Текст книги "Я дварф! (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Мы несли с собой продовольствия на два дня и пива на три. В Эйдскеле мы должны были либо оставить еды для следующих путников и сделать подношения богам. И, обязательно, сходить в туалет. Да, с навозом тут тоже очень строго. Обязательно было только последнее. Потому что это вежливо. Заплатить, то есть почтить богов, можно было и просто работой.

Эйдскель тихонько расширялся. Как только нас впустили, и мы сходили в баню, и слегка отдохнули бы в Великом Зале перед ликами здоровенных каменных статуй, нас бы отправили долбить новые полости.

Вокруг Эйдскеля мало того что было полно прожилок гранита, так ещё и не было полостей, в которых можно было бы устроить гродсал или хотя бы свеппсал, и приходилось каждый метр породы вынимать вручную.

К счастью, Уль объяснил, что мы идём по очень важному делу, и для нас сделали небольшое исключение. Кто бы сомневался. Поэтому мы планировали немного отдохнуть, отоспаться в безопасности и двинуться дальше. Ну как мы. Уль.

Несмотря на то, что по-дварфийски это было неприемлемо, за столами в огромном пустом зале мы расселись на две компании. С одной стороны мы, то есть охотники, орущие во всё горло. В этот раз Торв для разнообразия решил не петь грустные песни. А я боялся, что он затянет свою любимую «Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим», или, учитывая его чувство юмора, «Вспоминайте меня, вспоминайте», как раз про таких, как мы, кто покидает крепость навсегда. Но нет, он опил пару кружек и заорал: «Давно не пили крови наши боевые топоры». Несмотря на кровожадное название и традиционно очень зверское исполнение, плюс явно отдающие седой древностью первые строки, эта песня была скорее просто для веселья, и мы в гравировальной часто пели её за работой.

Уль, волокиты и двое «попутчиков» довольно быстро как-то от нас отстранились. Потом Уль рявкнул:

– Спать! Завтра выходим со вторым гонгом!

И грозно посмотрел на нас. Мы посмотрели на Грима. Он спокойно отхлебнул ещё пива. И Уль... развернулся и ушёл. Охотники остались.

– Надо ценить каждую возможность поесть и выпить, – улыбнулся своему пиву Грим.

И Торв затянул следующий куплет из «Давно не пили крови наши боевые топоры».

Хорошо посидели.

Мы, похоже, иначе перевариваем алкоголь, потому что от обычного пива у нас прилив бодрости и хорошего настроения. Очень редко удаётся дварфу напиться допьяна. Скорее, он просто наедается и засыпает, потому что устал.

Мы посидели прямо хорошо. Устали все. Но я пил не по-дварфийски сдержанно, поэтому, когда последним затих Торв, я встал, взял с каменного резного столба-светильника лампу и пошёл смотреть достопримечательности.

Глава 8

Двое короткобородых вошли из боковой двери, через которую носили еду, взяли под мышки ближайшего охотника и потащили к выходу. Вообще, норма. У нас постоянно так уносили наработавшихся. И дело не в пиве. Ну, не только. Если уж кого и подозревать в том, что их боженька создал, так это бородачей. Им щедро отсыпали эндорфинов для работы, поэтому они без всяких шуток могли работать до упаду, пока не вырубались прямо на рабочем месте, если работа сидячая. Люди, видимо, сильнее на любознательность заточены. Соцсети для дварфов были бы не просто потоком картинок, а чем-то больше похожим на игры. Или верстаки. Кхар-Гхрим их знает.

Ладно, может, я просто пытаюсь сохранить в себе что-то человеческое. Потому что мне не было так уж прям интересно, что у них на «Глубокой половине».

Я миновал арки, охраняемые здоровенными статуями основателей. Ничего необычного. Лица одинаковые, с несколькими характерными чертами, как в плохом, или, наоборот, очень хорошем аниме.

С безликими носами и глазами под пушистыми бровями резко контрастировали детализированные бороды. Инкрустированные серебряными и золотыми кольцами с самоцветами, бороды подбирались по цвету. Наверняка привозной чёрный камень с «проседью», белыми жилками. Пепельно-седая борода. Искусно вырезанные плетения.

