Текст книги "Я дварф! (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

– Ну раз вы так не любите Хрейда, – начала Сигрун...

– Не любите Хрейда, – тихо повторил Торв.

Блаженно-глуповатое выражение с его лица будто содрали, как наружный слой грибнины.

Но Сигрун не слушала. Она шагнула вперёд, схватила Грима за руку и заторопилась:

– Расскажите про Уля. Он ведь бросился на Хрейда. Напугал его. Даже ударил перед всеми. Ведь так?

Грим остановился, и Сигрун продолжила, не давая ему обдумать её слова:

– Ведь могло быть так, что Хрейд испугался? Да, он глупый и жадный дварф, ещё и трусливый. Но ведь и Уль...

Грим грубо вырвал руку и пошёл прочь.

– Скажи ты! – Сигрун распахнула глаза и кинулась к Стуру, положив ладони ему на грудь.

Тот осторожно отстранил её, развернулся и ушёл. Поймать Браска она не успела.

Не переставая говорить, она переключилась на меня.

И я застыл.

Смотрит умоляющим взглядом.

Я так давно не видел рядом дварфийку. Честно говоря, я не особо слышал, что она там говорит. Засмотрелся на её лицо. Она не отводила глаз.

Тут меня развернули и подтолкнули.

Торв.

Я зашагал прямо.

Нам было где от неё спрятаться. Перед статуями богов, на полу, перед стоящим у их ног треножником, была выделена узорами зона. Там считалось неприлично разговаривать. Надо было подойти и помолчать.

Дварфы не молились в нашем понимании этого слова. Они точно знали, что их боги уже помогли чем могли, дальше сами. В их песне прощания, в которой обращались к богу войны, так и пелось: «Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим».

Так что постоять перед богами было своеобразной формой медитации. И личного экзамена. Есть что тебе показать или как?

Стур отправился к Драгнуру, остальные, неожиданно, к суровому Кхар-Гхриму. Понятно, почему они выбрали бога битв и оружия. Странно, что Стур не изменил своему горнопроходческому богу.

Торв увязался за мной. Возможно, он бы тоже пошёл к Кхар-Гхриму, как и я, но в этот момент Сигрун рухнула на колени и разревелась. Не так чтобы очень уж сильно. Жалобно, надрывно, но шум, доносящийся из пиршественной «половины» Великого Чертога, надёжно глушил её плач, не привлекая к нашей беседе лишнего внимания.

Плачущая дварфийка – одно из редких явлений, которые могут заставить дварфа ускорить шаг. Вот и мы с Торвом машинально заторопились подальше.

Сигрун, несмотря на рыдания, успевала выдавать внятные реплики:

– Как вы, мужчины, можете быть такими упрямыми? – всхлипнула Сигрун. – Из-за вашей правды матери будут рыдать над телами сыновей, жёны – расплетать бороды мёртвых, а дети – никогда не дождутся, когда отцы вернутся.

Она всхлипнула, но тут же продолжила:

– И это только начало. Не будет караванов – не будет чем красить ткань на платья. Не будет золота на украшения. Придётся самим прясть грубую ткань, перешивать старое...

Она всхлипнула ещё раз, но уже почти сердито:

– Вы задираете бороды друг перед другом, а страдают из-за этого другие!

– Ей следовало остановиться на детях, матерях и жёнах, – сказал Торв. – Дальше уже было лишнее, а так я бы пустил трещину. Почему мы здесь?!

И в самом деле, мы дошли почти до самого угла Великого Чертога. Он был не слишком широк. Всё же потолки не железные, свод нельзя было делать слишком уж большим. Только если это уже естественный свод.

В углу, по левую руку от всех остальных, стоял восьмой. Лицом в угол, показывая не по-дварфийски грубо высеченную каменную спину. Треножника перед ним, разумеется, не было.

Я оглянулся. Остальные тем временем по очереди снимали шлемы, резким движением переворачивали их, гася пламя. Браск, правда, сделал это просто дунув в открытые створки. Потом осторожно поджигали фитили от светильников. Фонари редко гасли, и знать, что ты зажёг огонь в нём от треножника перед статуей любимого бога, было чем-то средним вроде монетки, кинутой в фонтан на удачу, и автографа от любимого учёного. Который ещё и путь освещает.

