Текст книги "Я дварф! (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Я дварф!

Глава 1

Рука привычно сжимала стальную боевую кирку, левую сторону надёжно прикрывал щит. Склеенный из слоёв, прочный, как фанера советских школьных стульев, да ещё и обитый бронзой. Богато украшенный бронзой шлем, кольчуга двойного плетения из закалённых рифлёных колец и бронзовая маска-личина, продолжающаяся кольчужным полотном до самого живота. Чтобы прикрывать бороду. Потому что борода – это одна из самых важных моих частей тела.

Потому что я дварф.

Местные называют себя «настоящие люди», потому как тут есть ненастоящие и не совсем люди. Но если не мутить себе мозги, я типичный дварф, хоть за бороду и в палату мер и весов.

И, надо сказать, весьма уважаемый дварф. На мне столько редкой бронзы и драгоценного железа, что, если всё это обменять на еду, хватит, чтобы дня три всю крепость кормить.

И оттого вдвойне страннее, что я делаю тут, за стенами.

За стенами, как правило, ходят те, кого не жалко. Например, этот отряд охотников в количестве восьми человек... Тьфу ты, дварфов! Состоял он из двух главных старых охотников, которые уже свыклись с этой ролью, четырёх недавних, которые не свыклись, и двух молодых дварфов, так называемых «попутчиков». Попутчики шли с охотниками до первой цитадели, где были нужны рабочие руки и где эти руки было чем кормить. Перераспределение населения, обмен генами, всё такое.

Отряд, придя в крепость, получил еду, пиво и пополнение. Меня и некоего Торва Белозуба. Белозубу было пятьдесят девять лет, что весьма уважаемо для дварфов. Живут они, то есть мы, дварфы, часто лет до семидесяти, если не помогать с приближением, скажем так, конца. Жизнь тут тяжёлая, медицина хромает, зато еда натуральная. Подозреваю, что это примерно как лет тридцать для людей Средневековья. Потому как в совете старейшин сидит бородачей двенадцать, а туда попадают только после того, как сто лет стукнет.

Насколько местные годы соответствуют нашим? Ну, нутром чую, что очень рядом, потому что они тут месяцы считают, а луны тут нет.

В любом случае, Белозуб был ещё довольно крепок, и первые седые пряди только появились у него в бороде. За свою долгую жизнь он так никогда и не показал себя. То есть его выгнали вообще только за то, что он не достиг высот мастерства в выбранной профессии до того, как состарился. Белозуб был портным, и хорошим портным. Но не мастером. Ещё он был смелым, много времени проводил в тренировочных залах и больше десяти раз ходил за стены. Его все любили, в цитадели у него осталось двенадцать детей, и я даже не знаю сколько внуков. На большом совете своё мнение он оглашал сто девятым, если считать после старейшин, разумеется. Но для того, чтобы занимать место в цитадели, этого оказалось мало.

Это может показаться жестоко. Да, собственно, так оно и есть. Но такова жизнь дварфов. Так что Белозуб отправился в темноту диких пещер вполне ожидаемо, и ему будет трудно винить в этом кого-либо, кроме себя.

В руках он сжимал бронзовую боевую лопату – что-то больше напоминающее двуручную секиру, – а броня его была мастерски сделанной стёганкой из сукна местного нитяного гриба, обшитой кожей гигантского слизня, усиленной бронзовыми и хитиновыми щитками. Шлем набраный из зубов того же слизня. На лучшее он себе не заработал, даже борода прикрыта только кожаной бронёй.

Короче, я-то весьмa уважаемый челове... Тьфу ты, дварф. И оттого вдвойне страннее, что я тут, снаружи. Надо сказать, я сам в этом виноват...

Идущий впереди старый охотник поднял руку и сделал жест: «остановиться и сосредоточиться». Рука была покрашена чем-то слабо фосфоресцирующим, чтобы в темноте было виднее. Мы молча сдвинулись поближе друг к другу, оставляя в кругу волокит. Волокиты нервно рыскали глазами по сторонам, держа тонкие колёса из местной грибной фанеры как щиты. Изредка показывали соседям пошлые знаки руками, и сдавленно хихикали в бороды. И вообще выглядели откровенно счастливыми. Как дети на школьной экскурсии.