Высотой они были в два моих роста, плюс постамент. Ещё и в руках отлитые из бронзы реплики оружия. С детства Скьель этих штук боялся. И я прошёл мимо них осторожно, как будто боялся разбудить. Успел шмыгнуть за постамент до того, как «носильщики» вернулись, чтобы уволочь в ближайшую общую спальню глухо, сквозь сон, ворчащего Торва. Он здоровый, бедолагам пришлось помучиться.

«Глубокий зал», та часть Великого Зала, которая считалась не то чтобы священной, а просто оставалась больше для своих, запретной не была. Обычно туда гостей ведут, только если попросят. Ну или сами захотят что показать. Применительно к дварфам-охотникам, за которыми нет другой цитадели, примерно никогда. Нет, я мог бы попросить, чтобы мне провели экскурсию, но... не смог преодолеть мучительный стыд. Интересно, это врождённое или всё-таки культурное табу?

«Глубокий зал» меня слегка разочаровал. Эйдскель был явно моложе Медного Горна, да и, учитывая его специфику, дварфов тут было поменьше. Вот у нас на этой половине Великого Зала был настоящий музей. Без шуток, не стыдно показать. С отделкой тут тоже было приемлемо, хотя видно, металла они пожалели. Зато привозной... Назовём это мрамором, но на самом деле это такой тёплый камень, слегка жёлтый, как старая кость... Ладно, не будем про камни, а то это надолго. В общем, скромненько, но со вкусом. Проблема не в этом.

У нас, в Медном Горне, вдоль стен, посередине, друг на друге и на стенах висели вещи, которыми следовало гордиться. А те, что не поместились, размещались в длинных галереях. Какие именно вещи... ну, тут понимать надо.

Вот, например, как отец Скьеля получил звание мастера. Вернее, в нём признали дварфа, «замеченного» Бурдаром, богом всякого мастерства. В общем, он пришёл, сказал, что гравёр. Ему нашли место в общей мастерской по меди, только вот у верстака не было скамьи. Ну, он нашёл камень и сделал себе скамеечку. Стоя. Увлёкся. Все посмотрели и поняли, что это очень хорошо. Принесли ему попроще табуретку, а ту скамью на стену в Великом Зале повесили.

Конечно, у людей и страннее бывает. Вон на «Квадрат Малевича» люди ходят смотреть. Но на самом деле я там был, видел эту изящную резьбу, в которой отец стоял в дверях той крепости, что покинул, а у его ног лежали изрубленные воины с символами Свартскарда. Любит он этот мотив. И потом ещё сцены бегства. Как он потерял сапог. Как Скьель потерял мать. В общем, разные.

Так вот, смотреть было одно удовольствие. Ну реально, есть у дварфов чувство прекрасного.

Поэтому я ожидал тут похожего. Вот только Эйдскель оказался на это бедненьким. Так, десятка полтора «экспонатов» вдоль стен. Правда, вон тёмные провалы галерей, но сомнительно, чтобы было что-то интересное в них. Лучшее обычно тащат сюда, на самое видное место.

Правда, в отличие от нашего Великого Зала, тут у дальней стены, освещаемые роскошными бронзовыми треножниками – наверное, на полведра каждый, совсем горючего желе не жалеют, – виднелись статуи богов.

Статуи у дальней стены были маленькими. Слишком маленькими. У нас тут, знаете ли, над головой не небо, есть некоторые приличия для потолков. Высота зала, скорее всего, была под десять метров. В несколько дварфийских ростов. А статуи богов чуть больше дварфа, даже меньше статуй основателей у входных арок.

А ещё эти статуи были не ожидаемой тонкой работой для тонких ценителей. То есть дварфов. Точнее, кубических ценителей. Ладно. Нет, эти статуи, все, кроме одной, были условностью. В принципе, боги дварфов часто изображались скорее условно. Поскольку, как говорят, они часто меняли внешность. Важны были их атрибуты.