Для восьмого бога всё было иначе.

И тем не менее я снял шлем.

В ответ на недоумевающий взгляд Торва объяснил:

– Чешется!

Чесался мой здоровенный рубец на башке. Тот самый, от травмы, после которой у Скьеля всё кончилось. А у меня началось.

И тут я вспомнил свои первые часы. Мне было не очень хорошо, и я приходил в себя время от времени. Меня поили особым пивом, помогающим восстановлению и успокаивающим, а потом я вырубался снова. Я плохо понимал, что происходит и что говорит отец Скьеля. Он тогда был рядом.

Только сейчас я понял, сколько сил и средств он потратил, чтобы доставить своего сына сначала сюда, в Фейтхолл, потом сквозь Черную Скалу до священной для дварфов Семидесятидвухвратной цитадели, к оракулу богов, а потом обратно домой.

А я с ним даже не попрощался толком.

Стало очень стыдно. Невыносимо.

Ещё Сигрун на заднем фоне рыдания давила.

– Знаешь, когда мне раскроило череп, и я лежал без движения, отец отвёз меня в Семидесятидвухвратную цитадель...

– То есть ты тут уже бывал, – перебил Торв.

Видать, ему тоже было неловко, и он тут же подхватил разговор.

– Я мало что помню. Но отец говорил, что оракул велел положить меня в храм Труса на одну ночь...

Только сказав это вслух, я понял, что этого делать не стоило.

Да, в Семидесятидвухвратной были отдельные храмы для всех богов. Даже для восьмого. Хоть и стоял он отдельно.

– И... – Торв повернулся ко мне.

– И на следующий день я пришёл в себя, – тихо закончил я.

– Уж не думаешь ли ты, что он помог тебе?! – Торв мгновенно взъярился.

Ну, в общем, я его вполне понимал. Неприятная какая подробность про близкого товарища.

– Нет, – я на секунду растерялся, но быстро нашёлся с ответом. Ещё и шрам на голове зудел, отвлекал. – Мне помог оракул.

– Ужасный период, – Торв покачал головой. – Сначала красивая дварфийка приходит и просит не о встрече, а о подлости, потом ты...

Он не подобрал слов. Просто зло развернулся и пошёл к остальным. Но через пару шагов остановился, обернулся и сказал:

– Не говори больше никому. Я умею смотреть шире. Но остальные не поймут. Пойдём.

Я заторопился за ним, ещё раз почесав шрам на голове, который до этого меня никогда не беспокоил, и надел шлем.

– Что за период. Надеюсь, он уже кончится, и я дождусь последнего гонга без новых странных новостей, – бурчал Торв.

Его желанию не суждено было сбыться.

По залам Фейтхолла раскатился глубокий, гулкий звук колокола.

Звук гонга резко отличается от того, что больше всего напоминает наш человеческий колокол. Гонг глуше и как-то спокойнее, зато не даёт вибрацию, которую слышно костями. Короче, гонг с тревожным колоколом не перепутать.

В любом случае звук колокола – это звук тревоги.

Небольшие колокола часто держат на тревожных башнях. И если ты начинаешь со всей дури лупить по колоколу размером с кулак, убегая прочь от какой-нибудь опасной твари, – это всегда один и тот же звук. Колокольчик большой или маленький, не важно. Он всегда бьёт по нервам не хуже пинка по яйцам.

Мы с Торвом переглянулись и машинально схватились за пояса. В поисках оружия.

Ну и разумеется, там висели только кружки.

Что ж, это было не так уж и плохо.

Мы синхронно выхватили кружки, открыли крышки и отпили. И только после этого начали решительно действовать, направившись к первостепенной задаче: найти остальных и оружие.

По дороге Торв подхватил растерянную Сигрун, которая глупо озиралась по сторонам и явно не понимала, что делать. Очень может быть, что в Фейтхолле вообще никогда раньше не было общей тревоги. Торв вздёрнул её на ноги, подтолкнул к выходу и сказал:

– Беги домой, дурочка!

И шлёпнул по заднице.

Возможно, последнее он сделал зря.

