Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Дозаправленный вертолет из ВЛБ № 213 прилетел снова, но, несмотря на попытки прикрыть место посадки, попал под плотный огонь бандитов. Героические попытки эвакуировать хотя бы кого-то из раненых продолжались до того рокового момента, когда огонь из пулемета повредил хвостовой ротор. Пилот ничего не смог поделать. К полному нашему отчаянию машина бешено закружилась и рухнула метрах в двухстах от лагеря. Отряд спасателей во главе со Стойковым добрался до места падения и сумел вытащить из вертолета троих выживших – девушку-пилота и двух мужчин – украинских ополченцев. Ноги девушки были сломаны, но мужчины взялись нести ее на носилках.

Я познакомился с ребятами с вертолета, порасспрашивал о жизни в этом их ВЛБ № 213. По их рассказам там почти то же самое, что было у нас, только народу побольше, они лучше вооружены и большая часть говорит по-русски или на украинском. Эх, здорово было бы все-таки туда попасть! Если нам с Катей и суждено умереть на чужбине, то, по крайней мере, будем слышать рядом родную речь.

В ночь с 26-ого на 27-ое после длительного жаркого совещания, во время которого едва не доходило до мордобоя, верх одержали сторонники Стойкова, который решительно настаивал на том, чтобы пробиваться сквозь окружение, мирясь с любыми потерями. Болгарин считал, что укреплять и держать оборону нет смысла, так как бандитов будет лишь прибывать, а новой помощи от полковника Симоненко, у которого остался, по словам мужиков, единственный вертолет, ждать не стоит. Тяжелое решение, но, наверное, в глубине души я с ним согласен.

Чтобы рассеять внимание осаждающих, решено сформировать две небольшие подвижные группы, которые пойдут на прорыв первыми и оттянут на себя часть бандитов. В одну из таких групп, которую возглавил сам Стойков, записались сорок человек, в числе которых я как стрелок-доброволец и Катя в качестве медика. В группе лишь здоровые взрослые люди, раненых и больных нет. Стойков предупредил, что, если кого-то ранят, ему придется поспевать за всеми на своих двоих или он будет оставлен на произвол судьбы.

Ну, ни пуха, ни пера!

[…]

27 мая. Вчерашний бой выдался тяжелым, но в конце концов нам удалось вырваться из окружения. Большинству из нас. За день мы преодолели двадцать восемь километров, сделав всего четыре маленьких привала. Валимся с ног, но майор, ставший за это время суровым закаленным командиром, не позволяет сбавить темп, чтобы не оставлять шанса преследователям.

Вечером на привале вышли на связь с основным отрядом, которым руководил капитан Петков. Узнали, что наш отвлекающий маневр сработал успешно. Основной отряд практически без потерь преодолел окружение и движется к румынской границе. Договорились, что группа Стойкова, зависимо от обстоятельств, попробует воссоединиться с основным отрядом или продолжит путь отдельно. Со вторым отвлекающим отрядом связи не было. Может быть, мы так никогда и не узнаем, что произошло с этими сорока людьми.

[…]

29 мая. Второй день наша маленькая группа продвигается по болгарским степям. Ведем себя очень осторожно, чтобы не попасть в неприятности. Населенные пункты и крупные магистрали обходим стороной, обыскиваем лишь небольшие фермы, выселки и одиночные постройки. Кое-где нашли съестные припасы, раз натолкнулись на пару охотничьих дробовиков.

Кроме пятерых погибших при прорыве окружения, есть еще потери. Один человек стал случайной жертвой спятившего затворника, палящего во всех приближающихся со своего хутора. Как назло, никто не смог вспомнить, как зовут беднягу! Мужик лет за тридцать, невысокий, рыжий, с угреватым лицом. Так и похоронили его в безымянной могиле. Катя почему-то сильно разрыдалась. Ей, конечно, жаль было беднягу, которого она вместе с докторшей-эмчээсницей до последнего пыталась спасти после попадания пули в живот. Но плакала она не о нем, не только о нем. Она плакала о всех, кто погиб – миллионах, миллиардах людей, в числе которых, скорее всего, две ее родных сестры, и ее родители, и мои… В это до сих пор невозможно поверить. Нет, мои родители живы. Я это знаю!