Впрочем, это была уже как бы не двадцатая остановка, хотя мы отошли от цитадели от силы километра на три. Увы, ближе нигде нужного места не нашлось.

В отличие от упёртых дварфов, которые слушались каждый раз как в первый, тщательно занимая одно и то же, определённое старшим место в строю, я изрядно заскучал.

Впрочем, наша цель была уже совсем близка. Мы почуяли её сильно раньше, чем увидели.

Воздух в боковом тоннеле изменился. Каменный холод, привычный и сухой, стал влажнее и теплее, словно кто-то дышал в лицо сквозь мокрую ткань. Пошёл тот особый запах, который мы различали безошибочно: сырой камень, ржавчина, подпревшая грибница и слабая, почти сладковатая серная вонь. Не тухлятина. Не гниль. Живое место. У нас в цитадели была пара таких мест.

Проблема в том, что до половины из них вели как бы не ещё более длинные проходы. В основном подземье – это голый камень, а островки жизни в нём словно крохотные оазисы в пустыне. Даже для местной экосистемы маловато голого камня, нужно хоть немного более благоприятные условия. Минералы содержащие серу и железо, вода...

Мы сделали ещё сотню шагов, подойдя поближе к повороту... И, разумеется, шедший впереди старший охотник, Грим, остановился, поднял кулак, и отряд снова послушно замер.

Нашлемные лампы давали мало света, но теперь к их оранжевому отблеску прибавился свет, падающий из-за поворота. Кромешного мрака в местном подземье полно. Но вот в островках жизни его никогда не бывает. Там всегда люминесцентный сумрак – источников света хватает. Мягкий зеленоватый цвет от влажных толстых «матрасов», часто разбросанных по стенам и камням. Это колонии микроорганизмов. Когда совсем голодно, дварфы их собирают и едят. Главное – тщательно отделить из слоёного «пирога» второй, желтоватый слой, высушить и есть получившуюся губчатую дрянь маленькими кусками. Но всё равно опасно и не очень питательно. Есть и всяческие личинки и рачки, которые ими питаются. Эти ютятся чаще на стенах и в укромных закутках, где влажно.

Если свет бежевый, как сейчас, – скорее всего, это вуаль над стоячей водой, собранная из множества бактерий. Как её есть, дварфы тоже придумали, но тут нужны специальные сети, больше похожие на огромные ракетки с плотными кусками ткани.

Янтарный отлив – жди склизких камней, покрытых рыжей коркой или красным налётом, похожим на ржавчину. Эту дрянь жрать пока не научились, но вокруг таких выходов обычно тоже есть своя экосистема. А главное, камни, на которых такое растёт, содержат железо. Дварфы – единственные в подземье, кто может его выплавлять. И даже делать сталь. Полагаю, это и есть тот самый пресловутый адамантит. Или мифрил. На дварфийском она называется просто седой бронзой.

Грим наконец решил, что всё тихо, и махнул рукой, разрешая движение. Мы медленно и тихо, едва слышно позвякивая оружием и доспехами, перестроились обратно в походный порядок.

За поворотом тоннель резко расширялся. Почти сразу в глаза бросилось множество «пеньков». Дварфы ходили сюда за грибниной многие годы. Начали попадаться первые грибы. В основном белые и круглые. Раздувшиеся, похожие на гигантские шампиньоны. Очень ядовитые. Мох, отсвечивающий синим, лежал вокруг них пятнами. Есть его тоже можно, но это требует очень долгой и трудной обработки. В воздухе вокруг метались мелкие насекомые похожие на светлячков – многие были разнообразными светляками. Их можно было есть прямо так, и многие из охотников не упускали случая.

Стараясь не входить в слабо светящийся туман над небольшим озером, мы обошли каверну вдоль берега, ища новую поросль. Вскоре из темноты выступили первые столбы. Сперва один, потом ещё два, потом целая толпа. Они стояли тесно, будто в пещере вырос лес забытых колонн. Не древесных, конечно. Ни один человек не спутал бы их с деревом. Скорее с костью, поросшей старой шкурой, или с вытянутым гнилым куском мяса, который вдруг окаменел. Никаких ветвей и прочего – реально столб.

