Текст книги "Я дварф! (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 23

Я тем временем замерял трофейную броню в разных местах.

Я видел усиленные месте похожие на рёбра жёсткости, а кое-где, может быть, только намёк на такие усиления. Всё это было вплетено в общий "узор" брони, было частью внешного стиля и выглядело как украшение. Сзади же броня и вовсе истончалась до одного ногтя.

– Это всё ещё очень ценный доспех, – сказал Орм, выслушав меня, когда я рассказал обо всех этих нюансах. Ведь надо знать слабые места своих врагов. – Я бы не пожалел за него и сотни камнежоров.

Все вспомнили, с чего всё началось, и на секунду замолчали.

– Ха, – хмыкнул Торв, положив руку на сердце, и а потом положив ладонь грудь на стоявшего рядом с ним дварфа. – Я бы всё же предпочёл кирасу потолще.

– Согласен, – кивнул Грим. – Я думаю, им следовало попросту избавиться от лишнего. Я бы оставил только поножь. Одну. Левую, которая выступает из-под щита. И, может быть, ещё наручи. Всё остальное лишнее. Главное – кираса, чтобы защитить тело.

– И шлем, – вставил Стур.

Все почему-то засмеялись.

– Кстати, о щитах, – сказал я. – Пожалуй, нам бы следовало сделать щиты побольше. Наши удобнее в походе, но рассчитаны только на то, чтобы защищать себя. А в бою с другими дварфами следует защищать и соседей. Так наш строй будет устойчивее.

Все обдумали это со всех сторон и решили, что я прав.

– Пятьсот камнежоров, – вдруг рявкнул Торв. – Я бы не пожалел за такие доспехи и пятьсот камнежоров, если бы они у меня были.

– Если бы они у меня были, – хмыкнул Грим, – и я бы знал, что отправляюсь на такое дело, я бы не пожалел и тысячи.

Все обдумали это со всех сторон.

Тысяча камнежоров – это очень много. Допустим, в том же Медном Горне их всего две тысячи. Этого хватает, чтобы поставлять достаточно паутины для ткани и разнообразить стол мясом столу на пять тысяч ртов.

Нет, понятно, что, возможно, есть небольшие хозяйства в родовых галереях. Но я, правда, считал, что у них это что-то вроде наших садов. Что-нибудь вкусненькое. Ну и так, на всякий случай, пара десятков проходов с толстошлемниками. Однако, как мы недавно выяснили во время путешествия с Улем, есть дварфы, у которых в дальних галереях могут пастись целые сотни камнежоров.

– У родов Медноруков или Стожаров их наверняка тысячи, – неосторожно подумал я вслух. Это была логичная мысль.

Все очень заинтересовались этой мыслью и долго обдумывали, что из этого может следовать. А я молчал, сдерживаясь чтобы не ляпнуть что-то еще.

Во-первых, потому что я сам только предполагал, что из этого может следовать для людей. А во-вторых, потому что так и не смог толком сформулировать свою мысль.

Остановились на том, что у Дорна Меднорука или у рода Стожаров наверняка есть тысячи камнежоров, рассованных где-то по малым цитаделям, случайным выработкам и дальним кавернам. Я видел, как сама эта мысль глубоко потрясла моих товарищей по оружию. Без выводов и последствий. Просто сам факт.

Всё же мы были обычными дварфами. Сама идея, что можно вести крупное хозяйство мимо цитадели, казалась... странной. Нелогичной.

Мы, по сути, практически всегда работали, и все плоды нашего труда были в какой-то степени общими. Разве что кроме личных вещей. Для обычного дварфа его богатство было видимым. И встроенным в цитадель: общий зал, общие склады, общие стада, общая защита. Мастерство и вклад в это, общее богатство, было социальным капиталом. Который воплощался и в реальный: Одежда, оружие, личные вещи, отделка личных палат и даже галереи рода. Дварфы, к счастью, не были настолько подлыми чтобы придумать "почетную грамоту", но регулярные подарки за достижения в общественно полезном труде были нормой. Это называлось не так, и происходило весело и не официально, но не было сбора в Великом Чертоге, чтобы дварфу не подарили новую богатую украшенную кружку за то, что он успешно закончил пробивать новый ход, или красивую ткань окрашенную редким покупным красителем на платье дварфийкам, которые собрали лучший урожай толстошлемников. Однако это было помимо того, что каждый мог пойти и вязть столько ткани, сколько ему надо. Или прийти и попросить изготовить ему кружку, если его пострадала. И хотя в тот момент, когда он получал со склада кирку или шлем, этот шлем становился его, и никто не мог его брать без разрешения, все это оставалось внутри крепости и было её частью, как и сам дварф в этой одежде, кирке, и шлеме.