Сигрун ойкнула, оглянулась на Торва и быстренько засеменила куда-то вбок, видимо, к одной из боковых дверей.

Но так как мы не знали другого маршрута, кроме того, которым нас привели, то пошли к пиршественной зале. А по дороге из-за угла вышел Бьёрн Рагнсон.

И у него, в отличие от нас, на поясе висел меч.

Довольно редкая штука среди дварфов. Трудно сказать, насколько меч хорош в бою, у нас в цитадели не было даже тренировочных. Их очень трудно сделать хорошо. Выглядел Бьёрн спокойно, но это спокойствие тем не менее опять заставило меня остро пожалеть, что у меня даже щита под рукой нет.

Бьёрн подошёл поближе к Торву и сказал:

– Ещё раз так сделаешь с ней, и я отрублю тебе руки.

– Торв! – заорал Грим. – Быстрее! Не отставай!

И Торв – задира, любитель подраться и просто очень здоровенный дварф – молча отступил от Бьёрна и заторопился за остальными.

Хм-м...

Что ж, в какой-то степени Сигрун права.

Иногда дварфы могут выбирать. По крайней мере, когда драться.

Мы довольно быстро добрались до своих палат, вооружились и дисциплинированно приготовились ждать команды.

Пришёл Хальд Ключник. Грим спросил у него, что случилось и куда нам следует направляться. Хальд не смог ответить ничего внятного, но в конце концов мы поняли, что нам следует оставаться на месте.

Он прошёл мимо нас и о чём-то пошептался с нашими попутчиками, которые жили в соседних палатах, и с остальными гостями. Они все собрались и ушли.

Со свойственной дварфам сдержанностью мы лишь молча наблюдали за этим, не пытаясь спросить, что происходит. Пока наконец не обнаружили себя единственными обитателями целой галереи с жилыми палатами.

В какой-то степени это было даже круто. Теперь все дварфийские сухие бани были в нашем распоряжении.

Однако по-настоящему подозревать что-то мы начали только после того, как нам в палаты принесли еду и пиво. И велели не выходить в Великий Чертог Фейтхолла. А ещё выяснилось, что теперь у входа толпится не меньше двенадцати хеймаров.

Тут даже дварфу понятно: случилось что-то, что касается и нас.

Взяв с собой пиво, я отправился к стражам. А то, что это наша стража, я уже практически не сомневался.

Впрочем, когда в ответ на вопрос Грима, куда я собрался, я объяснил, что хочу пойти и выяснить, что происходит, сначала угостить стражей пивом, потом разговориться, а потом уже внезапно задать вопрос, Торв встал, забрал у меня пиво и сказал, что, пожалуй, с этим он справится лучше.

При некотором размышлении все с этим согласились, и мы отправили Торва.

Он отсутствовал не очень долго. Вернувшись, он был без привычной улыбки. В ответ на наши молчаливые знаки вопроса он хмуро сказал, что они даже не стали пробовать пиво.

Это говорило о многом.

То есть с ним не то чтобы не общались. В переводе на человеческий даже не знаю, с чем сравнить. Отворачивались и давали подходить только на расстояние вытянутой руки? Они нас подозревали в чём-то? Кто знает.

Всё это давило.

Несмотря на то, что Грим старался нас развлечь, а именно устраивал дурацкие тренировки и чуть ли не ежедневное мытьё в бане, следующие два долгих периода бодрствования и один период сна прошли достаточно нервно.

Но, по большому счёту, мы, дварфы, привыкли к нервному ожиданию и переносили его, пожалуй, лучше большинства людей. Поэтому со стороны нельзя было сказать, что на нас давит эта странная ситуация и неопределённость. Мы смеялись и, в общем, отлично проводили время.

К тому же, учитывая, что нас по-прежнему снабжали по высшему разряду или ступени, как тут это называлось, для гостей у нас были не только толстошлемники, но и регулярно маринованное мясо и прочие деликатесы, не говоря уже об отличном пиве.

И всё же, когда через, если говорить по-человечески, два дня к нам в палату вошёл Бьёрн Рагнсон в сопровождении вооружённых хеймаров, мы, конечно, почувствовали некоторое беспокойство, но всё же восприняли его приход даже с облегчением.

Наконец-то ситуация прояснится.