[…]

30 мая. Стойков принял решение пойти на риск и заглянуть на встретившуюся на пути теплоэлектростанцию, где он надеялся разжиться чем-то полезным. На подходах мы столкнулись с небольшой шайкой мародеров, но разошлись по-хорошему. Обменяли немного съестного и чистой воды на пару противогазов и дозиметр. На прощание мародеры отсоветовали идти на станцию, заверив, что там все давно обчищено.

Вечером увидели вдалеке вертолет и пустили сигнальную ракету, но он все равно пролетел мимо.

[…]

3 июня. Вчера поменял в комме батарею. Глупо, конечно, тратить заряд на этот дурацкий дневник. У меня всего две батареи – «родная» и та которую я нашел в разоренном магазине под Одессой, еще перед переправой. Когда кончится эта – комм впору будет засунуть в рюкзак и забыть о нем.

Дорога начинает всерьез утомлять. Приходится жестко экономить продовольствие и воду. Люди в пути встречаются нередко, но зачастую обходят нас стороной. Пора бы привыкнуть: в новой реальности, в которой мы живем, люди опасаются и сторонятся друг друга. Немногие, кто все-таки решился на контакт, обменялись с нами информацией и наблюдениями. От этих бесед стало лишь хуже.

Людьми владеет мрачное отчаяние. Небо покрыто беспросветным облаком пепла и поговаривают, что эта «ядерно-вулканическая зима» продлится много лет. Несмотря на июнь месяц, мы в куртках и бушлатах ежимся от собачьего холода, ночью до минус пяти по Цельсию. Предрекают скорые заморозки до минус сорока. Пожилые земледельцы, оставшиеся в своих домах, горестно рыдают над засохшими садами и огородами и причитают, что земли вряд ли дадут всходы в ближайшие годы, а значит человечество ждет неминуемое вымирание от голода. Немногие ухитрившиеся войти в Интернет или имеющие радиоприемники наперебой мусолят невероятные слухи о России, Китае и Содружестве. Прочие все больше говорят о местных болгарских новостях. Поговаривают, что американская военная база невдалеке от Тервела уцелела, но тамошний командир объявил полную изоляцию и приказал расстреливать из пулеметов всех, кто приближается к ним ближе трехсот метров. Говорят, будто мэр Ловеча объявил город независимой республикой и подал ходатайство о приеме в члены Содружества. Судачат о каком-то новом свирепом штамме гриппа, который появился в Мексике, но будто бы уже перекинулся в Европу вместе с волной американских беженцев, и даже в округе есть заболевшие. Шепчутся, будто остатки 5-ой танковой армии генерала Ильина прорвалась из Украины в Румынию, свирепо уничтожая всех на своем пути под лозунгами о мести за погибшую Россию.

Кроме слухов, прохожие охотно обмениваются вещами. Бартер – кропотливое дело, требующее изрядной выдержки и находчивости. Людям, привыкшим за десятки лет ориентироваться на денежные знаки, сложно как-то иначе оценить ценность вещей и сопоставить ее с ценностью других. Один чудак, засевший на автозаправке, вчера хотел купить у нас фильтры для противогаза, рассчитавшись наличными, и никак не мог понять, почему у него отказываются брать валюту. Встречались нам и цыгане, пытавшиеся рассчитаться за чистую воду золотыми украшениями.

[…]

5 июня. Прошли румынскую границу. О ней напоминает лишь дорожный знак и разоренный таможенный пост. Это означает, что до ВЛБ № 213 еще шестьдесят километров.

Сразу за болгаро-румынской границей раскинулся пункт сбора пострадавших, наподобие 452-го, в который эвакуировали население из окрестностей Кэлэраши, где базировался натовский узел управления ПВО.

Пятеро несчастных изголодавшихся беженцев из этого ПСП, три мужчины и две женщины, встретились нам по пути. Они заверили, что ловить там нечего: очень высокий уровень радиации, водный фильтр сломался, народ мучается от голодухи и разбредается кто куда. По словам беженцев, Кэлэраши стерт с лица земли российской боеголовкой мощностью в пятьсот килотонн, а может и мегатонну. В десятках километрах от эпицентра опасно находиться без защитных костюмов и держаться от этого места стоит подальше.

Посовещавшись, решили идти дальним обходным путем, несмотря на огромный крюк в дополнительных 52 километра. Пятеро беженцев вызвались идти с группой, и мы их приняли.