У людей бы так не получилось. Если чем-то пользуются все, то это обязательно испортят.

Тут все было иначе. Есть пастбище. Каждый гонит туда своих камнежоров. Один думает: добавлю ещё двух, мне польза, а вред разделится на всех. Второй думает то же самое. Третий тоже не дурак. В итоге пастбища не хватает, камнежорам не хватает камня, камнежоры дохнут, все стоят вокруг и говорят: кто же мог подумать.

Дварфы так не сделают. Не потому, даже, что мы лучше. Нет. Если оставить дварфа без присмотра рядом с хорошей жилой, он тоже может начать думать киркой, а не головой. И будет копать не боясь прорубить выход во тьму, или рисковать обвалом, не ставя крепи. Просто у нас под землёй слишком быстро выясняется, что “общее” не значит “ничьё”.

Общий водовод – не ничей. Он общий, потому что если его испортить, жаждать будут все.

Общая вентиляция – не ничья. Она общая, потому что если закрыть не тот ход, задохнутся даже те, кто не участвовал в споре.

Общее пастбище камнежоров – не ничьё. Оно общее, потому что один пастух не всегда может держать его, а если что случится, потеряют его сразу все.

И потому нормальный хейм делает не так: “берите сколько хотите, потом разберёмся”. Нормальный хейм сначала вырубает границы в камне. Вот это пастбище восточных родов. Это только для Великого Чертога. Вот тут разводят молодняк. Вот сюда пока нельзя, потому что мох должен восстановиться. Вот столько воды берёт мастерская. Незнаешь что можно, впервые в этой части цитадели? Вот метки. Тебе нужно больше того, что есть на складе? Вон сидит старый ворчун с длинной седой бородой. Если он решит, что тебе действительно нужно больше, он даст тебе табличку со спискам и ты отправишься по мастерским, чтобы они вписали нужное в свои планы.

Самое важное даже не в правилах. Правила можно выбить хоть на золотой таблице, и всё равно найдётся умник, который скажет, что руна “десять” в древнем начертании похожа на “двенадцать”.

Важнее, чтобы все знали: правила для всех.

Мы их меняем, когда меняется вода. Мы их ужесточаем, если мох болеет. Мы спорим, ругаемся, краснеем, стучим кружками по столу, но в конце концов признаём: лучше плохое общее правило, чем хорошая личная жадность.

И ещё нужен тот, кто смотрит.

Не властитель. Не хозяин. Смотрящий. Не всегда даже всеми уважаемый старейшина. Иногда сойдет и девка с табличкой у грибных рядов. Пастух, который знает всех камнежоров по панцирю и сразу видит лишнего. Потому что если никто не смотрит, правило превращается в бессмысленное украшение. Барельеф в тоннеле, по которому никто не ходит.

Наказывать тоже надо правильно. Не сразу отрубать руку за лишний глоток воды. Обычно работает стыд. Потом долг, часто чтобы помочь дварфу избавиться от стыда за промашку. Иногда работа сверх меры. Для тупых запрет. Для умных путь во тьму за стены. Пусть найдет цитадель поменьше, где все на виду.

Каждый знает: если ты вырвешь из общей кладки камень себе под задницу, сидеть тебе, может, станет удобнее. Только потом свод упадёт на всех.

И на тебя тоже.

Вот только я со стороны видел то, что мои товарищи по оружию не могли увидеть находясь внутри ситуации. Этот старый и надежный мир перестал работать. Во тьму выставляют неудобных. Богатые дома могут иметь «невидимое мясо» за пределами общего учёта. Не просто пару садиков в родовой галерее, а полноценную теневую экономику из камнежоров. Не думаю, что это всё. Скорее, это лишь два первых столба ставших вдруг видимыми в свете фонаря, за которыми стоит целая роща грибнины.