Слева, с самого края, стоял Элгурд. В ногах собака, в руках пастуший посох. Собака была из тех, которых держали во многих цитаделях: массивная, с угрюмой мордой и короткими лапами. Похожа на самих дварфов. Или на питбуля, скрещённого с мастифом. Собака была единственным, что в этой статуе было детальным. Посох скульптор, видимо, никогда не видел, поэтому загогулину просто вытесали из цельного куска красного камня, и он больше напоминал леденец. Лицо Элгурда ограничивалось десятком штрихов: едва обозначена борода, полочка носа, углубления глаз.

По другую сторону от него стоял Бурдар, бог ремесла. Всех ремёсел. Его сделали из светлого камня, почти золотистого, с мягкими искрами внутри, как будто в породе золото. Возможно, так и есть. Надо было его хоть как-то уважить, а то бедняга вообще напоминал прямоугольный столб с грубыми насечками, складывающимися в фигуру. Зато на его постаменте было столько тонкой резьбы, что я даже лампу поднял выше. Там шли узоры, инструменты, переплетения, какие-то крохотные сцены работы в мастерских и механизмы.

Дальше высился Кхар-Гхрим. Про него всё было понятно сразу, даже если бы ты до этого никогда не слышал этого имени в песнях. Бог войны, строя, боевой ярости и того самого тонкого нервного ожидания, когда шаг, и сам знаешь, что надо держать шире, а щит выше, но не получается. И вот сейчас старший на тренировке больно ударит палкой сзади по спине. Кхар-Гхрим почти целиком состоял из массивных боевых сапогов, щита и шлема.

Парадокс того, как дварфы ваяли своих богов, возможно, мог бы стать предметом горячего спора этнографов и отличной темой для пары диссертаций, но я был дварфом и знал, почему так. Потому что дварфы очень серьёзно относились к роду. Поэтому просто не могли выставить во тьму часть из своих богов. Но надо было как-то показать, кто тут главный. А Эйдскель был посвящён только одному из богов. Вернее, одной. Единственной женщине среди божеств. Она стояла в центре. И её статуя была сделана хорошо. Собственно, это был шедевр.

Видра. Богиня знания.

Её статуя была главной не по высоте. Хотя, может, и по высоте тоже, просто в глаза не бросалось. Всё в зале как бы было вокруг неё. Даже Кхар-Гхрим сбоку стоял так, будто только что отошёл в сторону, чтобы уступить ей место.

Одежда – бронза и слюда. Серебро и золото на украшения. Её руки и лицо высекли из очень светлого камня, почти белого, но с тёплым розовым отливом, делающим её руки и тело живыми. Лицо у неё было не юное и не старое. Но с хорошо знакомым и людям, и дварфам выражением. Ну, вот когда ты что-то сделал, и мама смотрит на тебя... Вот так. Или бабушка. Или жена. И ты чувствуешь себя дурак дураком. В принципе, очень удачное впечатление от богини мудрости и знания.

В одной руке она держала раскрытую книгу, огромную, как щит. В другой – стилус. Парадоксально обычный, со скромной резьбой по бронзовой рукояти и тусклым свинцовым навершием.

И, что самое неприятное, глаза у неё были вставлены не из обычного камня. Там были два куска тёмного, почти чёрного хрусталя, в глубине которых дрожал слабый тёплый отблеск пламени треножников. Из-за этого казалось, что она и правда смотрит. Прямо, мать её, в душу.

– Что привело тебя сюда в столь поздний час, охотник? – проскрипел сзади голос.

Не знаю, бывают ли у дварфов инфаркты, но, кажется, я сейчас был на волосок от него. Сердце ухнуло куда-то вниз, и я секунду не мог вдохнуть. Всё это одновременно с тем, что я умудрился слегка подпрыгнуть и развернуться. Это был испуг дварфа: я едва себе по лбу лампой не стукнул, с такой скоростью схватился за пояс, чтобы нащупать оружие. Даже кружки нет!

Передо мной стоял местный старейшина. Седая борода, одной руки нет, в другой несёт изящную штуковину с жар-желе. Умудрился же подкрасться. И лампой не пользуется, видимо, всё тут знает.

