать свет.

Эти, с белёсыми панцирями и очень развитыми, вытянутыми вперёд жвалами на очень отдаленно человеческих торсах переходящих в что-то паукообразное со многими ногами, назывались Старым Врагом. Конкретно этот вид, разведчики. Я знал, что у Старого Врага много видов. Видимо, это было что-то вроде коалиции тварей. Такие конкретно были чем-то вроде рейнджеров. Разведчики, которые сновали вдали от их основных гнёзд. Почти как проходчики у дварфов. Что хуже, Старый Враг часто претендовал на те же места, что и мы.

Все на секунду застыли. А потом сдвинулись в плотную группу, где крайние стали светить вокруг и по сторонам. Разведчики Старого Врага обычно ходят стаей. Застыл и попавший в луч света разведчик, растерянно водил перед собой железным коротким мечом. Бедняга, видимо, никогда не видел такого яркого света.

Волокиты уже сдвинули волоки поближе и заняли место между ними. А мы осторожно отступили, закрыв их спинами. Уль встал рядом с нами. Все делали молча, разве что Грим время от времени показывал кому-то посветить по сторонам. Но больше никто в лучи нашего света не попадался. Подсвеченная тварь наконец пришла в себя и стремительно попятилась, скрывшись во тьме.

Глава 3

Разведчики Старого Врага обычно назывались иносказательно. Чаще всего Белыми, Бледными, что, в теории, отмечало особенность их окраса. Но это мои домыслы. Что я точно знал со слов стариков в Большом зале: они охотятся стаей.

Попавший в луч света человек-паук на секунду застыл, видимо шокированный. Скорее всего, он в жизни не видел такого яркого света. В принципе, местные человеко-пауки были очень опасны, но не для дварфов. Конкретно эти твари Старого Врага были довольно умны и, как нормальные, правильные хищники, нападали только на раненую или одинокую добычу. Задача хищника – убить и съесть, а не сражаться, рискуя пораниться и умереть. Поэтому они старались бить наверняка.

В теории дварфам можно было их не опасаться. В прямом бою. Они могли устроить ловушки. Однако мы тут недавно проходили, путь безопасен. Да и отогнать Бледных от себя всё же следовало. Находившийся посередине строя старший охотник, Грим, оправдывая своё прозвище, проговорил приказ очень угрюмо. Сказал вслух и громко, вместо того чтобы показать руками. Даже мной это воспринялось как визгливый крик. Я вздрогнул от громкого звука сильнее, чем от зрелища белёсого паука, страшного, как борец полутяжёлого веса.

– Пошумим, – сказал Грим.

Белозуб жестами передал приказ дальше. Видимо, привычка. Я вот что-то занервничал, а Белозуб, наоборот, расслабился, даже заулыбался. Он упёр свою хищную лопату в землю и начал поправлять свою, состоящую из сегментов ползуна, броню. Увидел меня, бросил мне несколько жестов. Что-то вроде: «Таких я ещё не убивал». Я оскалился в очень нервной улыбке.

Но по выражению лица можно было понять: Белозуб собран и сосредоточен. Впрочем, угрюмый дварф – редкость. Они тут все большие шутники. Скёлль однажды сказал, что мысли о смерти стимулируют чувство юмора. Не уверен. Да и вообще, об этом лучше рассуждать в Пиршественном зале.

Охотники зашоркали ногами по камням, зашуршали оружием, слева от Белозуба один из дварфов тихонько ударил в землю пилой.

Но все оставались настороже. По идее, Бледные должны были понять, что нас много и мы странные. Кто же шумит тут, во тьме? И уйти с дороги. Но был небольшой шанс, что стая слишком большая или слишком голодная, и тогда они попытаются убить нескольких из нас. И ещё был не совсем уж маленький шанс, что на шум прибежит нечто крупное. Для действительно больших тварей шум – это вызов.

Дварфийская рулетка. Пошурши за стеной.