Разговоры о камнежорах совершенно не занимали Браска. Он возился с бронзой. А потом встал, погремел кирасой, привлекая к себе внимание и заявил:

– Они все похожие, – сказал он и обвёл рукой груду бронзовых вещей, которые мы сняли с тел.

Их, кстати, нам уже натаскали с десятка полтора мертвецов.

– Как старые столы в Великом Чертоге, – хмыкнул Стур.

Да, он угадал точно.

Нет, на самом деле каждый стол был различен, даже если их делал один мастер. Но стилистика… Стилистика была общей. Где-то мастер увлекался украшением. Или наоборот, конкретный камень столешницы не давался и она получалась не такой ровной. Могли отличаться детали, отделка, материал. Но всё это вместе должно было вписываться в общий план, общую задумку.

И, пожалуй, общая отделка Великих Чертогов была самым близким, что в этом мире знали к серийному производству.

– Полагаю, – осторожно сказал я, – у них есть цитадели, которые занимаются только тем, что изготавливают броню.

– Почему? – Браск первый понял, насколько это грандиозно. – Зачем?

– Чтобы держать вместе лучших мастеров, сделать большие мастерские в которых легче следить за тем, насколько хорошо выходит, – ответил я.

– И после сегодняшнего дня, – хмыкнул Торв, – Им придется все переделать.

Мы расхохотались и выпили пива. Настроение становилось все лучше, и мы уже привыкли, что рядом к Торву постоянно подходят незнакомые дварфы чтобы его пощупать. Они бы зажигали от него свой свет, но его фонарь тоже был разбит. Вот только все эти похлопывания по плечам и груди не прошли незамеченными и для Дорна Меднорука. Видимо кто-то ему рассказал.

Мы вдруг увидели, что к нам направляется Меднорук, а вокруг него целая стая его людей. Меднорук был в ярости. Ещё до того, как он толком подошёл к нам, он начал орать так, будто мы с ним стояли посреди безопасности цитадели, а не сидели рядом с кучей мёртвых свартскардцев за стенами. Так было не принято вообще, не говоря уже о том, что это было очень грубо. Насколько я помню, обычно даже люди вроде не позволяли себе такого поведения.

– Что вы тут делаете? Почему лежите? Почему отдыхаете? Что это за…

Меднорук орал, но споткнулся на полуслове, увидев целую груду доспехов.

Он подошёл ближе, потеряв мысль.

– Мы все ранены, – рявкнул Грим.

Он не привык к такому обращению.

Торв оглянулся и вдруг понял, что оказался впереди всех, кто ещё мог стоять.

А мы смотрим на него.

Мы – это, конечно, в основном Грим и Браск, но даже я начал подниматься.

– Мы все ранены, потому что мы бились! – тоже вдруг заорал Грим.

Возможно, из него наконец-то выплеснулась то ли сдерживаемая ярость, то ли напряжение битвы. Но он буквально провалился в злость. Кричал, брызжа слюной:

– Дрались! Бились! Бились с ними до тех пор, пока могли! И поэтому каждый из нас ранен. Потому что мы не ушли, пока нас не ранили! Нас вынесли из боя! А ты, Дорн Меднорук… почему ты не ранен?

Дорн смутился.

Очень по-дварфийски смутился.

Разом его богатая одежда и доспехи стали какими-то нелепыми. Он потупил глаза, развернулся и молча удалился быстрым шагом. Я хмыкнул ему вслед и посмотрел на Грима одобрительно.

И вдруг понял, что Грим удивлён.

Он и в самом деле удивился тому, почему Дорн Меднорук не ранен.

Грим искренне не понимал, как можно послать дварфов в бой, а самому остаться позади, а не встать в первых рядах.

– Он нам этого не простит, – сказал я.

Никто не понял, что я имею в виду. Сначала.