Прототакситы поднимались на высоту в три, в четыре, а местами и в шесть ростов дварфа. Эта дрянь медленно растёт, скорее всего, им было лет сорок, не меньше. Поэтому и приходилось при каждом удобном случае пополнять запасы: защищённые рощи в цитадели не справлялись с покрытием всех нужд. У основания прототакситы были толсты, бугристы, опоясанные вздутиями и складками, словно у них когда-то была мягкая плоть, но потом она затвердела. Поверхность их состояла из волокон, жёстких, как старый канат, и налёта, напоминавшего сухую шкуру гриба. Здесь и там в толще коры проступали бледные жилы, а из трещин свисала белёсая бахрома.

Между столбами ветвились по полу пещеры канаты корней или грибных жил. На один я поставил сапог по своей, ещё человеческой привычке. Как будто на гнилую колбасу наступил – скользко и мягко.

Грим медленно выдохнул.

– Хорошая роща, – шепнул он одобрительно волокитам. – Жирная.

Дварфы посмотрели, и согласились, выразив это короткими жестами.

Старший над волокитами, кряжистый дварф по имени Уль, одоспешенный не хуже меня, опустился на одно колено и коснулся пола рукавицей. Камень здесь был не голый. Его покрывал сероватый войлок из грибной пыли и корки. Местами белый, как плесень на сыре, местами охристый, будто кто-то разлил по камню разбавленную ржавчину. Уль потёр между пальцами налёт, поднёс к носу, кивнул и, не оглядываясь, сказал:

– Свежо. Водой тянет. Значит, сердцевина не сухая. Точно сделаем два волока только на матки, и ещё нормально для ферм останется. Если повезёт, хапнем шпата и дранки на две недели работы...

Дварфы пускали в дело практически всё, даже камень. А уж из этих странных образований они использовали каждый кусочек.

– Может, тогда три волока? – буркнул сзади молодой волокита Хедди, попавший на вылазку именно как самый молодой и бесполезный. Если выживет и не пострадает, станет мужчиной и сможет говорить на совете. Сколько там в цитадели дварфов? Две тысячи с чем-то. Разумеется, по сути это означало, что до него очередь не дойдёт никогда.

– Будешь болтать, – ровно ответил Уль, – пойдёшь впереди камнем по стенам стучать.

Эту часть я помню по вылазке из позаимствованной памяти тела. Молодых полагалось слегка напугать, чтобы не начали геройствовать. Тут ситуация сложная: в идеале всё пройдёт хорошо и спокойно. Не в идеале погибнут если не все, то многие, и, что хуже, задача не будет выполнена. Очень редко бывает что-то посередине. Поэтому Уль предпочитал сделать всё быстро и вернуться хоть с хорошей добычей, но не замахиваться уж прямо на огромную.

Что делало ему честь, обычно дварфы входили в раж и не могли остановиться. Ведь всегда хочется же еще немного больше. За это его выдающееся свойство, знать меру, Ульф и страдал. В смысле, был одарен честью выводить волокит в вылазки. Надо же над молодняком старшего поставить, а Ульф шестой десяток разменял.

Отряд волокит стал раскладываться без лишней суеты. Двое сняли с вьючника специальные крюки и клещи с раздвоенными концами-клыками. Трое вынули из кожаных чехлов короткие тяжёлые пилы, зубья которых были сделаны не из металла, а из вставленных в бронзу острых минерализованных пластин. Ещё двое раскрыли длинные плоские корзины с мокрым мхом, в котором дымились угольки. Не огонь. Тление. Сладковатый дым от особого плесневого трута отпугивал часть мелкой дряни и, по словам стариков, не нравился прыгункам.