– Вы даже не представляете, как близко вы были, – сказал Бьёрн. – К тому...

Он не продолжил. И он не рассказывал и не объяснял. Скорее сам пытался разобрать в голове случившееся.

– Если бы я сам не видел, как вы яростно отстаивали сторону моего отца там, в Великом Чертоге... Если бы я сам не видел, где вы находились в то время, когда это произошло...

Бьёрн замолчал, потерявшись в собственных мыслях.

Мне было ужасно любопытно, что же именно «это» произошло, но я, разумеется, промолчал.

– Я видел, как Сигрун уговаривала вас, – продолжил он. – Отец послал её не просто так. Она... так... перед такими, как вы...

Он обвёл нас взглядом, задержавшись на Торве.

Торв опустил взгляд в пол.

Бьёрн проронил ещё несколько обрывков собственных мыслей, пока наконец не сказал:

– Вы переводитесь вниз, к остальным хеймарам. Хватит жрать лучшую еду нашей цитадели. Пришло время отработать ваши пиво и толстошлемники.

С этими словами он развернулся и ушёл. Вместе с ним ушли и хеймары, с которыми он пришёл, и стража.

Остался только Хальд Ключник.

Разумеется, именно он получил порцию всех наших накопившихся вопросов. Но мы едва начали наперебой задавать ему вопросы, как Хальд показал руками: «Создайте тишину».

Вдоволь насладившись наступившей тишиной и нашей исполнительностью, он резко бросил:

– Рагн Стожар был убит. Убит и сброшен с привратной башни. К счастью для вас, в это время его сын сам видел, где вы находились. Хотя в первый момент подозрение и пало на вас.

Все задумались.

– А во второй момент? – осторожно спросил Орм.

Хальд остро взглянул на него.

– Свартскардцы тоже были под присмотром. Мы всё ещё не нашли виновного. Но Меднорук уже объявил общий сбор войск. Мы выступаем на войну. И я думаю, с вашей стороны будет естественно присоединиться к нашим хеймарам, чтобы показать, что вы не трусливо убежали, когда убили Хедди, а лишь отступили для того, чтобы донести весть. Ведь так?

Отдав несколько распоряжений и объяснив, как и куда нам идти, Хальд удалился.

Мы не торопились собираться. Рассевшись по своим ложам, мы задумались.

Наконец Грим сказал:

– Меднорук.

– Не думаю, – сказал Орм. – Это видно по тому, что он делает.

– А что же ему ещё делать? Рагн хотел войны, и его убили. Понятно, что теперь все жаждут мести. Я удивлюсь, если свартскардцев выпустят из цитадели.

Мы некоторое время обсуждали это. Убить послов было бы очень неприлично. Все сошлись на том, что их отпустят, но не сразу.

Когда разговор вернулся к Медноруку, Орм объяснил:

– Если бы он сделал это, он был бы готов. И тогда воспользовался бы случаем и заключил мир, которого хотел. А сейчас он делает то, что хотел Рагн, не понимая, что это глупо. Ведь это всё равно не снимает с него подозрений.

– Об этом я бы поспорил, – не согласился Торв. – Ты ведь, например, думаешь, что он непричастен.

– Я пивовар. Мы много думаем о последствиях, и нужно учитывать много факторов. Остальные не так в этом хороши, – мягко назвал большинство дварфов тупыми Орм. – К тому же, полагаю, теперь место в Совете займёт сын Рагна. А он жаждет мести хоть кому-нибудь. Меднорук не мог договориться с Рагном. Думаешь, он сможет договориться с его сыном? Который молод и должен доказать, что его борода уже достаточно длинна, чтобы занять место отца? И род которого жаждет возмездия за смерть их главы?

– Сигрун, – сказал я.

Встретив непонимающие взгляды, я объяснил:

– Понятно, что Бьёрн неравнодушен к Сигрун. Мы не знаем всего, но она красива. Я сам потерял все мысли, когда увидел её прямо перед своим фонарём. Должно быть, Меднорук был уверен, что мы ей не откажем, раз послал её к нам. Не думаете же вы, что она сама решилась на разговор?

Некоторое время все обдумывали это, но никто не стал возражать.