К счастью, Дорн со свойственной ему предусмотрительностью решил не мстить сразу же. Для начала он велел нам, раз уж мы ранены, вернуться в Фейтхолл. Там нас якобы ждала награда и помощь до тех пор, пока мы не выздоровеем.

Грим, разумеется, согласился.

Я, разумеется, подсказал Торву познакомиться с кем-нибудь из аристов-союзников. А остальным сказал, что нам не стоит идти в Фейтхол. Я пытался сказать, что уже оказались за стенами за то, что оказались неправильными камнями в кладке. А теперь все стало еще хуже, ведь теперь нас узнают. Они не поняли. Они просто не верили, что в Фейтхоле может быть что-то неправильно. Признаюсь, я и сам в это верил с трудом. Высокие потолки, отделанные светлым камнем стены, изящно и без пошлости украшенные, текущие по главным залам и галереям одетые в резной камень ручьи... Это было похоже на рай, а не на место где нам может угрожать опасность за нашу доблесть.

И все же, поскольку Грим и остальные после случая с лодками прислушивались к моему мнению, они просто доверились моему чутью. И как-то так само собой получилось, что мы не вернулись в Фейтхол. Миновали его, поднялись по сложной и запутанной паутине лифтов и подъёмников на Чёрную Скалу, прошли сквозь щель в ней и оказались по ту сторону Чёрной Скалы.

После Фейтхолла я, наверное, ожидал чего-то ещё более величественного. Больше света, больше статуй, больше наглых стен, больше всего. Но Раудмаль-хейм оказался другим. Он не пытался производить впечатление.

И от этого впечатлял сильнее.

Фейтхолл был роскошен, и это была роскошь драгоценного украшения. Раудмаль-хейм был дорог, как дорог хороший инструмент: без лишних самоцветов, без крикливой отделки, без попытки завысить о себе мнение. Просто берёшь в руку и понимаешь – это делали долго, правильно и для дела.

Тоннели здесь были старые. Очень старые. Не кривые, не обрушенные, не запущенные. Просто в них чувствовалось столько поколений работы, что даже камень казался родным. Полы ровные. Водоводы закрыты плитами. Вентиляционные шахты идеальны. Уступы под грузы продуманы. Двери легко открываются системами рычагов, и ими снабжены все без исключений. Освещение. Скамьи.

И много железа.

Не как украшение. Не как редкая диковина, которую показывают гостям, пока те стараются не капнуть слюной в бороду. Железо здесь было частью жизни. Скобы. Рельсы для тяжёлых тележек. Оковки дверей. Инструменты. Решётки. Цепи. Тяжёлые крепления подъёмников. Даже звук был другой: не бронзовый, не певучий, а резкий, жесткий.

Раудмаль-хейм не сиял.

Он работал.

До этого я знал о нем только слушая споры о том, кто был первым – Гриндмунн или Раудмаль. Сейчас я уверен что это был Раудмаль. Меня убедила спокойная его уверенность: мы здесь были до ваших дедов, будем после ваших внуков.

Я поймал себя на странной мысли: побывав в Фейтхолле, этим можно было гордиться. Побывав в Раудмаль-хейм, можно его и полюбить.

В Фейтхолле нас встречали радостными приветственными жестами, смехом и даже, иногда, веселыми криками. Раудмаль-хейм был слишком стар и слишком дварфийски приличен для такой ерунды.

Когда мы вошли в широкие магистральные тоннели цитадели, вдоль стен рядами хеймары с приглушенными фонарями. Над ними, на галереях, молча стояли женщины, старики, короткобороды, мастера в рабочих передниках. Когда первые из нас вошли под свод врат ведущих в Великий Чертог, ударили не гонги тревоги, а тяжёлые железные плиты. Низко. Ровно. Так, что звук не звенел, а проходил через кости.

Как объяснили нам: В память о павших.

К счастью, несмотря на всю торжественность встречи, сначала нас повели не прямо в Великий Чертог. Сначала к воде, к сухим баням, к лекарям, к столам. У дварфов торжество начинается не с речей, а с того, что раненому дают сесть, грязному – смыть кровь, голодному – поесть, а живому – убедиться, что его кружка снова полна.