Пока волокиты готовились, мы, повинуясь резким командным жестам Грима, углубились в «лес». Надо было зачистить территорию. К счастью, тут можно было полагаться не только на слух: видно было шагов на двадцать, не меньше. Конечно, всего этого света было маловато – неровный и коварный пол прятался в глубоких тенях. Для того чтобы видеть прямо перед собой, у каждого из дварфов на голове был укреплён крохотный фонарь с горящей внутри желеобразной субстанцией. Хитроумные шторки выпускали свет лучем только прямо вперёд и немного вниз, так что со стороны лучик был почти незаметен. Будь я всё ещё человеком, мне бы этого света не хватило даже чтобы дорогу до родного холодильника найти. Но для дварфских глаз его вполне хватало. По крайней мере, куда ногу поставить, было видно без всякого дополнительного источника. Так что сейчас я чувствовал себя уверенно.

Примерно в этот момент я в очередной раз отпил пиво из своей громадной, не меньше чем трёхлитровой, кружки и понял, что всё это вот, которое вокруг, прекрасно. Липкий, воняющий разложением мох, гадостно-блеклые насекомые, жутковатый хлюпающий звук от падающих с гигантских полуживых слизней, величиной с детскую ладошку, – всё это вдруг стало приятным, интересным, заиграло яркими, не побоюсь сказать, весёлыми красками.

Я думаю, что дварфское пиво для неподготовленного человека, скорее всего, смертельно. Мы заходили всё дальше в «лес». Жизни стало больше, как и света. Под ногами появились светящиеся волосатые черви размером с карандаш. Очень ядовитые. И очень красивые.

Охотники по-прежнему вслух молчали, света уже было достаточно, чтобы можно было видеть жесты, и, надо сказать, жестовый язык у дварфов довольно развит. Болтали почти все, не покладая рук. Видимо, нервы и опьянение. Белозуб скалился и травил байки, умудряясь при этом не выпускать из рук свою здоровенную боевую лопату. Я смотрел на его истории вполглаза, держа наготове щит и боевую кирку.

У каждого волокиты, кроме инструмента, тоже был при себе широкий нож и что-то потяжелее. За грибниной не ходят без оружия. Грим кивнул Улю, убедившись что поблизости нет ничего опасного.

Уль первым выбрал столб у края рощи. Толстый, зрелый, с тёмной бурой корой и тремя белыми наплывами на боку. Обошёл его кругом, прислушался, постучал костяшками рукояти. Звук шёл глухой, плотный. Явно с мягкой сердцевиной. Живой. Вкусный.

Уль кивнул и показал жестом:

– Этот.

Работа началась почти торжественно. Впрочем, у дварфов почти всегда так. Любят они начинать новую работу. А вот когда она кончается, им, похоже, даже немного грустно.

Сначала двое сборщиков осторожно счистили со ствола верхний сухой налёт, как снимают с хлеба пригоревшую корку. Под ним проступила тёмная волокнистая поверхность, полосатая, с тонкими белыми нитями. Затем Уль сделал пилой первый круговой надрез, медленно, с усилием, но без резких движений. Пила вошла неохотно. Столб как-то влажно скрипнул, и этот звук был неприятный. Не жалобный. Просто чужой. Будто где-то внутри лопнула тугая жила. Что хуже, довольно громко.

Хедди ожидаемо вздрогнул.

– Не оборачиваемся, смотрим за тенями, – бросил нам Грим вслух. – Когда хорошая грибнина режется, она всегда ругается.

Я некоторое время пялился в белёсую взвесь впереди, но не удержался и бросил ещё один взгляд назад.

Второй надрез пошёл выше. Между ними должны были потом вогнать клинья, отделить пласт коры, осторожно принять медленно валящийся под своей тяжестью столб. Потом отрезать волокнистую массу из среднего слоя. Сердцевину старались не вскрывать слишком широко: запах свежей внутренности разносится далеко, а на этот запах приходит всякое.

Пока шла резка, мы, которые были лучше вооружены, встали по дуге. Грим на каменной глыбе, второй опытный охотник рядом, ещё пара чуть в глубине рощи, там, где столбы стояли особенно густо и тени между ними казались живыми из-за наших фонарей.

Тишина вокруг была странная. Не мёртвая. Наоборот. Живая и занятая своими делами. Где-то капала вода. Где-то скреблось мелкое. С высоких сводов сыпалась редкая мучнистая пыль. Иногда один из столбов тихо потрескивал, словно внутри него кто-то шевелился. Впрочем, скорее всего, так и было.