Слегка придя в себя от неожиданности, я наконец выдавил что-то про то, что не дождался, у кого спросить, и решил выразить почтение Видре... Но быстро замолк. Однорукий старик не особо слушал. Он не торопясь начал пополнять запас жар-желе в треножниках, ловко орудуя специальной ложкой на длинной витой ручке. Для этого ему приходилось удерживать контейнер культёй.

Мне и в голову не пришло помочь. В нашем мире, если ты плохо справляешься и тебе нужна помощь в простых делах, это хуже, чем опасно. Это стыдно. Странно, что однорукий не вышел «поохотиться» за стены. Впрочем, я только сейчас заметил, что его борода расплетена, чтобы не было понятно, из какого он рода, крепости и местности. Жрец.

– Я знаю, что ты хочешь спросить, – вдруг сказал жрец.

Мммм... Пророчество? Так, стоп. Я слишком много выпил. Он у меня спрашивает вопрос. Какой вопрос? Я открыл рот, но на ум так ничего не пришло и я с лицом сосредоточенного хомяка, которое подсмотрел у профессиональных политиков, затянул.

– Нууу, эээээ...

В общем, даже это было лишнее. Старик просто, как обычный человеческий старик, хотел поболтать. Но он был служителем богини, поэтому и говорил заумно. И, как это часто бывает, когда люди хотят казаться умными, они часто кажутся глупыми.

Мне оставалось лишь терпеливо кивать и слушать то, что он говорит. А он повёл меня к ближайшему экспонату.

Надо сказать, что довольно часто на вот таких, особенно почётных местах у дальней стены, стояли произведения, которые... ну, в общем, дварфийские. Я объясню.

Вот, например, в Медном Горне у дальней стены стоят три скульптуры. На одной – собака поверх Бледного. У нас они там давно шастают. Но это было на заре становления цитадели. В ней было, похоже, несколько десятков дварфов. Бледный нашёл незастроенный проход и проник внутрь. Сумел обойти защиту и добраться до детинца. В котором его встретили псы.

Бледный убил трёх псов и сумел вскрыть временную дверь. И уже внутри его встретила самая старая сука по имени Молд. Молд была уже больной, слепой, и её планировали вскоре съесть. Тянули только потому, что с детьми оставить было некого, а первое время все цитадели разрастаются так, будто их безумные камнеточцы копают. А Молд с детьми сидела не хуже няньки.

В общем, эта старая псина умудрилась вцепиться Бледному в уязвимое место под шеей, и хотя он её практически на куски порвал, всё же прогрызла что-то важное. Так что он вскоре тоже издох, не сумев толком даже никого ранить из малышни.

С тех пор в Медном Горне детей принято брать на работы вне родовых пещер с собой, а в Великом Зале появилась не очень изящная статуя, где похожий на кусок пластилина Бледный распластался под ужасно выполненной кургузой собакой. Собака стоит на нём, гордо выпрямившись, и, внезапно, улыбается всей зубастой пастью. И сухие строки рун повествуют:

«Собака по имени Молд задавила разведчика Старого Врага, найдя его внутри цитадели. 29 год от основания».

А ещё рядом, на небольшой подставке из полированного лазурита, лежит большое кольцо для бороды, которое вплетают в центральную косу и которое подсказывает, из какой дварф цитадели. Красной шпинели, принятой в Медном Горне, там в отделке почти нет. Зато есть искусная гравировка, на которой дварф, скрючившись, лежит под огромным камнем.

Это связано с тем, что некий торговец Олв смог преодолеть сложный и опасный путь и со своими людьми пришёл, гружённый важными товарами, планируя выгодно выменять их в Медном Горне на, собственно, медь. Но Медный Горн преследовали неудачи, и меди они добыли недостаточно. Однако Олв попал под ловушку на входе, и его караван погиб. А его товары, впрочем, буквально спасли Медный Горн.

И вот только сейчас, несмотря на всё опьянение, я вдруг задумался, почему это кольцо лежит там.

Может, это был не совсем несчастный случай.