Только потом, когда у каждого снова горел фонарь, нас вывели в зал железных сводов. А там уже ждали Резчики Памяти.

Они ждали наших слов, чтобы запечатлеть их в камне.

И мы рассказали.

Основательно. Ругаясь с местными аристо, запивая вкусную еду пивом и ловя восхищённые взгляды дварфиек. Иногда нам, в основном Торву, но иногда и нам, приносили подарки. Мы отсыпались. Мне пришло два предложения о свадьбе...

Слишком много всего произошло.

Достаточно сказать, что, пожалуй, эти две недели и для меня, и для Скьеля были лучшими в жизни.

Вспоминая об этом, я всегда вижу одну и ту же картину.

Торв встаёт, возносит свою кружку и кричит, перекрывая весёлый гомон за столами:

– Так поднимем же свои кружки!

И все отвечают радостным воплем.

– И скажем вместе: выпьем!

То есть по-дварфийски – Скьель! И подмигивает мне, радуясь этой своей шутке.

А огромный зал орёт моё имя.

Через две недели Резчики Памяти наконец удовлетворились и отпустили нас. Теперь пришло время посетить центр души этой цивилизации – Семидесятидвухвратную Цитадель, расположенную во владениях... Думаю, я уже начинал понимать местное устройство, и было очевидно, что меньшие цитадели зависимы от центральных хеймов. Так вот, расположенную во владениях Раудмаль-хейма.

Я тогда больше думал о том, кого выбрать в жёны, чем об этом «паломничестве». И не ожидал, что оно сильно изменит мои впервые начавшие обретать не только очертания, но и вкусные подробности планы на жизнь.

Как оказалось, зря.

Глава 24

До Семидесятидвухвратной цитадели мы шли вместе с аристо Раудмаль-хейма.

Я уже мог сказать «вместе» без того, чтобы немного подправить это слово зубилом, потому что иначе оно не вставало в мозг как надо. После Кхар-Дуна между нами появилось далеко не братство, а скорее общий неприятный опыт. Мы видели друг друга в крови, в пыли, в страхе и в усталости. Может, даже с лохматой бородой. Но стали «вместе» мы только после сотен общих пивных кег и еще большего количества песен.

У раудмальцев осталось два сотника. Третий погиб в битве со свартскардцами, и теперь они шли к оракулу спросить, кого выбрать на его место. Главного у них, как такового, не было. Обычно окончательное решение всё же принималось старшим по возрасту. Не потому, что он мог приказать, а потому, что если дварф прожил достаточно долго, значит, в нём есть что-то, что в этом помогает. Удобная система, на самом деле. Снимает многие проблемы вроде тех, что, как я нутром чую, сейчас есть в Фейтхолле.

Заодно все остальные решили воспользоваться случаем и привилегией поспать в храмах. Говорили, что в Семидесятидвухвратной цитадели приходят вещие сны.

Я к снам относился осторожно. В прошлой жизни мои вещие сны обычно означали, что я ел на ночь что-то купленное в неправильном месте. В этой жизни иногда плохое на ночь было почти всё, кроме пива, так что пока выводы делать было трудно.

Дорога шла через владения Раудмаль-хейма. И ещё по дороге я понял неприятную вещь: меня стало трудно удивить.

После Фейтхолла, после его огромных залов из светлого камня, после жилых галерей, которые вроде бы были просто местом, где дварфы спят, а выглядели как дворцы, я стал избалован. Это было мерзкое ощущение. Как если бы тебе каждый день подавали хорошее пиво, и ты вдруг начал морщиться, потому что пена чуть не та.

Дело было даже не только в роскоши. Фейтхолл был безумно богат. Но я уже успел увидеть достаточно цитаделей, чтобы понять: каждая устроена вокруг своей жилы, своей беды и своего упрямства.

В Фейтхолле лифты и подъёмники в основном ходили на канатах, пропитанных хитиновым клеем. Надёжно, удобно, красиво. В Медном Горне многие подъёмники, особенно те, которыми пользовались часто, висели на бронзовых цепях. Потому что в Медном Горне было много меди. Там, где у одного хейма традиция, у другого просто склад рядом.