Следующие пару минут я напряжённо всматривался в темноту, прислушивался и очень старался не шуметь. Получалось лучше многих. Охотники потихоньку, по очереди, прихлёбывали из своих носимых кружек, выдавая волнение. Шум за нашими спинами всё нарастал.

Белозуб нашёл дикий шляпогриб – мягко сияющий ровным светом куст со свисающей с него склизкой бахромой. Примерно в половину роста дварфа, похожий на земные лисички грибы. Он кивнул мне на него. Мой рот наполнился слюной.

Вкусная штука, но в шагах тридцати от нас, а выходить из строя нельзя. Я отхлебнул из кружки. В голове прояснилось. Вдохнул чудесный аромат грибного леса. Нежные и мягкие даже на вид, приятного белёсого цвета личинки сновали под ногами. Привлеченные светом, вокруг кружились светящиеся оттенками синего и зеленого насекомые. А уже за ними из темноты бесшумно появились покрытые едва заметно светящимися узорами бабочки. И стали ловко ловить на лету и пожирать одурманенных нашим воскурением мелочевок. Эти хищные бабочки больно кусались, и на вид бы могли сойти за вашу моль, если бы не размеры. Мне кажется, такая бабочка не поместилась бы на тетрадный листок.

И именно в этот момент первая тварь кинулась на нас.

Глава 2

Красоту грибного леса трудно передать тому, кто никогда в нём не был. С другой стороны, оказавшись в нём, вы будете слишком заняты воплями и болью, чтобы оценить виды. Если уж решите как следует проникнуться, советую ходить в красивых и хороших доспехах, в компании таких же ценителей. Впрочем, возможно, особую глубину этому чувству придаёт дварфское пиво. А его вы много не выпьете. Ну то есть как много. Выпить успеете, но успеть опьянеть перед смертью – не факт. Но я совсем не против экспериментов, осталось найти добровольцев.

Я вообще считаю себя человеком везучим. Даже не помер, как все нормальные. И вот очередное доказательство: кинулась тварина прямо в тот момент, когда я смотрел в её сторону. Надо сказать, что мы, дварфы, парни крепкие. Не приходя в сознание, то есть без всяких признаков мыслей в голове, тело Скёлля среагировало на чистых рефлексах. И рефлексы, годами оттачиваемые на тренировках, не подвели. Серая тень, стремительно преодолевшая двадцать метров освещённого пространства и таранившая меня, была принята на щит. С глухим звоном и хрустом тварюшка погасила о щит свою инерцию и шлёпнулась у ног не менее ошеломлённого меня. Но тут же получила от меня быстрый и ловкий удар боевой киркой.

Причём я не только успел плотно защёлкнуть крышку своей носимой кружки с дварфским пивом и выхватить с крюка на поясе кирку, но ещё и пару раз её прокрутить в руке, выжидая удобный момент для удара. Длинный и хищный стальной клюв я развернул к себе, ударив плоским молотом. Но и ими пробил тварь насквозь, легко проломив хитин. Она инстинктивно свернулась в кольцо, став размером с колесо от КамАЗа. Тут-то я её и разглядел как следует, обескуражился и запоздало испугался. Даже попятился.

– Добивай! – громко зашипели у меня за спиной.

Тварина пришла в себя и метнулась в сторону. Почти успела улизнуть, но рядом уже был Белозуб и почти танцевальным движением воткнул здоровенный клин своей боевой лопаты этой кошмарной твари в голову. Длинное сегментированное тело ещё долго билось в конвульсиях, но тварь уже была мертва.

Это была здоровенная такая сороконожка. Ну ладно, ног там было поменьше, да и это было явно не насекомое, но похоже было очень сильно.

– Матёрый скальный ползун, – порадовался Белозуб и продолжил: – Скёлль, ты что, сапоги ему свои дал нюхнуть, вон как его закочевряжело.

И широко раскрыв рот, почти бесшумно захохотал. Я тоже не удержал улыбку, как и остальные, кто услышал его замечание. Тоже традиция. Тупые шутки, и подколы вместо похвалы. Чтобы не расслабляться. Время описаний подвигов в подробностях, хвалебных слов и песен придет позже.