– А раз он так уверен, значит, у него есть основания. Я думаю, Бьёрн уже давно открыл ей все двери и готов бросить к её ногам ключи от всех складов, лишь бы она вышла за него. Пожалуй, только Рагн мешал этому союзу.

– Постой, – встрепенулся Торв. – Ты что, думаешь, что это Бьёрн убил своего отца?

***

Мой обожаемый читатель.

Раз уж этот роман сетевой и пишется почти на ходу, будет глупо не воспользоваться случаем и не устроить маленький интераквтичик.

Да, у меня есть сюжет, и я даже пытаюсь его придерживаться. Но сейчас мне действительно интересно, что мог бы подумать Скьель, зная только то, что знает он.

Кто убил Рагна Стожара?

Следующая глава выйдет примерно в это же время через сутки. Если в комментариях сложится достаточно крепкая версия, именно её и выскажет Скьель.

Это может поменять сюжет.

Только по-дварфийски честно: сначала пишем своё предположение, потом читаем чужие. Без людишкиных уловок.

Глава 19

– Бьёрн? С чего бы! Да это ж пучинистый эльф, – сказал я.

Ладно, в дварфийском языке нет слова «блядский». Зато есть «пучинистый». Пучинистый грунт. А хуже грунта нет.

Самая подлая штука, какая только есть в Подземье. Когда туда попадает немного воды или просто изменяется нагрузка, эта дрянь плывёт, пучится. Ещё ничего, если просто идут трещины по штольням и шахтам. Гораздо хуже, если она обрушает всё разом. И самое подлое в том, что это происходит далеко не сразу, а спустя годы, иногда даже десятки лет после того, как дварфы уже обустроились и построились. Иногда разом делая огромную часть цитадели непригодной для жилья. Ну или как минимум опасной.

Так что подлее этого ничего и не придумать.

Хорошее слово. Ёмкое.

Все задумались.

Я это ляпнул скорее по-человечески. Не по-дварфийски. Не обоснованно. Не точно зная основания, выводы и не имея готовых доказательств. Просто нутром чую.

Но со мной беседовали дварфы.

Внимательно рассмотрев проблему с разных сторон, Грим выдал:

– Подкормка.

Все посмотрели на него.

– Хальд Ключник сказал, что эльфы возят подкормки, от которых камнежоры растут гораздо быстрее.

– И камнежоры в последнее время болеют, – подхватил Торв. – Думаешь, это связано?

– Но они бы наверняка проверили, – сказал Орм.

– Наверняка, – согласился Браск. – Если бы знали, что проверять.

– Но что, если это пучинистая подкормка? – сказал Грим.

Все задумались.

Ну, вполне вероятно. Конечно, если бы он пытался просто отравить камнежоров, это стало бы понятно сразу. Но что, если можно подсыпать яд или наложить проклятие не на всё, а только на некоторые порции? И тогда заболевшие камнежоры понесут проклятие дальше сами. К тому же, если сделать это не сразу, а спустя годы, когда все уже привыкнут что с подкормкой все хорошо.

Дварфы не понимали природу болезней. Они предполагали, что это проклятие. Но при этом сам механизм вполне себе представляли: как болезнь распространяется, почему надо держать пришедших в предбанниках, почему нужно долго рассматривать путников, почему больного лучше просто не пустить внутрь.

Не то чтобы здесь были действительно страшные болезни. Возможно, как раз благодаря хитрым карантинным шлюзам. Как минимум нас всегда осматривали на входе. Небрежно, будто просто смотрели, не отвалилась ли у нас борода по дороге. Потом ещё и в бане. Насколько я знал, в цитаделях случались вспышки чего-то похожего на простуду или, может быть, даже грипп. Это редко было прямо смертельным, разве что для детей, но повалить с ног заметную часть населения цитадели, лишив её рабочих рук, такая зараза вполне могла. А в Подземье это уже грозит серьёзными проблемами.

Что довольно любопытно, потому что люди долго не могли понять природу распространения болезней, обвиняя во всём плохие запахи из болот, загадочные миазмы и неправильный баланс желчи с кровью в организме. И оттого ещё в девятнадцатом веке было нормой провести вскрытие, а потом пойти принимать роды, не помыв рук.