Пауки отступили, Уль и Грим прошли за ними несколько шагов. Растительность подземья не из тех, в которой можно затеряться, а в этом месте её и вовсе не было. В мечущиеся пятна света от их фонарей то и дело попадали притаившиеся многоногие твари. Досадливо пощёлкивая хелицерами, или что там у них, они стремительно убегали обратно во тьму.

Тем временем я стремительно проваливался в липкий, не дварфийский страх. Страх дварфа ясный, холодный, как скальпель. Он отсекает лишние мысли, оставляя только цель.

А вот я, похоже, малость запаниковал. В общем, присоединяясь к общему веселью, я не стал шуршать или тихонько постукивать. Я подобрал с земли острый обломок камня, увесистый и хваткий, и запустил им в наглого паука, который мелькнул на границе видимости. До моей цели было шагов двадцать, а дварф, в котором я сидел, год за годом отбрасывал в отвал испорченные заготовки и пустую руду. Я метнул свой снаряд с неожиданной для самого себя силой и точностью. Камень врезался пауку в башку с громким хрустом. Кажется, выбил глаз.

Тварина завизжала. Могут ли визжать пауки? Не знаю, как ваши, а наши могут. Было похоже скорее на свист. Очень громко. Оглушающе. Охотники аж присели.

Пауки заметались неясными тенями. Грим посмотрел на меня и жестом показал: «идиот». Жест похож на ваш, когда стучат кулаком по лбу, только у дварфов кулак размашисто заносится над головой и касается темечка. Кажется, будто он как бы падает на голову. С поправкой на язык жестов, даже скорее «стукнутый». Придурок, если по-нашему.

Судя по звукам, человеко-пауки подобрали своего раненого и скрылись. Охотники сбились в кучку, волокиты тоже, явно готовясь к отчаянной драке. Дварфы очень редко бегут, поддавшись панике, как люди. Все замерли. Но всё было тихо.

Досадная оплошность. Старый Враг был на удивление злопамятен. А эта его разновидность особенно. Я только сейчас это вспомнил. Однако в этот раз, возможно, я избавил нас от нападения. Или, наоборот, поставил всех под угрозу смерти. Во тьме подземья нет правильных решений, есть лишь пространство вероятностей, и каждый поступок лишь слегка сдвигает спектр возможных исходов. Оттого дварфы такие фаталисты.

Ух, по-умному вышло. Как будто кто-то другой в моей голове подумал.

Мы ждали недолго. Быстрый обход Уля и Грима вокруг, и мы потащили волоки дальше.

А меня тем временем настиг дварфийский стыд. Он не сильнее человеческого. Даже удивительно. Мне было стыдно за свою глупость, хотя я умом понимал, что мой камень вряд ли бы что-то изменил. Отогнал бы пауков, если бы они всерьёз планировали напасть, или, наоборот, спровоцировал на атаку. Но бородатые социальные инстинкты кривили мне губы и болезненно грызли кости, заставляя испуганно заглядывать в бородатые лица. Но, как и у людей, дварфы сравнительно быстро забывают чужие ошибки. Что мы, что дварфы, составляем свою идентичность через представления других о себе. Вернее, через свои представления о представлениях других о нас. Но единственный, о ком мы думаем действительно часто, долго и глубоко, – мы сами.

Однако следует извлечь уроки. Скёлль никогда не был особенно сообразителен, а удар по голове и моё подселение ситуацию только усложнили.

Пока я саморефлексировал, очень по-дварфийски – отхлёбывая грибное дварфийское пиво и держа наготове щит, – мы медленно двинулись дальше. Единственное, что выдало волнение Уля, который естественным образом взял на себя управление на обратном пути, так это то, что следующие метров триста мы прошли без остановок. А потом снова стали идти осторожнее. Хотя и не намного.

Я объективно чувствовал разницу. Я несомненно был куда сильнее большинства людей. И в то же время объективно куда сильнее уставал. Даже с поправкой на то, что ножки короткие и на мне кольчуга, прогулка километров в пять стала бы для меня, пожалуй, трудноватой. Раза три минимум пришлось бы сесть, посидеть, отдохнуть. А когда путь лежит по неровному полу скальных пустот, остановки на короткий отдых каждые пару сотен метров были практически необходимы. Неудивительно, что дварфы редко бегут. У них просто обычно нет такой опции.