– Уходя, владыки нашего народа завещали нам только одно. Отвернуться от себя Труса, ибо он сеет зависть и вражду. И мы выполнили их наказ. Отвернули его прочь.

Я бросил взгляд в дальний левый угол. Трус стоял там. Вернее, его статуя. Она была меньше даже обычного дварфа и привычного вида угадывалась только по сгорбленной спине. Будто в угол поставили. Но я знал: лица в углу нет. Именно так изображался последний, восьмой бог. За какие-то свои грехи наказанный вот так. За какие? Ну, дварфы забыли. Если бы это им сказали забыть имя Герострата, я вас уверяю, никто бы этого имени не знал.

– Вот только вражда и зависть остались среди нас. Когда-то давно, найдя этот проход в костях гор, многие рода двинулись сквозь него и нашли благословенный Фейтхол, обильный и...

Бухтел впереди старик. Мы медленно приближались к здоровенной пивной бочке. Ну, как здоровенной. Примерно с дварфа, чтобы одному можно было сравнительно легко катить. Красиво украшенной. Медь здесь, конечно, экономили, поэтому она была сделана из жёстких слоёв грибнины, стянутых полосами медных обручей. А потом изготовитель её внезапно спятил и покрыл рельефной резьбой. Возможно, хотел просто слегка сделать более праздничной. Бочки часто на стол ставят. Но увлёкся. Очень понимаю.

Старик остановился перед бочкой.

– Договорились они раз в год приходить сюда, в Эйдскель. Чтобы проходили посвящение их женщины и чтобы пировать вместе, помня о том, что мы один народ. Но двадцать лет назад, не иначе Трус отравил им души, и одни подняли оружие на других, и пролилась кровь.

– Кто на кого поднял оружие? – опешил я.

Не, Медный Горн тоже тот ещё посёлок городского типа в средней полосе. Всякое бывало. Но чтобы вот так!

А как именно, было изображено на бочке. Резьба изображала дварфов, которые дрались в Великом Зале. Судя по столам. Причём одни были с кинжалами и многих уже проткнули, а другие отбивались кружками и лавками.

– Ты же из Фейтхола? – вдруг нахмурился старейшина.

– Я из Медного Горна, – осторожно уточнил я.

– Ну, лагвёрд у тебя же из Фейтхола? – старейшина дождался моего утвердительного жеста, полного уважения, и вернулся к своему солидному тону. – Вероломные свартскардцы пронесли оружие и напали на мирных фейтхольцев. Но те схватили то, что было под рукой, и дали отпор. И сражались столь доблестно, что убили короля Свартскарда, который и замыслил эту подлость.

Говоря это, он медленно шёл вдоль праздничной бочки, я шёл за ним, оценивая красоту исполнения резни. Схематичненько, живости не хватает. Тут мы дошли до большой фигуры, выполненной из серебра. Она изображала дварфа, лежащего на столе. Явно мёртвого, судя по растрёпанной бороде, но отчего именно он умер, было непонятно. Зато в одежде впервые появились мотивы Свартскарда. Я глянул на остальные фигуры. Нет, те были безлики, и кто с кем сражался, из этого барельефа понять было невозможно.

– Скажите, почтеннейший, – сказал я. – А если бы я был из Свартскарда... вы бы рассказали эту же историю?

Старейшина удивлённо поднял густые брови. Потом нахмурился. Потом посмотрел на меня внимательно.

– Скажи, а ты не думал стать жрецом? Подумай. А пока иди и найди себе гостевую кровать.

Глава 9

Дварфы тоже люди. Нет, вне всяких сомнений, фенотипически они явно отличаются. Похоже, судя по могучим рукам и грудным мышцам, которым позавидует любой культурист, сидящий на химии, они быстрее набирают мышечную массу. Мы. И у нас, без шуток, шире кости. Я практически уверен: один палец дварфа шириной минимум как два человеческих. Я про те, что на руках.

Может, даже шире. Сравнить надо.

Чуть другое строение лица. Впрочем, людей с таким лицом найти можно, просто у дварфов эти характерные признаки у всех поголовно: борода от самых скул, здоровенный нос и густые брови, придающие хмурый взгляд. А, ещё у них зубы явно крупнее. Зато ровные и аккуратные. Вон у англичан многих не меньше, но при этом такие англичане на лошадь похожи, а мы пропорциональные.