[…]

6 июня. На первом же ночном привале двое мужчин и одна женщина сбежали, выкрав несколько единиц оружия и много продовольствия. Им вслед стреляли, одного мужчину убили. Оставшаяся пара клялась и божилась, что не знала о намерении своих попутчиков. Но Стойков счел, что эти люди недостойны доверия и под дулом автомата велел им отправляться восвояси. Я видел глаза этих перепуганных бедолаг и ясно понимал, что они говорят правду. Попытался убедить остальных пощадить их, но из-за этого вышел конфликт с майором, который требовал от всех железной субординации. Все, кроме Кати, конечно, поддержали его. Ожесточенные люди не слишком внимают голосу милосердия. Да и майор пользуется куда большим авторитетом, чем молодой чужестранец, пусть даже хорошо проявивший себя в походе. Я забеспокоился, что нас с Катей сейчас вышвырнут следом за той парой и заставил себя замолчать.

[…]

8 июня. Этой ночью на отряд напали. Их было около тридцати, у большинства автоматы. Не знаю, кто это такие. На них были черные плащи с капюшонами. Они бесстрашно наступали в полный рост, истошно вопили что-то непонятное и пели песни на румынском. Никогда прежде такого не видел! Психи не ослабляли напор, пока мы не перебили половину из них. Погибло восемь человек из группы, еще пятеро были ранены.

Осматривая тела убитых нападавших, мы обнаружили на них много религиозной символики. У одного обнаружился дневник, из записей в котором член группы, немного знавший румынский, идентифицировал покойников как членов некоей нетрадиционной христианской секты.

В группе осталось, включая нас с Катей, всего семнадцать человек. Запасы продовольствия и воды на исходе. За долгие дни скитаний люди набрали изрядные дозы облучения, некоторые блюют и жалуются на озноб. На раненых не хватает перевязочных материалов и болеутоляющих. Один бедолага умер от сепсиса на руках у Кати.

Возможно, это моя последняя запись, потому что наше положение видится угрожающим.

Надеясь, что фанатики больше не вернутся, Стойков приказывает нам продолжить путь.

Пора идти.

[…]

9 июня. Это просто какая-то проклятая бесовщина! Они двигаются за нами по пятам. Временами до нас доносится исступленное хоровое пение, от которого леденеет кровь. Наши шепчутся, что это вовсе не люди, а какие-то адские создания, поднявшиеся из преисподней, торжествуя в честь наступившего конца света.

Стойков связался с Симоненко, запросил подкрепление. Полковник сказал перейти по мосту реку, к противоположному берегу которой он вышлет ударный отряд. Но мост оказался разрушен и нам пришлось искать обходной путь. Тогда нас снова начали атаковать фанатики. Их остался всего десяток, меньше чем нас, но они перли вперед как оголтелые. Еще двое членов группы были убиты, а оставшимся Стойков приказал спрятаться в каменоломне.

Каменоломня очень темная и уходит вглубь. Один из членов группы, геолог по профессии, утверждает, что из каменоломни должны быть другие выходы. Сверившись с картами, мы обнаружили, что, если двинуться вглубь, то есть шанс выйти к деревне, в которой могут найтись лодки для переправы через реку. Наверное, в словах геолога есть здравое зерно. Но люди боятся спускаться в узкие темные катакомбы, где можно запросто заблудиться, застрять или напороться на неведомую опасность. Некоторые яростно протестуют, говорят, что они охотнее дали бы бой сектантам, которых, по нашим подсчетам, осталось совсем немного.

Все мы, включая женщин, вооружены, но воды и съестных припасов осталось на сутки-двое, не больше. Надо принимать решение немедленно. Я привык полагаться на мнение более опытных людей, но вокруг нет никого, кто был бы менее растерян, чем я. Из болгарских эмчээсников остался лишь Стойков и докторша по имени Клара, все остальные – добровольцами из числа гражданских. Командир забыл о наших с ним былых разногласиях и советуется со мной, как со своим заместителем. Приятно, конечно, что я завоевал себе такой авторитет. Только вот я бы предпочел, чтобы это случилось при каких-то других обстоятельствах.