– Видать, это он всех прыгунков распугал, – прокомментировал Грим, оставшийся почти серьезным. Не ясно, про меня он говорил или про ползуна.

Проблема с заимствованной памятью в том, что для того, чтобы ею пользоваться, надо приложить усилие. Вбить в поисковик, так сказать. Я озадачился «прыгунками» и отчётливо увидел умирающих дварфов, страшные раны, кровь и тихие крики. Самый маленький прыгунок размером с кулак. Мой теперешний кулак. Так что, я думаю, человеку с полголовы будет. На вид прыгунок – ну не отличить от блохи. Вообще, что ползун, что прыгунок, хоть и выглядели как насекомые, точно ими не являлись. Либо были некой разновидностью. Я точно знаю, что внутри у них некое подобие скелета.

Прыгунки жрали грибнину. Разлагали своими пищеварительными соками стволы здоровенных и довольно крепких грибов и втягивали получившийся раствор. Но и перекусить органикой совсем не брезговали. Если воткнёт свой хоботок толщиной в палец в тебя и успеет пищеварительный сок выпустить, мало не покажется. Разлагает даже кость. Вообще не советую до такого доводить. Шлем, стёганая кожаная броня, панцирь – приветствуются. Прыгунки не очень опасны и даже, напротив, пугливы, но иногда могут собраться в стаю и попытаться сожрать существо крупнее себя. Например, дварфа. Как и ползуны, как и другие представители этой подземной экосистемы, прыгунки слепые и ориентируются на звук. Ну и просто, чтобы вы понимали, как же я, кого теперь все звали Скёлль, вляпался: прыгунки в местных грибных лесах занимают нишу зайчиков. Так, кору грызут.

Волокиты, повинуясь невнятному бурчанию Уля и его куда более красноречивым жестам, вернулись к работе. Они уже успели свалить два прототаксита и теперь приступили к третьему. В этот раз первый кусок коры отошёл тяжело. Его поддели крючьями, захватили клещами и медленно, с трудом, рывками оттянули на себя. Под корой открылась плотная светлая грибнина, слоистая, волокнистая, с жёлтоватыми прожилками и влажным теплом. Внутри сидели мелкие белые черви, слепо дёргались, прячась от света фонаря. Где-то глубже вспыхнули и тут же погасли бледные точки симбиотических матов.

Хедди даже присвистнул.

– Вкуснотень какая…

– Жри глазами тише, – огрызнулся Уль.

Все заметно расслабились. Пара волокит уже готовила первый волок, прилаживая к прототакситу принесённые с собой колёса. Он станет опорой для штабеля других, чем-то вроде оси двухколёсной телеги. Эти штуки тяжёлые, но прочные. Полтора десятка столбов на один такой волок, который потащит шестерка волокит. Не так уж много. Но только если не понимать, что по весу это как бы не пару тонн.

Хедди не удержался и с силой ударил кулаком по оси колеса, которое никак не хотело заходить в плотный слой грибнины. Уль молча отвернулся. Меня переполняла гордость, что именно я обезопасил окрестности. Захотелось об этом всем рассказать. Я задумался, как ловчее подвести к этому разговор.

Хедди ударил снова, загнав наконец крепление колеса на нужную глубину.

Как будто в ответ из глубины рощи донёсся сухой щелчок.

Потом ещё один.

Грим мгновенно поднял голову. Он знал этот звук. Так щёлкают прыгунки, когда трут жвалы друг о друга.

– В строй, – тихо сказал он.

Работа замерла.

Щелчки пошли слева. Не близко. Серия коротких сухих ударов, будто кто-то перебирал костяные бусины. Потом шорох по камню.

– Дым вперёд, – приказал Грим.

Двое с корзинами вышли на несколько шагов и метнули дымящийся мох в сторону зарослей. Белёсый сладкий дым пополз между столбами. Некоторое время ничего не происходило.

Потом из щели между двумя прототакситами вылетела новая тварь.

Она бы напоминала блоху, если бы блоху делал тот псих, который придумал Чужого и ненавидел всё доброе. Сжатое по бокам тело было покрыто блестящими пластинами, как у жука, только грязно-серыми и с известковыми наростами. Задние ноги, толстые и кривые, мгновенно бросили её в воздух, одним прыжком сократив расстояние примерно на четыре моих шага. Передняя часть тела прыгунка кончалась клиновидной головой с мощными тёркообразными жвалами. Не только кусает. Ещё и стругает. Долбит. Выгрызает.