Единственно, ноги реально коротковаты. По отношению к могучему телу это прямо в глаза бросается. У людей минимум на треть длиннее.

Ну, ещё очевидные и яркие когнитивные отличия. Да, работоголики поголовно почти все. Вплоть до того, что часто засыпают от усталости прямо на рабочем месте, и это настолько норма, что смены отбивают гонгами, а дварфов приходится прямо отрывать от работы. Эндорфинов им там щедро отсыпают или ещё что, уж не знаю.

Ещё мы, кажись, аутисты.

Два часа, пока мы пробирались безопасными путями к выходу из Эйдскеля, я взахлёб рассказывал об особенностях резьбы по камню. Торв – о тонкостях получения хорошей ткани из паутины камнежоров, ну и все остальные охотники каждый о своём. Не то чтобы мы друг друга перебивали, просто часто говорили одновременно, не замечая, что говорит кто-то ещё.

Я это понял, когда меня из потока сознания выбила не очевидная для Скьеля мысль, что Подземье по большей части состоит из относительно «лёгкого» камня. Что-то вроде песчаника, только сформированного иначе. С вкраплениями минералов и естественным образом разделённого на огромные области-кластеры твёрдыми породами вроде гранита. Скьель это всегда самоочевидно знал. Я же озадачился, потому что мой мир совершенно точно был устроен иначе. Относительно лёгкий для выработки камень – это всегда осадочные породы, а чем ниже, тем твёрже. В Подземье логика была другая. Будто кто-то налил в огромный резервуар разогретые до одной консистенции, но разные материалы, наполнил его маленькими пузырьками и большущими пустотами и дал застыть в причудливом танце переплетающихся нитей и корней.

И как только я замолк, я понял, что мы все фанатично сфокусированы на своём деле. Нельзя сказать, что мы прямо совсем не слушали. Увлечённый человек, тьфу ты, дварф, увлечённо рассказывает о своём деле. Просто своя личная тема увлекала так, как ничто другое.

Ну, это было хорошее проявление. Плохое было в том, что мы все как один с трудом поддерживали диалог вне интересующей нас темы, практически не участвовали в социальной жизни. Скьелю было глубоко плевать, как зовут дварфа за соседним верстаком. И никому из них не пришло в голову представиться, пока через пару лет он не присмотрел одну из родственниц Скьеля для женитьбы. Та принесла Скьелю еду и понравилась ему. И он решил спросить, свободна и она. Пришлось начать ужасно неуклюжий диалог. Буквально: они работали вместе годами, но не было повода познакомиться. С другой стороны, тут борода как паспорт и соцсети вместе взятые. Всё на виду.

Но вот более тонкие детали, вроде устройства самой крепости, того, какими делами занимаются старейшины, и прочего, что буквально не дёргало Скьеля за бороду, он и не знал.

Ах да. Конечно. Намёки. Мы отлично понимали, со всей глубиной и эмоциональностью, то, что было написано. Поэтому даже статуи обычно подписывали. Записывали истории и вообще всё, что можно было записать. Не понимали намёков. С трудом понимали сарказм. Поэтому у нас был широкий спектр жестов, аналогичных человеческим "кавыкам", потому как выражение лица мы, похоже, толком не считываем. Может борода мешает. Зато легко мы легко обижаемся. И очень упрямы, до глупости. Да, надо признать, мы были чем-то вроде Шелдона из сериала «Большой взрыв». Только если Шелдон был смешным ботаником с фокусом на физике, мы были вспыльчивыми, обидчивыми, не всегда эмоционально уравновешенными, не понимающими социальный контекст работягами, запертыми под землёй в ограниченном пространстве.