Наконец наш отряд добрался до входа в цитадель.

Родная цитадель Скьеля была типичной цитаделью дварфов. Это было не то человеческое укрепление, которое ты, мой загадочный читатель, мог бы себе представить. Цитадель дварфов – это не монолитное укрепление, а очень большая, сильно разбросанная по площади и разветвлённая система туннелей, штолен, шахт, штреков, квершлагов и ещё десятка терминов чисто дварфийских, типа гродсал или свеппсал. Распространённый в три измерения массив пустот с довольно далеко отстоящими друг от друга мастерскими, фермами, жилыми помещениями. Это не был интуитивно близкий людскому понятию город: в отличие от людей, дварфы не очень любят располагать помещения как можно ближе друг к другу. И даже довольно дикая дичь, не знакомая ни одной разумной расе, кроме человечества в моём мире, вроде того чтобы потратить лишний час на дорогу, их не останавливала. Ведь иначе можно было от одного обвала или другой какой беды потерять разом слишком многое. Они бы могли стать хорошими инвесторами – распределять риски было у них в самой природе.

К тому же само пространство подталкивало к распределению. Подземный ручей и выточенные им гроты и каверны, которые можно легко расширить под выпас камнежоров или грибные фермы, – в одном месте. Медносодержащая порода – в другом. Карстовая пропасть, в которую можно скидывать выбранный грунт, – в третьем. Выходы в большие пещеры, к одному из которых мы приближались, – укреплённые форпосты, часто вынесенные далеко от сердца крепости с самыми важными мастерскими и Великим Холлом. Всё это, словно переборками на военном корабле, разделено на отсеки. Каждый отсек имеет солидную степень автономности.

Двери между отсеками примечательны. Обычно это примерно трёхметровые каменные круги толщиной в метр или даже больше, подпертые каменными же уступчиками. Уступчики легко выбиваются при первой же опасности. Это может сделать даже не то что один дварф, а раненый дварф или ребёнок. После чего каменная глыба прокатится по каменной колее и намертво перекроет туннель. Плотно, как винная пробка бутылку. И таких каменных дверей – десятки, возможно сотни. По сути, каждую пещеру Цитадели связывало с другими такими же пустотами в камне несколько туннелей, никогда не меньше трёх. В том числе и потайных. И на каждом – вот такое каменное отсечное устройство. Обычно не одно.

Некоторые рукотворные или доведённые до ума естественные пустоты были мастерскими, некоторые представляли собой длинные подземные фермы, где росло с десяток видов съедобных мхов и два десятка видов годящихся в пищу грибов. Сами дварфы живут большими семейными группами, родами, в апартаментах, вырубленных поблизости или в стенах таких пещер. Обычно и живут прямо по месту работы. Очень удобно, всем советую. Конечно, не сказать, что жилища очень уж шикарные, но вот даже я могу подтвердить: норки дварфов на редкость уютные. Правда, к каменным подушкам я пока так и не привык.

Цитадель Бронзового Горна довольно большая. В ней около пяти тысяч взрослого населения, из которых чуть больше двух тысяч – взрослые дварфы с профессией и правом голоса на Великом совете. Есть большая замкнутая пещера, где пасутся две тысячи разводимых на еду тварюшек, называемых камнежорами. Местные овцы. Цитадель для внутренних нужд содержит даже два десятка тягловых ящеров, которые сами по себе большая редкость. Есть сотня маленьких и два десятка боевых собак. Но основная специализация этой цитадели – добывать зелёный камень и руду, и плавить из неё медь.