Тварь ударилась о бок ближайшего столба, заскребла, будто проверяя кору, и только потом развернулась к нам.

За первой вылетели ещё три.

– Гнездо, – процедил Уль. – Вот дерьмо.

– Не гнездо, – мрачно ответил Грим с камня. – Бродячее стадо. На звук пришли.

Между стволами пошёл тот самый скачущий шорох, который ухо сперва принимает за эхо собственных шагов. Из сумрака выскакивали новые прыгунки. Мелкие, с кулак, и покрупнее, почти как кошка. Они двигались не сплошной волной, а рывками. Метались, как искры на ветру. Прыжок. Пауза. Два сразу. Снова тишина. Потом прыжок в другую сторону. Не хищники, не загонная охота. Бестолковые. Но их тянуло к нам, как голубей к куче крошек.

– В круг! – рявкнул Грим.

Сборщики мгновенно оставили инструмент. Крюки в сторону, копья и боевые лопаты вперёд. Корзины с дымом поставили перед строем. Молодой Хедди встал как велено, но слишком широко расставил ноги. Уль пнул его в щиколотку.

– Собери свои подпорки, стукнутый!

Первая тварь прыгнула прямо на дым. А говорили, он их отпугивает. Впрочем, судя по тому, как она бестолково застыла и задёргалась, прежде чем ускакать назад, ей он всё же не понравился. Мне она показалась красивой, как бывает красив опасный механизм. Дворфийское пиво продукт ферментации, и туда добавляют ядовитых жуков, я точно знаю. Но обычно оно скорее бодрит и помогает сосредоточиться, а не будит эстета. Впрочем, я и в самом деле чувствовал себя быстрым, сильным и веселым.

К нам приблизилась ещё одна. Крупнее. Жвалы блеснули, лапы прижались к панцирю, существо сжалось в один плотный снаряд – и прыгнуло прямо на строй. И промахнулось. Откровенно говоря, эта дрянь напоминала по неуклюжести котёнка. Или робота с проблемами в ориентировании на местности. Копьё Грима встретило её ещё на излёте, и от удара широким массивным остриём прыгунка располовинило. Существо рухнуло на бок, скребануло камень и всё равно поползло вперёд, волоча за собой недвижную половину тела. Из раны в полтела на брюхе брызнула белёсая каша и густая жёлтая слизь. Уль размозжил ему голову своим боевым молотом. Нет, точно не насекомое – сдохло сразу. От трупа пахнуло резким химическим запахом. Ну да, оно же растворяет чем-то грибнину.

– Не давайте им в ноги! – крикнул кто-то.

Видимо, «пройти в ноги». Правильно крикнул. Второй прыгунок метнулся низко, прошёл под копья и щиты... И бросился не на дварфа, а на вскрытый столб. Вцепился жвалами в мягкую грибнину и заскрежетал, вгрызаясь. Ещё двое сразу рванули туда же. Не мы их интересовали. Мы просто мешали добраться до еды.

– Отгонять от ствола! – с яростью рявкнул Уль. – Не крошить сердцевину, идиоты!

Он сам прыгнул вперёд с неожиданной для своего возраста лёгкостью, вогнал крюк на задней стороне молота под брюшную пластину ближайшей твари, дёрнул на себя и, пока прыгунок сучил лапами, резко врезал зажатым во второй руке ножом в сочленение жвал. Панцирь треснул. Тварь зашипела. Как будто из шины воздух выпустили.

Сзади раздался короткий вскрик. Хедди всё же промедлил. Один из мелких прыгунов ударил ему в голень и вцепился в сапог, стараясь прогрызть толстую кожу. Молодой дварф шарахнулся, потерял равновесие и сел прямо на грибной корень.

Я отметил, что это было очень смешно. Позже я обязательно всем буду показывать, как он нелепо плюхнулся на задницу. Сейчас я сделал шаг и ударом сбоку, которым меня учили убивать ползунов, атакуя ноги, насадил прыгунка на кирку.