Я не потерял чувство красоты. Нет. Я всё ещё мог остановиться у развилки и получить почти физическое удовольствие от того, как мастерски сделан угол, как ровно снят лишний камень, как правильно поставлена ниша под фонарь.

Но удивления больше не было.

Осталось любопытство.

Глупое, человеческое, цепляющееся не за величие, а за странности.

Например, дороги Раудмаль-хейма.

Вокруг Фейтхолла и Медного Горна безопасные пути обычно прятались в скале. Или шли высоко по стене, где до тебя не допрыгнет ничего опаснее собственной дурной мысли. А здесь дороги иногда проходили прямо через большие каверны.

Некоторые были обжиты. Не так богато, как Фейтхолл, но заметно: террасы, водоводы, грибные поля, сторожевые ниши, старые стены. Раудмаль-хейм вообще был таким. Не бросающаяся в глаза роскошь, а древняя основательность. Всё сделано не чтобы восхитить, а чтобы работало века после того как тот, кто делал, уже давно станет строкой в росписи стен родовой галереи.

Но одно место меня всё-таки удивило.

Мы шли по широкой дороге, высеченной прямо в стене каверны. Видно было, что её изредка подмывает и осыпает. В нескольких местах край был достроен, подпёрт каменными валунами и даже грубо высеченными на скорую руку столбами. А потом дорога вдруг проходила по насыпи. Даже не особенно крутой. По ней можно было спуститься на дно каверны, находившееся всего метрах в десяти ниже.

То есть дыра в защите. Прямо открытая дыра.

А внизу начинался лес грибнины.

И, судя по россыпи бесконечных огней, будто десять тысяч Млечных Путей сняли с неба, раскрасили в оттенки синего и зелёного и поместили во тьму каверны, лес был очень большой. Наверняка там полно ползунов, прыгунков, сетемётов и ещё десятка тварей, о которых лучше знать только из чужих рассказов.

Сотники аристо остановились у этого места, выкрутили фонари на полную и внимательно всмотрелись в тени стволов грибнины.

Но остальной отряд даже не замедлил шаг.

Вот это действительно удивило.

Неужели в этих старых ходах настолько безопасно? Ну или Раудмаль-хейм был настолько стар, что даже опасность здесь научилась соблюдать традиции.

Семидесятидвухвратная цитадель не отличалась высокими сводами, богатой отделкой или размерами.

Сначала я даже испытал разочарование.

Передо мной был не великий центр души дварфийского мира, а довольно строгая, низкая, хоть и большая цитадель, вросшая в камень множеством ходов так основательно, будто её не строили, а нашли внутри горы готовый лабиринт и просто долго отмывали от лишнего. Ворота, правда, были. Много ворот. Почти все были древними проходами, некоторые давно заложенными, но оставленными как память. Некоторые, кажется, вообще никуда не вели.

Можно не пересчитывать. Тут наверняка действительно семьдесят два входа. Дварфы любят точность. Но иногда точность у нас становится священной, и тогда лучше не спрашивать, почему именно столько.

Здесь не было роскоши Фейтхолла. Не было железной уверенности Раудмаль-хейма. Не было родной тесной деловитости Медного Горна.

Зато здесь было чувство старого. Непривычного.

Не было Великого Чертога. Были несколько больших приёмных залов, из которых можно было пройти в до сих пор сохранившую естественные очертания большую каверну с выровненным и покрытым плитами полом. В её стенах были высечены входы в восемь храмов.

Да, тут не только был отдельный храм для каждого бога, но даже храм восьмого. И его вход был не меньше, чем у остальных.

Храмы не давили величием. Входы высотой в два дварфийских роста, довольно широкие, но не намного больше любого из транзитных тоннелей Медного Горна. Внутри аккуратно выправленный зал со статуей бога. В том же Эйдскеле статуи богов были сделаны намного искуснее. А здесь они были угловатые, во многом условные.

Оракул располагался ниже, среди множества гостевых жилых палат.

Вот такой центр религиозности.

Если это можно назвать религиозностью, то дварфы были религиозны странно. Мы не просили богов о помощи так, как просили бы люди. Мы знали: Владыки уже помогли чем могли. Они дали нам камень, руки, бороды, упрямство, пиво и плохой характер. Дальше сами.