Выходы из цитадели – прямо как шлюзы на космической станции. Каждый – сложное инженерное сооружение. Они всегда состоят из нескольких дверей. И наружная дверь никогда не открывается, пока не заперта внутренняя. В нескольких местах у таких выходов дежурят по очереди молодые дварфы. Пришлые дварфы тихонько подходят к укромной площадке, зажигают огонь, так чтобы пришедших было видно, но так, чтобы огонь не было видно со стороны. Долго стоит пришлый чужак перед внимательными взглядами наблюдателей, которые сами скрыты в глубине скал. Щели, из которых смотрят часовые, расположены в отвесных стенах и искусно замаскированы под естественные трещины. А внутри есть ещё и ловушки – падающие полы или потолки, катящиеся по желобу огромные камни в стиле Индианы Джонса.

Годы труда, вложенные в каждый выход, вполне оправданы. Ведь там, за ними, гигантская каверна. И это не просто целый огромный подземный мир со своей экосистемой, которая никогда не видела солнца. Это очень агрессивный и опасный мир. И среди его обитателей есть несколько вполне разумных или не очень видов, способных уничтожить цитадель, если смогут взломать периметр. А множество тех, которые сделают внутреннее пространство цитадели очень небезопасным. Это мало походило на привычную людям опасность вроде хищников поверхности – львы или волки караулят людей на незащищённых тропинках, полях и прочих открытых пространствах. В Подземье даже существа, занимавшие нишу зайчиков, склонны сбиваться в опасные стаи и нападать на всё, защищая островки жизни, потому что кормовой базы на всех не хватает, хищники же сбегаются на запах мяса не с площади окрестных лесов, а с кубического объёма. Наши человеческие предки могли столкнуться с тем, что голодные волки сожрали ребёнка или взрослого. И это было серьёзной проблемой. Дварфы сталкивались с ситуацией, аналогичной по частоте, когда огромные червеобразные твари десятками и сотнями, во время своих миграций, прогрызали скалу и расползались по коридорам цитадели, пожирая вообще всё, начиная с желе, используемого тут для освещения.

Впрочем, Скьель не сильно любил узнавать про внешний мир, поэтому, скорее всего, это была не самая большая проблема.

Итак, после того как, и если, часовые решают, что пришедшие ко входу не представляют угрозы, они открывают крохотный проход, в который «гости» заходят и оказываются запертыми в помещении, которое, по сути, подготовленная ловушка. В шлюзе, через который мы выходили и планировали возвращаться, например, над нашими головами нависал огромный камень, удерживаемый одной-единственной, каменной же подпоркой. В любой момент, одним движением рычага, эту подпорку можно было убрать. Камень бы обрушился у входа в шлюз, покатился по полукруглому помещению, которое специально было вырублено с уклоном к выходу, и намертво бы запечатал выход, размазав по пути всех встречных тонким и равномерным слоем по полу.

Я лично на него постоянно и нервно оглядывался.

Меня можно понять: многотонная каменюка на одной хлипкой подпорке, ещё и покрытой хоть и красивой, но слишком уж глубокой резьбой. Огромная и неотвратимая махина, нацеленная на тебя, – очень трогающее за душу ощущение. Я прям проникся.

Снаружи вход в цитадель было трудно найти. Площадка перед входом, а по сути скальный карниз, выдающийся из стены каверны шагов на сорок, закрывала вход от любопытного взгляда. Ниша для разведения огня была заботливо укрыта необработанными камнями так, чтобы не выпускать ни одного отблеска.

Пока волокиты подтаскивали к шлюзу первый волок, Хедди, решив, что худшее уже позади, в голос крякнул, напирая на «бревно» и буквально волоча его вверх по камням.

Второй волок застрял, и волокиты облепили его, начав раскачивать, как будто выталкивали машину из сугроба. Потому и волок – местами колёса помогали совсем мало. Я не выдержал и пошёл помогать. Уль, стоявший рядом, даже не повернулся.

– Перепив, – выдохнул Хедди вслух.

Похоже, среди волокит, почти таких же молодых, он пользовался уважением. Потому что они все дружно плюхнулись на камни и взяли в руки кружки. Да, пора бы уже и отдохнуть минут десять. Хедди начал рассказывать какую-то шутку.