Ну, впрочем, может быть, дварфы тоже так делали бы. Просто у нас не принято проводить вскрытия.

И тем не менее суть они ухватили сразу.

Нормальный человек, пожалуй, этого бы не вспомнил. У нас чуть-чуть по-другому устроена соображалка. Два длинных списка, которые Хальд называл подряд: сначала то, чем с ними торгует Свартскард, потом то, что возят эльфы, для человека звучат скучно. Мозг просто автоматически выключается, чтобы не запоминать всякую херню. Это может быть интересно только если ты пытаешься вывести из этого прибыль. Ну или если играешь в увлекательную компьютерную игру.

А вот у дварфов такого разделения, похоже, нет.

Они внимательно слушают всё.

Я подумал, что в следующий раз не стоит ляпать обвинения именно вот так, с потолка. И вообще стоит быть осторожнее со словами, шутками и особенно сарказмом. Хоть у нам и образное мышление, иногда мы понимаем все слишком прямолинейно.

– Когда пучинистый эльф подсел к нам в Великом Чертоге Фейтхолла, – задумчиво сказал Орм, – он похвалил каждого из нас. Я тогда очень удивился, ведь у нас так не принято. Мне никто и никогда не говорил, что моё пиво хорошо. А тут я впервые вижу его, и он говорит, что я хорошо варю пиво. А ведь он даже не пробовал.

– Не меня, – сказал Торв. – Меня он предупредил насчёт Сигрун и Бьёрна.

– А мне рассказал о метательных машинах на привратных башнях, – припомнил Браск.

– Ставлю свой щит, там и убили Рагна, – вставил я в наступившую паузу.

– Никто не примет твою ставку, – фыркнул Орм. – Это слишком очевидно.

– Мне понравилось твоё пиво, Орм. Ведь это было оно в той кружке? Необычный и хороший вкус, – сказал Стур, ужасно смущаясь.

– Э-э-э... Да, это... Гы... – сказал Орм.

– Он говорит спасибо, и что для него это очень важно, – подсказал Торв.

Грим встал и направился к выходу.

– Стой! – рявкнул я.

Грим обернулся и посмотрел на меня, грозно сдвинув брови. Но я его уже давно не боялся.

– Уж не думаешь ли ты пойти и рассказать все наши догадки Бьёрну?

Судя по тому, что Грим растерянно поднял брови, именно это он и планировал.

– Не получится, – вздохнул я.

Я готов был поставить не только щит, но и кольчугу, что даже если бы мы застали блядского эльфа прямо над трупом Рагна Стожара с окровавленными кинжалами в руках, он и тогда сумел бы отпетлять. Как только донести это до Грима?

Впрочем, мне и не пришлось. Все подумали, взвесили всё за и против и решили, что я прав. Доказательств недостаточно, а эльф вхож в круг старейшин. Что стоит слово, скажем прямо, не самых уважаемых в цитадели дварфов против того, у кого много друзей среди старейшин?

Грим уселся обратно.

– Этого нельзя оставить так, как оно есть, – ударил кулаком по камню «подушки» Стур.

Похоже, его эта несправедливость злила сильнее остальных.

– Тут нам следует думать не о том, чтобы выправить чужие тоннели, – осторожно сказал я, – а о том, как самим не оказаться под обвалом.

В этот раз Стур ответил не раздумывая:

– Я не согласен. Фейтхоллу следует знать, что у них затаился враг внутри стен.

– Скьель прав в том, – веско сказал Грим, – что сначала нам следует подумать о своей безопасности.

– Если не скажете вы, то скажу я, – упёрся Стур.

– Я встану с тобой рядом, – заявил Браск.

– Мы все встанем, – Грим снова поднялся.

– Подождите! – взмолился я. – Давайте подумаем, как сделать это лучше! Будет глупо, если мы погибнем и ничего не добьёмся!

– Погибнем? – удивился Грим.

– Конечно. Странно думать, что если уж в Фейтхолле дело дошло до того, что убивают старейшин, то мы в безопасности. К тому же с чего бы нам думать, что Меднорук не в сговоре с эльфом? – сказал Орм. Он тоже не горел желанием искать справедливость.