А после смерти, если всё сделано не совсем позорно, мы снова встретимся с ними.

И там, хотелось верить, не будет ни тьмы за стенами, ни дырявых лодок, ни ступеней.

У ворот нас встретили жрецы, Резчики Памяти и ещё несколько молчаливых дварфов, все с такими лицами, будто они точно знают, кто из нас зачем пришёл, и это их ужасно разочаровывает.

Сотники начали договариваться, когда их пропустят к оракулу, и заодно делали пожертвования на храм. Мы приволокли с собой немного железа и ткани.

Ну, как мы.

У аристо были «попутчики». Хотя их надо было бы назвать носильщиками. У каждого по одному. Нам тоже дали. Они были одеты в совсем лёгкую броню, зато несли наши щиты и пиво на двоих. Это, на самом деле, сильно облегчало жизнь.

Пока сотники говорили со жрецами, остальные начали спорить, в каком храме лучше спать.

Торв, разумеется, хотел к Кхар-Гхриму. Стур к Драгнуру. Браск сначала сказал, что ему всё равно, но потом вспомнил устройство замка на одной из внутренних дверей Фейтхолла и внезапно решил, что Видра, богиня знаний, тоже достойна уважения. Орм долго выбирал между Элгурдом и Бурдаром, потому что один отвечал за стада, а второй за ремесло, а пивоварение, как он объяснил, стоит на обеих ногах сразу.

Память Скьеля никак не подсказала, как Элгурд, бог стад, пастбищ и вообще всякой живности, может быть связан с пивоварением. Но я удавил своё любопытство, отхлебнув пива.

Отличный вкус.

Приятное послевкусие.

Я не хочу знать подробностей изготовления этого напитка.

Грим помолчал. А потом развернулся и двинулся в один из храмов. Многие сделали так же. Некоторое время постоять молча в храме выбранного бога, потом перезажечь свой свет от треножника и отправляться в гостевые палаты. Мыться, есть и спать.

Кроме нас тут было полно народу, поэтому толкучка почти как в час пик в людском городе. Было видно, что для большинства дварфов это сложно психологически. Поэтому ходили все довольно медленно и осторожно. Не так, как за стенами во тьме, но всё же.

Помогали «регулировщики» и расчерченные линиями полы, обозначающие, как лучше идти. То есть тут были правила движения.

Я двинулся с потоком. Потерял Торва, после того как не захотел идти с ним к богу войны и полчаса вспоминать битву. Заглянул из любопытства вместе с Браском к Видре. Но остался совершенно разочарован её грубой статуей: даже руки были высечены почти условно, вытянутыми вдоль тела. И никаких стилусов. Да и народу как в маршрутке. то есть в основном какие-то тетки.

Не стал искать места и двинулся дальше.

Заметил пустое пространство, шагнул туда, чтобы немного отдохнуть от толпы, и обнаружил пустой храм.

У меня опять зачесался старый шрам на голове. Я заглянул внутрь, уже зная, что увижу. Никакого треножника внутри не было. Однако в тусклом свете синих кристаллов, которые мы часто использовали для освещения, угадывались очертания статуи. Она стояла посередине дальней стены и, без всяких сомнений, была развёрнута лицом ко входу.

Внутри шевельнулось любопытство. Неужели у этой статуи есть лицо?

Меня будто в спину толкнули.

Я вошёл в полумрак, выкрутил фонарь на максимум и подошёл к статуе.

Мда.

Как и следовало ожидать, лицо Труса было максимально ужасным.

Ну, человек бы ничего особенного не увидел. Статуя напоминала сидящего Будду. Довольно тепло и по-доброму улыбающегося. Лицо было вырезано не без тщательности, даже заметно лучше, чем у той же Видры, например.

Но дело было именно в том, что он был похож на Будду.

А именно: без бороды и лысый.

Я аж передёрнулся. Будто по спине камнегрызы поползли. Это такие дождевые черви с пастью-тёркой, толщиной в руку и длиной метра в три. Ну, это самые большие, обычно они меньше. Да и не такие страшные, как в первый момент может показаться. Толщиной-то они всего лишь в человеческую руку. И не кусаются почти. И слепые.