– Не расслабляться, – сказал Уль ровно. – Пока дверь не заперта за нашей жопой, мы всё ещё снаружи.

Я вспомнил о своих обязанностях и отступил от волока обратно, занимая своё место в стороне от волокит. Встал поближе к Белозубу, счастливо улыбающемуся в темноту.

Уль стоял неподалёку. Он обернулся и посмотрел на Хедди. Молча. Хедди в этот момент как раз бесшумно хохотал. Как и остальные волокиты. Увидев, что на него смотрит Уль, он всё же ещё немного посидел. Десяток ударов сердца. Но потом встал, подавая пример, и нарочно громко затопал ботинками по каменной гальке обратно к волоку. Он явно хотел отдыха подольше, всё же почти конец пути, и всё-таки буркнул:

– Да кто сюда уже полезет? Мы ж почти дома.

Уль медленно нахмурился и посмотрел на него так, будто прикидывал, не выставить ли его во тьму. Ну, как нас с Белозубом.

– Вот потому ты и волокита, – наконец показал он жестами. – Кто «почти дома», тот обычно и не доходит.

Я был склонен согласиться с Улем. Пока нам везло, но мы почти постоянно двигались. Возиться слишком долго у входа не следовало. Время за стенами всегда играет против нас.

Хедди насупился, но спорить не стал. Вместо этого покосился на Грима, будто надеялся на поддержку. Грим стоял чуть в стороне, прислушиваясь к темноте за карнизом, пряча за щитом свою измазанную во флуоресцентной краске руку. Каким-то чутьём он понял, что на него смотрят. Обернулся, мазнул пятном света вокруг, задрав бороду – позади нас была стена, и фонарь, по идее, никто не сможет увидеть с этой стороны, – и сказал:

– Слушайте Уля. Мы тут, если что, только убивать.

Это прозвучало так буднично, что даже мне стало как-то спокойнее. Хотя даже Скьель знал: охотники скорее расходный материал, чем суровые убийцы. Хедди же, наоборот, заметно приуныл и молча впрягся обратно. Белозуб обернулся и показал знаками:

– Не грусти. Если доживёшь до седой бороды, тоже начнёшь орать на молодых.

Вообще, мне кажется, Уль на Хедди рычал чаще, чем на остальных.

Отряд охотников, в который теперь входили и мы с Белозубом, тихонько остался контролировать пространство вокруг, пока волокиты подтаскивали ко входу грибнину. Нас ждали и заранее начали открывать дверь – огромный круглый камень. Этот, наружный, был толщиной не меньше двух метров.

Я отхлебнул пива. Пил я совсем крохотными глоточками, но в этот раз, чувствуя, что дело идёт к завершению, не постеснялся отхлебнуть чуть больше. Обычного пива, для простого питья, у нас с собой не было, и начинала одолевать жажда. Скорее всего, наша вылазка продолжалась уже часов восемь. В принципе, дварфы легко переносят продолжительные периоды голода и жажды. Но вряд ли это врождённая особенность, скорее привычка.

Грибное пиво или что ещё – я вдруг поймал себя на мысли, какая бы никогда не пришла в голову Скьелю. Вся «цитадель» дварфов больше смахивала на огромный схрон. Дварфы не бросали вызов высокими стенами, не дремали в спокойствии, полагаясь на массивные укрепления, не бросали тень власти и претензий на окружающий ландшафт. Нет. Они прятались.

Глава 4

Встретили нас без особого торжества. Как и положено тем, кто в этот раз потрошил Подземье без особого размаха. Волокиты, пыхтя и ругаясь шёпотом, поволокли грибнину на склад. Там её сразу примут в обработку. Распилят: что-то на отделку и для изделий, жирненьких и вкусненьких личинок, симбионтов и паразитов – на кухню, грубые волокна – на грибные фермы, на корм съедобным грибам, нежные – на корм местному скоту.