– Но ведь ты сам говорил, что Меднорук ведёт себя так, словно это не он убил Рагна! – изумился Грим.

– Да. Но это не скрижаль зарока, это лишь список со склада. Кто знает, вдруг если всё пересчитать ещё раз, то всё изменится? – ответил Орм.

– К тому же Бьёрн говорит, что Сигрун говорила с нами по поручению своего отца. И делала всё, что только могла, чтобы перетащить нас на свою сторону, – вмешался Браск. – И из этого следует...

– Бьёрн влюблён в Сигрун, – перебил его Торв. – И он может увидеть очень многое, только чтобы не посмотреть на неё прямо.

– От этих разговоров у меня начинает болеть голова, – простонал Стур.

Он и в самом деле обхватил голову руками и начал её массировать.

После долгой паузы Грим ткнул в меня пальцем, словно в Подземье, когда назначал часового или распределял место в строю.

– Ладно, Скьель. Давай, покажи нам, где лодки.

Я не сразу понял, о чём говорит Грим. Но думать долго мне не пришлось: судя по тому, как остальные беззвучно захохотали, запрокинув головы, это была шутка для своих.

Это навело меня на след, и я догадался: Грим имеет в виду неочевидный выход.

Хрейд-торговец явно хорошо продумал свой несомненно подлый, но отчаянно храбрый план по убийству Хедди. Он точно знал, как и что размещено в «предбаннике» Свартскарда. По крайней мере достаточно, чтобы довести Хедди до места, где его убийство не увидит стража. И уж наверняка он помнил про лодки.

Но ему просто не пришло в голову, что лодки – это отличный способ побега.

Это очевидная, в общем-то, вещь. До тех пор, пока тебя не ткнут носом в эту очевидность. Это как с Аристотелем, который посмотрел на месяц и заявил: «Парни, ёпта, да это же тень от Земли. И Земля-то, выходит, круглая!» До него миллионы людей смотрели, как растёт и убывает месяц, и придумывали куда менее очевидные истории. Например, что его жрёт страшный небесный волк.

Потому что у них в голове как-то не туда проворачивались шестерёнки.

Вот и с лодками та же история. Дварфы просто не видели в них способ побега.

Как только я понял, что имел в виду Грим, на меня каменной дверью накатилась ответственность. Я всерьёз задумался, но, разумеется, ничего путного на ум не шло. Впрочем, никто меня и не торопил. К тому, что дварф может всерьёз задуматься на пару часов, им было не привыкать. Поэтому они тут же вполголоса завели беседу между собой.

Пока мои мысли метались загнанным в тупиковую галерею кобольдом, всюду натыкаясь на стены, разговор зашёл о том, у кого и как в цитаделях записывают содержимое складов. В большинстве случаев это были просто выровненные стены и подходящий «мелок» – кусок породы, которым можно было писать как мелом. Но такое можно было найти не во всех цитаделях. Например, у Стура использовали кусок кожи, на котором писали стилусами, наподобие того, что был в руках богини Видры в Эйдскеле.

И тут меня осенило.

– Прежде чем высекать обвинения, нам следует подпереть свод доказательствами, – сказал я. – Давайте напишем послания своим родам. Расскажем о себе, а потом упомянем, что есть мнение: подкормка, которая так хорошо заставляет расти камнежоров, может быть проклята.

И, учитывая внимание дварфов к деталям, даже простое упоминание об этом не останется без внимания. Как минимум внутри родовых галерей молодняк камнежоров, которого хоть понемногу, но держит для себя каждый род, попробуют не кормить эльфийской подкормкой. И если наши подозрения верны, они не будут болеть.

И это уже серьёзное обвинение.

Камнежоры стали настолько заметной частью продовольственной безопасности Фейтхолла, что их массовый падёж в самом деле грозит голодом. Одно только это сделает эльфа не то чтобы априори виноватым...

Но очень близко к тому.

Поправила:

В таком деле достаточно и подозрения, чтобы выставить дварфа во тьму. Я почти уверен, что эльф сможет отпетлять, но хотя бы мы не вляпаемся в противостояние с ним на его территории и тогда, когда у него все тузы в рукаве.

Или где он там их прячет.

– Послание? – переспросил Грим.