К счастью, за века у нас выработалась система, чтобы мы не поубивали друг друга совсем уж. Стыд, либо привитый, либо врождённый на базовом уровне, заставлял всегда молчать, раскрываясь только в абсолютно безопасной обстановке. Долго краснеть, бледнеть и отвечать односложно и осторожно на любой вопрос от малознакомого дварфа. С другой стороны, проявлять эмоции следовало ярко и однозначно. И мы карикатурно сдвигали брови не то что к переносице, к самому носу, желая показать, что слушаем внимательно и серьёзно, запрокидывали голову и хохотали так, что можно было пересчитать зубы, в ситуациях когда людям хватило бы улыбки.

В принципе, похоже на многих человеческих детей. Да и на многих взрослых, разве что у людей борода ни о чем просто.

Пожалуй, я мог бы подметить что-то ещё, но слишком мало побыл внутри нормального дварфийского общества, чтобы заметить различия. А изнутри воспоминаний Скьеля всё было... ну, нормально.

Одно я могу сказать точно: сейчас я, именно как Скьель, был счастлив. Счастлив как никогда. Побаливали натруженные после подъёма по лестнице ноги, жглась лечебной мазью натёртая кольчугой ключица, а самое главное, остро хотелось как следует поработать. Взять какой-нибудь красивый кусок лазурита или жадеита и накидать хотя бы контур того, как мы с бородачами идём вверх по тайной спиральной лестнице, ведущей в Эйдскель. Ладно, не остро. Такое тянущее чувство, какое бывает, когда иногда хочется сладкого. Только сильнее и твёрже, осознаннее. Если сравнить, первое как будто рыболовная леска, второе как будто стальной трос.

Впрочем, это было легко перетерпеть. Мы, дварфы, умеем ценить красоту. И легко на неё отвлекаемся, как курильщик забывает курить, когда занят чем-то весёлым.

Как только нас выпустили из Эйдскеля, мы увидели Кхар-Дун. И это заставило нас всех отвлечься и застыть.

Когда-то здесь проходила внутренняя гранитная перемычка, одна из тех естественных «стен», что разделяли Подземье на области, будто каменные перегородки в теле мира. Дварфы называли их «костями мира».

В этом месте кость у мира сломалась.

Из стены вывалился чудовищный пласт гранита, не рухнув целиком, а оторвавшись и застыв наискось. Один его край остался намертво вросшим в перемычку, другой лёг на противоположный выступ из звёзднопрахового камня. Так и получился Кхар-Дун: длинный, в несколько сотен шагов шириной каменный клин, перекинутый через чёрный провал между двумя массивами.

Снизу его подпирали обломки, застывшие в хаотической груде. Сверху он казался почти ровным, но только издали. Вблизи это был опасный горный склон: трещины шириной в ладонь, острые гранитные гребни, пятна какой-то стекловидной пыли, где нога уходила по щиколотку. Камень под подошвами был не привычно приятно коричнево-серым, а светло-синим, с белыми прожилками минералов, в которых тусклыми искрами отражались нашлемные фонари. Будто вечернее небо.

Кхар-Дун – очень дварфийское словечко. В первом приближении у дварфов почти нет суффиксов. Как говорят сами дварфы, боги сначала придумали язык рун, а потом уже сами дварфы придумали к ним звуки. Но мы остроумно находим способ это обойти. Так, если бы что-то маленькое и не впечатляющее в русском назвали бы «жёрдочка», в дварфийском обозвали бы чем-то вроде «Смешной крепью» или «Детским копьём». Образность.

Кхар-Дун – дословно Гнев Скалы. Но, учитывая, что Кхар уже прижился в эпитете бога войны, это давало нужный оттенок опасности и... божественности?

По бокам Кхар-Дуна уходили вниз провалы. Не бездонные – мы такие слова не любим, слишком много неопределённости. Однозначно смертельные в случае падения.

Уль повёл нас вперёд. Нас предупредили перед выходом, что могут попасться нетопыри, и поэтому несколько волокит, а также я с Торвом, изредка светили фонарями вверх, высматривая опасность. Для этого мы добавили жар-желе и приоткрыли створки. На граните толком ничего не росло, поэтому было темно как... ну, как в пещере. Огромное пустое пространство вокруг и над нами давило так же, как, наверное, на человека с клаустрофобией давят стенки лифта.