Мы же, охотники, пошли в другое ответвление. Путь по длиннющим коридорам мог бы оказаться утомительным, если бы не вагонетки, бегающие по каменным колеям. В каждой – лебёдка с блоком шестерёнок, соединённых приводом с колёсами из клеёной грибнины. Мы со счастливым смехом забрались внутрь, набившись в две, и помчали по ярко освещённым нашими, открытыми на полную, нашлемными фонарями тоннелям.

Вагонетки, работающие на мускульной силе пары дварфов, разгонялись до весьма неплохих скоростей. А какой дварф не любит быстрой езды? Я искренне хохотал, сидя впереди и яростно вращая ворот лебёдки. Тоннели с вагонетками поворачивали, загибались спиралью, взбираясь наверх, пересекались, пути упирались в тупички с блочными кранами, где можно было перегрузить вагонетку с одного пути на другой. Нам потребовалось две пересадки.

Даже я бы заблудился, но с нами были Уль и Хедди в качестве проводников. Уль единственный, кто продолжал хмуриться и ворчать. К счастью, теперь его власть не распространялась на нас с Белозубом, и всё доставалось Хедди. Даже стало жаль его, когда мы добрались.

Великий зал – это не столько сердце, сколько лицо любой цитадели. Тут мы показывали всё самое лучшее. Даже сам вход уже был заявлением. Никаких утопленных в скалу укреплений. Расширенная и высокая естественная шахта, уходящая ввысь. На гладких стенах множество факелов. Одна стена сплошь покрыта резьбой, выступающие барельефы с ликами основателей и выдающихся жителей. Посередине, в вырезанной прямо в скале арке, массивные бронзовые створки дверей, гостеприимно распахнутые.

Но сначала – в оружейную комнату рядом. Там всегда пахло маслом, кислым потом, старой кожей, бронзой и железом.

Древняя и уважаемая старушка, отмеченная богиней Видрой, окружённая молоденькими девушками, строго следила за порядком. Её помощницы с хохотом помогли нам снять доспехи, тем, кому было нужно, дали свежую одежду. Потом банный грот. Горячая вода, выложенные солью стены, нефритовый каменный очаг, чьи руны мягко горели красным, заставляя нагреваться камни внутри. И вот, наконец, можно выдохнуть. Или выпить.

Отдавая шлем с личиной весёлой девушке с причёской, выдающей в ней послушницу Видры, я несколько занервничал. Нет, я знал, что получу всё назад. У дварфов особо не поворуешь. Всё на виду. Больше того, я был уверен, что мне вернут доспехи ещё и почищенными, и, может, даже выполнят мелкий ремонт. Просто почувствовал себя почти голым. Удивительно, как быстро прикипаешь к таким вещам, как броня и оружие. Трудно расставаться.

После бани борода распрямилась, повисла свободно. Разумеется, в таком виде идти никуда было нельзя, и мы провели довольно много времени в специальной комнате, где можно было на скорую руку, минут за двадцать, привести в порядок бороды.

И вот, наконец, Великий зал.

После Великих Храмов Потребления, то есть развлекательных торговых центров моего мира, он не поражал размерами. С первого взгляда. Не бросался в глаза, не давил. Не старался показаться больше, лучше и дороже, чем есть. Наоборот. Всё в нём было сделано так, будто дварфы старались скрыть века роскоши за выверенным минимализмом. Но не смогли.

Прямые линии. Прямые углы. Гладкие плоскости. Чёткий, тяжёлый порядок, вырезанный в упрямом камне. После бесформенного хаоса наружного мира это было роскошью впечатлявшей сильнее золота.

На полу лежали медные плиты. Не покрывали его сплошь, а соединялись в узор, так что чёрный базальт между ними выглядел фоном. Пол не сверкал, не лез в глаза, но каждая полоса меди была вычищена до тёплого, густого блеска. Где-то красноватого, где-то уже почти коричневого, с зелёными жилками старой патины в самых глубоких швах. Всё вместе складывалось в геометрию, такую приятную дварфу. Ни одного случайного изгиба. Ни одного мягкого перехода. Будто сам пол был не полом, а заклинанием порядка, наложенным на камень.