– Точно. Я сказал «послание», – потому что тут нет слова «письмо».

Пришлось развернуть свою мысль.

Передать с торговцами или охотниками сравнительно небольшой предмет было распространённой практикой. Грим рассказывал, что раньше охотники таскали с собой пару особенно удачных инструментов, которые лежат без дела, но выкинуть жалко. Реже – рулон красивой ткани или кусок минерала с интересными свойствами. Этакие пробники для торговли.

Куда чаще это были статуэтки дварфов с кратким описанием их жизни. Такие делали, когда кто-то умирал. И предков иногда отправляли в залог, чтобы получить товар авансом, а расплатиться позже. Как не выкупить предка? Это позволяло иметь достаточный зарок и без составления зарочной скрижали. Но, конечно, это работало только между теми, кто хорошо друг друга знал.

Чаще всего сразу после этого охотники отправлялись в обратный путь с грузом.

Но эти времена давно прошли. Все уже давно знали, что и где можно купить. И достаточно было просто отправить короткобородых волокит, потому что пути обычно были уже достаточно безопасны. А по отношению к волокитам традиции не требовали давать лучшей жратвы, ремонта и подарков в виде обуви или даже оружия.

Теоретически сама возможность такая была. Но всё же тащить здоровенную каменную плиту с рунами никто не станет.

Тогда я и предложил:

– Давайте попросим кожу. Напишем послание стилусом, как список на складах. Кожу можно свернуть в рулон, и весит она совсем немного по сравнению с той же скрижалью зарока, например. Никто не сможет отказать без веских оснований. Это будет невежливо. И наши послания, скорее всего, дойдут до адресата, пусть и далеко не сразу.

Но за скоростью я и не гнался.

Все после некоторого размышления решили, что это пусть и не самая лучшая мысль, но попробовать можно. Грим поговорил со стражей, и вскоре нам принесли требуемое. Стилус, правда, оказался всего один. Видимо, они не совсем поняли, для чего нам это.

Кожа, к моему удивлению, оказалась искусственной, на тканевой основе. Мы тут делаем отличный клей из хитина. Им, только со слегка лучше приспособленным составом, и пропитали грубую ткань. В общем, писать было можно. Буквы можно было разглядеть, если прибавить света. Благо руны дварфов состояли в основном из прямых чёрточек, сходящихся под острыми и тупыми углами.

Стур писать отказался. Он сказал, что его цитадель находится вне Фейтхолла. И в самом деле: если все мы, кроме начинающего седеть Грима, были скорее в широкой палитре рыжих, то Стур был скорее русоволос, хоть и с рыжиной.

Я предложил ему просто написать родным. Он отказался. Мы не стали ничего спрашивать. Это его дело.

В общем, писал под диктовку я. У меня лучше всех получалось выводить руны. А вот слова подбирал для всех Торв.

Письма были нечеловечески конкретные.

Жив, здоров, в Фейтхолле. Вчера взял на складах новые штаны из кожи, со вставками на заднице и коленях, прочные, трижды прошитые и с завязками снизу штанин. Бывал много где.

Но потом добавлялось трогательное.

Вышла ли замуж дочь. Торв спрашивал, справили ли обновку всем детям, перечисляя, кто и у кого одежду полуизносил, а кто, должно быть, из неё вырос.

Грим спрашивал, жива ли ещё его мать, и если да, есть ли кому зажигать свет перед её посмертной фигуркой.

И в конце небрежное:

Есть мнение, что камнежоры болеют из-за эльфийской подкормки. Вдруг она проклята особенно пучинистым проклятьем, так что сразу и не понятно. Есть ли способ это проверить?

Последний лист и стилус забрал себе Браск, справедливо рассудив, что это входит в подарки цитадели охотникам.

Теперь осталось дождаться удобного момента, чтобы передать наши послания. И такой момент наступил очень скоро.

Едва мы закончили, пришёл Хальд Ключник и объявил, что раз уж мы охотники, раз уж Бьёрн перевёл нас вниз и раз уж у нас не было никаких возражений, то теперь мы становимся на вторую ступень снабжения. А значит, нам следует переехать в общие палаты для собираемых хеймаров и быть готовыми выступить по первому требованию.