Очень близко от моего лица пролетел крупный прыгунок с белёсыми наростами на панцире. Грим насадил его на копьё быстрым, сильным и точным ударом. Едва успел. Тварь шла не на столб и не на дым. Прямо в лицо Хедди. В моём мире Грим бы мог стать чемпионом по бильярду, полагаю.

Несколько мгновений слышно было только тяжёлое дыхание, скрежет лап по камню да шипение дыма.

Потом стая дрогнула.

Прыгунки не были храбрецами. Они были жадными. Пока казалось, что добыча лёгкая, они лезли. Когда запахло потрохами их сородичей, начали пятиться. Один за другим. Впрочем, и до этого большая часть лишь прыгала вокруг.

– Не гонитесь, – сразу сказал Грим, хотя никто и не собирался.

Впрочем, я понял, о чём он. Прыгунки ужасно раздражали. Они так и не ушли далеко. Вскоре Грим осторожно вышел за круг, делая вид, что нападает, и прыгунки отошли дальше в туман. Скоро их стрёкот затих. Хедди сидел на полу и тяжело дышал. Сапог у него был изодран, но нога цела.

Уль посмотрел на него сверху вниз.

– Это ж сапоги новые были? – спросил он.

Хедди, бледный, с испуганными глазами, кивнул. И вдруг заполошно принялся ощупывать бороду, проверяя её целостность.

– Быстро сносил.

Хедди нервно хохотнул, больше от облегчения, чем от шутки.

Грим уже снова раздавал указания. Уль достал нож и начал срезать часть волокон, куда успел брызнуть соком один из прыгунков. Сердцевина была повреждена, но не безнадёжно. На самом деле, дварфы часто использовали пищеварительные соки похожих существ в готовке. Дров же не напасёшься. И теперь сердцевина пахла сильнее. Сладко, сыро, почти хлебно. Очень вкусный запах.

Грим легонько стукнул по камню своим копьём, привлекая внимание. Приложил ладонь к сердцу, как бы подчёркивая, что уверен в своём мнении, и сказал:

– Работаем быстрее. Ползун, видать, за стадом охотился. Не может быть, чтобы ещё что-то тут было. Больших здесь ещё нет. Время есть.

Когда он говорил про больших, коснулся кончиками пальцев носа и глаза. На языке жестов у местных это назначало что-то вроде "я почти уверен". Типа не вижу, не чую. Никто не спросил, кого он назвал большими.

Потому что все дварфы, даже молодые, знали: если есть прыгунки, то где-то в глубине рощи есть и тот, кто жрёт прыгунков. Например, ползун. И всегда есть тот, кто жрёт ползунов. Возможно, роща только начала замечать гостей.

И над лесом прототакситов снова пошёл шорох зубьев пилы. Тихий, терпеливый, деловой. Как будто ничего особенного не случилось. Как будто так и надо: прийти в живой лес, отрезать от него кусок и постараться уйти раньше, чем лес решит ответить.

Волокиты перестали стараться не шуметь и дело пошло быстрее. Необходимое количество стволов грибнины повалили без происшествий. Разве что кто-то не удержался и сожрал жирную бледную сферу наполненную светящимся желтым светом жидкостью. Местный аналог цитрусовых, оно кисленькое. Какой-то вид слепых насекомых так хранил вкусные запасы, в одном из своих, спрятанных внутри прочного столба грибнины. Обжора получил подзатыльник, но все, в принципе, очень его понимали. Но это все потом, сейчас надо было максимально сократить время пребывания тут, и тем минимизировать риски.

Волоков всё же сделали три. Пришлось и нам помогать, хотя это, конечно, против правил. Назад мы шли уже не боясь шуметь, и даже вполголоса напевая. А вот свет, наоборот, притушили.

Мы на удивление сильные парни. Ножки только коротковаты, не побегаешь. Практически всё, что тут могло нам встретиться, бегает быстрее. Однако сейчас ставка была на скорость. Теперь уже смысла таиться особо не было: всё, что может прийти на звук, всё равно придёт на грохот волоков. Так что оставалось только максимально быстро вернуться под защиту стен.