А черт, похоже, во мне проснулся эстет. Или у дварфов и правда есть врождённое чувство прекрасного? И довольно сильное. Что ж, теперь я могу понять людей, часами стоящих в музеях. Если они испытывают удовольствие, близкое к тому, что испытывал сейчас я, на это и подсесть можно. Неудивительно, что Скьель так рвался лишний раз зайти в Великий зал.

Стены тоже не пытались казаться природными. Их не оставили «красивыми, как создала природа», как любят люди, когда хотят оправдать лень. Нет. Мы, дварфы, природу уважаем, но доверять ей не собираемся. И уж точно не умиляемся. Поэтому камень был срезан, выправлен, доведён до почти неприличной ровности, а потом поверх него пустили медь и серебро.

Гравюры шли длинными полосами, одна над другой. Не просто украшения. Летопись. Вот первая жила меди, найденная под Бронзовым Горном. Вот прорыв в нижние пещеры. Вот оборона старого шлюза, где трое держали ход, пока остальные закатывали дверь, отрезая их вместе с врагом. Вот зимний, если так можно выразиться о Подземье, голодный год, когда камнежоров пустили под нож раньше срока. Вот Великий совет, вот клятва, вот казнь, вот удачная свадьба между родами, изображённая с тем же суровым достоинством, что и хорошая резня.

Дварфы вообще не любят делать вид, будто быт менее важен, чем война. Если род выжил благодаря удачному браку, правильно обработанным запасам или вовремя выкопанной грибной ферме, значит, это тоже подвиг.

В глубине, отделяя пространство для повседневных пиршеств от зала с реликвиями, стояли резные колонны. Проходы между ними хранили статуи предков на высоких прямоугольных постаментах.

Каменные, тяжёлые, даже на вид прочные фигуры. Выполненные с невероятным мастерством. В четыре раза выше рослого дварфа. И это не мудрые старцы из человеческих храмов, не божественные герои с задумчивыми лицами. Нет. Эти смотрели так, будто и после смерти не утратили права судить живых. В глазницы статуй были вставлены драгоценные камни, а у самых древних в зрачках тускло поблёскивала медь. Кто с ключом от склада. Кто с копьём. Кто с отвесом или «книгой камня», дварфийским аналогом журнала проходчика. Тут не делали большой разницы между теми, кто убивал врагов, и теми, кто вовремя укрепил свод. И это мне в дварфах нравилось.

Бороды у них были выложены серебром и золотом, каждая была произведением искусства. Лишь отмеченный богом Бурдаром мог добиться чести приложить к ним свой труд. Скьель, как я лично считал, был великолепным мастером. Но он разве что помогал в отделке Великого Зала.

Столы тянулись через весь зал. Длинные, общие, тяжёлые, так плотно пригнанные к каменному полу, будто их не поставили, а вырубили из единого пласта. Стулья такие же. Без спинок, без мягкости, без человеческих глупостей. Сел, ешь, пей, слушай, спорь. В Медном Горне не было короля, и сам зал это подчёркивал. Никакого трона. Никакого возвышения. Только один стол у дальней стороны оставался полупустым. За ним обычно сидели старейшины. Остальные туда не лвались не потому, что запрещено. Просто из вежливости. А ни разу не сказанные вслух правила приличия у дварфов нередко крепче вырезанного на серебряной плите закона.

Свет в зале был хороший. Не праздничный, а надёжный. Бронзовые чаши с горящим желе, подвешенные на бронзовых цепях. Фонари с полированным обсидианом вместо зеркал для усиления света в глубоких, отделанных медными украшениями нишах. Медь, крадущаяся рублеными геометрическими узорами, складывающаяся в руны, поблёскивала на полированных углах столов, на каменных чашах с едой, на стульях, даже на бородах, уже смазанных маслом после бани. Всё тёплое, тяжёлое, густое. Никакого уюта в человеческом смысле. И всё же уютней я места не видел.