Мы шли по отлично устроенной дороге, ограниченной, словно брустверами, откинутыми с дороги камнями. Иногда этот отвал доходил нам до роста. Примерно посередине Кхар-Дуна есть самое узкое место, где гранитная плита будто треснула сначала поперёк и потом ушла к краю. Щели нет, может, это просто такой скол скалы. Тут стояло первое на моей памяти укрепление дварфов не в скале – похожее на бункер или каменную юрту сооружение из более обычного, «мягкого» камня, сложенное в виде высокого купола с узким входом. Ко входу вёл сужающийся проход-дромос, так, чтобы атакующие толпились и мешали друг другу, а узкий проём мог защищать и один дварф. Конструкция живо напомнила мне Гробницу Агамемнона в Микенах, построенную в бронзовом веке. Очень похоже. Может, потому что строили одни и те же люди... Да блин, дварфы!

Мы устали и планировали отдохнуть. Но укрытие оказалось занято. У входа стояли чужие. Судя по некоторым деталям одежды – с нашей стороны. Судя по плетениям бород – «охотники», как и мы. Что никак нам не помогло. Они хмуро посмотрели на нас. Мы, тяжело вздохнув, под их настороженными взглядами прошли дальше. И остановились метрах в ста ниже, найдя каменный закуток, накрытый здоровенной каменной плитой.

А угрюмые выгнали из гигантской каменной юрты стадо камнежоров и погнали его дальше, в сторону Эйдскеля. Им помогала могучая короткомордая собака. У нас тоже таких в Медном Горне было много в родовых галереях, но они жили скорее как полезный симбионт – поднимая лаем тревогу, если что-то проникло в безопасные тоннели, и охотясь на всякую мелочь. Но эта была явно обучена куда лучше.

– Это странно, – сказал Уль. – Обычно из Свартскардхейма несут олово, медь или сразу бронзу, а то и седую бронзу в слитках, а из Фейтхолхейма назад гонят камнежоров и везут еду. Должно быть, проклятье коснулось не только Медного Горна...

Он замолк, настороженно покосившись на Грима. Тот стоял далеко и не слышал. Зато я услышал. И попытался сделать вид, что мне нет до этого дела. Похоже, получилось у меня не лучше, чем у пятилетки, пытающегося притвориться, что его не интересует торт.

Я начал усиленно думать про гравировку. И это очень помогло. Одна из двух стен нашего укрытия была вертикальной и ровной. Я достал из заплечного мешка «малый» набор инструментов и извлёк самое большое зубило и молоток.

На стене было много резьбы. Аккуратные рельефы, с рунами внизу. Имена, даты. Иногда даже пояснения: «Шли с грузом эля из толстошлемников, донесли восемь бочек из шестнадцати. Но выменяли удачно на двенадцать пудов олова. 982 год от Спасения». Сорок три года назад. Сейчас таких цен нет. Это даже я знаю. Мы меняем пуд меди на пять бочек эля минимум.

Я устроился поудобнее у стены и принялся выбивать надпись: «Тут были Грим и его люди». Чуть задумался. И исправился: «Хирд Грима был тут».

Руны, помимо сакральных значений, ещё могли читаться как слоги, а благодаря сложным правилам – ещё и разными способами, в зависимости от взаиморасположения. Но если обвести их вместе, то в зависимости от вида оформления это могло указывать на имя дварфа, или цитадели, или местности. Я сделал это так, что это одновременно было и имя, но всем же понятно, что тут отряд. И местность. При некоторой сообразительности можно понять, что это дварфы без цитадели.

Проведя пальцами по аккуратным, глубоким линиям, я остался доволен. Будто лазером выжгли. Красиво.

Только тут заметил, что все вокруг стоят и смотрят зачарованно. Фонари у меня и Торва стали тускнеть – должно быть, прошло около получаса. Я снял шлем, резко повернул его на бок, чтобы загасить фитиль, добавил жар-желе, зажёг снова и приступил было к разметке небольшого рельефа с нами, но меня отвлёк шум.

Хлопанье крыльев.

– Нетопыри! – рявкнул Грим. – Строй!