Сектанты засели вокруг входа в каменоломню и пока выжидают. Их осталось семь или восемь. Не понимаю, почему они ведут себя так – атакуют до самого конца и не отступают несмотря на потери. Уже ночь, но мы не можем спать – до каменоломни доносятся обрывки их песен и разговоров. Голоса – елейные и приподнятые, обращаются они друг к другу «брат» и постоянно молятся. Их поведение кажется нелепым и кощунственным в свете насилия и жестокости, которые они несут. Мы полночи пытаемся докричаться до них, начать хотя бы какой-то диалог, но любых обращенных к ним слов и призывов фанатики вообще не замечают.

Сектанты внушают оторопь. И хоть мы имеем над ними практически двойной численный перевес, Стойков не решился дать им бой, и я с ним согласился. Решено поспасть несколько часов и поутру двигаться вглубь каменоломни. Я прилег головой на рюкзак, приобнял Катю, но спать не могу, пишу этот дурацкий дневник. Скоро батарея в комме совсем сядет и с этим придется покончить.

Временами снаружи слышится шорох, и рука инстинктивно тянется к автомату. Нет, так не пойдет. Надо успокоиться, вздремнуть хоть чуть-чуть. Скоро мне сменять часового, чтобы он тоже мог поспать.

[…]

10 июня. Все конечно. Я удивлен, что сумел пережить этот ужасный день. Я делаю о нем запись в своем дневнике, надеясь, что я перенесу его сюда из своей головы и навсегда запру, чтобы больше никто о нем не вспоминать.

На рассвете этого дня наша многострадальная группа двинулась в темные ходы каменоломни. Но дальше начали происходить события, о которых не хочется писать. Клара, которая панически боялась темноты, застопорила весь отряд, не желая идти дальше. Рыдала и умоляла повернуть обратно. Стойков клял ее на чем свет стоит и приказывал переться вперед, но она не слышала его. И это привело майора в ярость. Он подбежал к ней, начал бить и толкать вглубь. Она упиралась, орала на него, даже укусила. Тогда он ее застрелил. Я не знаю, зачем он сделал это. До сих пор не могу понять.

Майор был явно вне себя. Брызгал слюной, орал, размахивал пистолетом. Мне пришлось обезоружить его. Стойков сопротивлялся, но в единоборстве, за которым все члены группы, вопреки Катиным призывам, наблюдали безучастно, я сумел одолеть его. Скрутил и приставил к виску пистолет. Тогда он успокоился и начал рыдать. Поняв, что приступ неконтролируемого гнева остался позади, я убрал оружие и призвал всех идти дальше. Но в этот момент фанатики проникли в каменоломню и начался бой. В темноте мелькали вспышки выстрелов. Их страшный грохот в закрытом пространстве бил по ушам. Тени людей мельтешили туда-сюда и было не понять, кто свой, а кто чужой. В конце концов, нервы сдали у того же Стойкова. Так и не придя в себя, болгарин достал из-за пояса ручную гранату и выдернул чеку. После взрыва, которым нам всем надорвало перепонки, началось обрушение. То был самый страшный миг во всей моей жизни, даже страшнее дня, когда началась война.

Из каменоломни через другой выход вышли восемь человек. Стойков был среди нас, но окончательно утратил рассудок. Брел вперед, как сомнамбула, иногда бубнил что-нибудь себе под нос. Я вынужден был принять бразды правления на себя. До заброшенной деревни мы дошли по высохшему пролеску. Там отыскали лодку с веслами и в два захода переправились на тот берег. Был сильный туман. По компасу мы определили направление моста, добрались до него, предусмотрительно залегли в кустах неподалеку. Несмотря на холод, я не разрешил разводить огонь, позволил лишь поживиться половиной оставшегося продовольствия.

А через шесть часов мы увидели в тумане огни и шум двигателей. Это была спасательная колонна из ВЛБ № 213 – два БТРа с тяжелыми пулеметами, два пикапа и два открытых грузовика, на которых приехали тридцать хорошо вооруженных украинских ополченцев. Узнав, что произошло, ополченцы помогли измученным людям погрузиться в машины и через четыре часа мы прибыли в ВЛБ № 213.

Здесь говорят на нашем родном языке и звуки этой речи приятно ласкают слух. Но бедственные условия, в которых обретались украинцы, яснее ясного говорят – спасители и сами нуждались в спасении. Только вот неясно, откуда оно может прийти.