Пахло тоже правильно. Похожим на крабовое мясом камнежора. Сыром. Острыми соленьями. Кисловатым пивом. Мокрой шерстью. И немного каменной пылью. После вони наружного мира, после химического смрада прыгунков, после пота под кольчугой это било в голову не хуже самого пива. Запах дома. Тяжёлого, шумного, сытного, но дома.

Я шумно сглотнул слюну. Кстати, поесть бы уже давно не помешало.

На столы уже выставляли еду. Огромные блюда с жареными пластами мяса. Колбасы из грибной массы, жира и чего-то такого, о чём лучше не спрашивать, пока жуёшь. Плоские лепёшки из съедобного мха и грибной муки. Миски с жирненькими, хрустящими и мягкими внутри личинками, обжаренными на рунной плите, с солью и пряностями. Таким уже не страшно угощать гостей. Куски шляпогрибов, тушённых в густом тёмном соусе.

И, конечно, пиво. Бочонки. Кувшины. Кружки. Небольшие, большие и совсем уж правильные. Размером с меня.

Это не тягучая вязкая субстанция, которую мы налили себе в походные кружки перед выходом. Нет, это просто вкусный напиток, который можно пить много и от которого только сытнее и веселее. Вроде фанты. Только палитра цветов побогаче.

В Великом Зале всегда были люди. Кто-то приходил часто, кто-то реже. Иногда целыми родами, отмечать удачную работу или начало новой. Иногда сюда набивалась чуть ли не вся цитадель, например после сбора урожая. Но дварфы тут были всегда. Шум уже поднимался под своды. Не пение пока, а тот добрый предгрозовой гул, который бывает, когда сотни дварфов собираются в одном надёжном месте. Дварфы ели. Дварфы пили пиво. Дварфы хохотали громко и гулко, будто каменные ядра высыпались на огромный лист медной брони. Дварфы спорили.

Я почувствовал спокойную радость, разливающуюся в груди. И посмотрел на улыбающегося, похохатывающего от удовольствия Белозуба. И понял, что и сам веду себя так же.

– Хорошо! – сказал Белозуб.

– Хорошо! – сказал я.

Мы схватили кружки, уже полные пивом.

Грим, наконец сменивший лицо с угрюмого на спокойно-радостное, встал и озвучил древний дварфийский тост:

– И подняли они кубки! – крикнул он.

Сделал короткую паузу, чтобы мы успели вскочить. И одновременно сдвигая кружки вместе, хором продолжили:

– Сказали они! Скьель!

Да, вот такое у меня теперь имя. Что-то вроде «Будем». Только ближе к «Веселитесь». Ладно, вон Грим вообще Угрюмый, а некоторых зовут Копьё или Кирка. Разве что у дворянских родов, которые у дварфов тоже есть, хотя и своеобразные, имена чаще двухсложные и с претензией.

Я вливал в себя пенистый напиток, пахнущий землей и дорогим сыром, чувствуя, как будто внутри медленно распрямляется какой-то болезненно сжатый комок. А потом осторожно вытер губы, проверив, не намочил ли бороду, и расхохотался, вдруг утонув в искрящейся радости.

Вообще, пир у дварфов – штука душевная. Не заметишь, как уже сидишь, широко расставив ноги, локти на столе, кружка в руке, и орёшь вместе со всеми какой-нибудь старый, бессмысленный и очень важный припев. Кто-то уже бил ладонями по столу, выбивая ритм. Кто-то спорил о том, чей род первым дошёл до Медного Горна и кто, стало быть, имеет больше прав выбирать песню. Белозуб, успевший уже обсушить кружку наполовину, ржал гулко, как медный баррель, и рассказывал всем сразу, как Хедди героически сражался за свой сапог. Это было и смешно, но ничуть не умаляло чести Хедди. Хедди в ответ орал, что сапог был совсем новый и на его месте так бы сражался каждый. Дварфы хохотали и, посовещавшись, пришли к выводу, что если проявлена доблесть, то не важна её причина.