В общем, не опасные.

Вот интересно. Прыгунки, ползуны, камнегрызы – они ведь слепые. И вот против таких надо таиться. Отсюда наш тихий и неторопливый шаг за стенами. Но свет они не видят, это наше преимущество.

А вот разведчики Старого Врага, нетопыри или Проглот – глазастые. Услышать могут, но не сильно издалека, если ты только грибнину не валишь. А вот свет видят издалека, потому выходы из цитаделей и таятся. Но это же прямо принципиально разные существа.

Вон, кстати, та рыба, что Грима чуть не сожрала. Она же с галазами, и очевидно наши фонари с глубины увидела? А зачем ей глаза в подземном озере? На Земле, насколько я знаю, ящерицы всякие в пещерах довольно быстро слепыми становятся.

Размышляя так, я приблизился к статуе Труса.

И вдруг мой шрам на голове взорвался острым зудом.

Буквально взорвался. Я аж взвыл, сорвал шлем и схватился за голову, начав бешено её тереть. Шлем перевернулся в полёте, и мой свет погас ещё до того, как шлем упал.

Статую бога передо мной поглотила тьма, оставив только обозначенный синими контурами силуэт.

И я готов был за бороду себя дёрнуть: в тёмном круге лица виднелась подсвеченная серебристым светом улыбка.

Но мне было не до того, чтобы присматриваться.

У меня было ощущение, будто Проглот воткнул щупальце мне в голову и через старый шрам проталкивает внутрь. Больно, по сути, не было. Но очень неприятно. Прямо вот очень сильно неприятно.

В какой-то момент я вдруг понял, что упал на бок и тихо поскуливаю, схватившись за голову.

А потом резко полегчало.

Я почувствовал себя таким уставшим, что устроился поудобнее, подложив под голову руки, несмотря на каменный пол, и уснул.

Говорят, если ты понял, что находишься во сне, то можешь на него влиять. И советы всякие есть: во сне не работают механизмы. Мозг интуитивно не понимает, как можно зажечь свет переключателем на стене. Если выключатели не работают, ты во сне. И можешь хоть летать.

Я точно знал, что оказался во сне.

Потому что на меня смотрел лысый безбородый дварф глубоко чёрного цвета, будто сделанный из нефти. И тепло, по-доброму улыбался.

Я слегка подпрыгнул, попытавшись улететь.

Он озадаченно склонил голову набок.

– Ты что делаешь?

Я ущипнул себя.

Было больно.

– Странно, – поделился я. – Я же во сне. А всё как по-настоящему.

– А... – он махнул рукой. – Это потому, что ты в моём сне. Хочешь знать, почему ты здесь?

– Да не особо, – ответил я.

Вопреки своим словам, я с любопытством оглянулся. Вокруг было столько всего удивительного... Но я забывал, что именно увидел, едва переводил взгляд на другое. Бессмысленно потакать любопытству, если узнать ничего не можешь.

Я снова посмотрел на чёрного дварфа.

Тот сидел за уютным столиком, на котором стоял бочонок и две кружки. Он сделал руками знак вроде «мы не ищем боя», как делали торговцы в тоннелях при встрече, и тут же приглашающий жест.

Я подошёл ближе и сел.

Он налил мне пива. Я попробовал.

Пиво было странное. Вкусное, но... как будто энергетик со вкусом винограда. С виноградным соком не перепутать, но похоже.

– Человеческое, с поверхности, – сказал он и отпил из своей кружки.

Самое странное во всём происходящем было то, что я воспринимал все эти странности без внутреннего сопротивления. Как будто так и должно быть. И даже не был шокирован его лысой во всех местах головой. Что для меня, как дварфа, должно было быть очень впечатляюще.

Кстати, лицо у него было знакомое.

Вдруг до меня дошло.

– Ты ведь... – я едва не ляпнул «Трус», но вовремя сдержался и после секундной паузы выкрутился: – Восьмой.

– А ты Вячеслав. Будем знакомы, – он протянул мне руку в дварфийском жесте уважительного приветсвия.