Навстречу нашей группке из восьми человек вышел сам полковник Симоненко вместе с болгарином капитаном Петковым, тремя днями ранее приведшим в целостности семь машин и триста двадцать человек выживших из ПСП № 452. На вопрос, кто главный, вперед вышел я. Глаза Петкова недоуменно поползли на лоб, и он испуганно посмотрел на Стойкова, который безучастно переминался с ноги на ногу, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему. По-моему, он сошел с ума. Но это сейчас неважно.

Я очень устал. Хочу завалиться спать и проснуться в каком-нибудь другом мире. Лучшем. Том, в котором я прожил двадцать пять лет. Неужели мне хочется так многого?!

Закрыв файл с дневником, я задумчиво наморщил лоб. Я знал, что майор Стойков так и не оправился от пережитых потрясений и накопленной радиации – несколько лет спустя он умер от лучевой болезни. В Генераторном о нем отзывались как о герое, а родители на моей памяти никогда не вспоминали о случившемся в каменоломне. Я даже понимаю уже, почему. Даже знаю, как объяснил бы мне это папа.

Но все-таки в душе появилось тошнотворное чувство. Как я и предугадал, взяв в руки дневник, в моем сознании исчез еще один герой. Превратился в психопата, вышедшего из себя и убившего ни в чем не повинную женщину, а до этого бросившего на произвол судьбы пару, которая была виновна лишь в том, что случайно оказалась в компании похитителей. Совсем не похожего на того, кто изображен на памятнике.

И меня вдруг постигло озарение. Я вдруг понял, что скульптор, создавший памятник – это тот самый геолог из папиного дневника, выбравшийся живым из каменоломни. И изобразил он в своем произведении вовсе не майора Стойкова. Его вдохновили на творение настоящие герои.

К дневнику были приложены несколько фотографий и видеозаписей. На одном из фото были изображены родители в июне 56-го.

Катя Шевченко была очень милой в 21 год, хотя выглядела старше своего возраста. Недлинные русые волосы, аккуратно сплетенные в хвост. Нежные, но резкие и волевые черты лица, очень живые и выразительные глаза. Несмотря на хрупкое сложение, было в маме что-то такое, что не позволяло принять ее за неженку. Наверное, это взгляд, в котором пряталась тень перенесенных страданий и, может быть, читалось предостережение: эта девушка готова защищать то, что ей дорого. Любой ценой.

Сейчас мама совсем не похожа на себя тогдашнюю: добрая, спокойная, уравновешенная, никогда не повышает на людей голос. Ее милая улыбка и приятный бархатный голос обладают чудодейственным свойством вселять в людские сердца покой. Когда кто-то произносит ей похвалы и комплименты (а слышать их ей доводится очень часто), мама искренне смущается и скромно отводит взор прочь. Но сквозь всю ее мягкость, женственность и превосходные манеры, если приглядеться, можно разглядеть тот самый огонек, который горел в ее глазах пятнадцать лет назад.

Володя Войцеховский в свои 25 был удивительно тощ, хотя и жилист. Бледное лицо тогда обрамляли густые каштановые кудри, которых я уже практически не застал. Впалые щеки тогда уже были покрыты колючей щетиной. В умных глазах читалось выражение уверенности в себе и своих действиях. Уже тогда в перенесенных испытаниях закалился отцовский характер.

Образованный интеллектуал, воспитанный в гуманистических традициях, папа отличался неподдельным человеколюбием, большой совестностью и непреодолимым желанием творить добро. Сложись жизнь иначе, он мог бы стать педиатром или учителем в младших классах. Жесткость в его характере напоминала шрам, появившийся на теле вследствие травмы. Шрам не был безобразным, он скорее украшал папу, добавлял завершающий штрих в его харизматичный портрет. Но мама однажды призналась мне, что ей жаль видеть этот шрам и она вспоминает папу таким, каким он был до войны.

Незаурядное мужество, которым наделила папу природа, умноженное на опыт непростых решений, сложных ситуаций, трудных поступков, держащееся на платформе из твердых принципов, трансформировалась в прочный стержень. Стержень этот не только держал вместе целостную отцовскую натуру, но и собирал вокруг себя других людей.

Мои родители – незаурядные люди. Они и есть настоящие герои, достойные того, чтобы им поставили памятник. И хоть так считают все дети, я твердо убежден – с моим мамой и папой не сравнится никто…