Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Сделав паузу и обведя нас грустным взглядом, он продолжил:

– Этот грузовик мы называли «баркой Харона», а его водителя, Петровича – Хароном. Вы, наверное, учили что-то такое по истории про древнюю Грецию? Я сам тогда не знал, потом спросил у умных людей. Харон, по мифам, – это лодочник, который перевозил умерших через речку Лету из царства живых в царство мертвых. Таким был и Петрович. Каждый день он увозил нескольких людей из лагеря на выселки. Только туда – и никогда обратно.

– Но вы же выздоровели! – подал голос кто-то из старшеклассников.

– За мной ухаживали наша уважаемая докторша Габриэла Георге, и вот его мама, Катерина Войцеховская, – физрук кивнул в мою сторону и подмигнул мне. – Не отходили от меня ни на минуту, говорят. Но я этого не помню. Три дня я провел в таком состоянии… ну, врачи называют это «горячкой», «бредом». Но я скажу вам так, ребятишки – никакой это был не бред. Наоборот – только тогда до моего ума дошло, как все обстоит на самом деле. Ну, в смысле, до меня вдруг дошло, что за штука такая – жизнь, и что за существа такие – люди. Я… это… понял все очень хорошо: про себя, про жизнь свою… и про Господа нашего Бога. Кто, как ни он, свидетель – до тридцати лет я не знал Бога. Я не соблюдал ни одной из святых заповедей, богохульничал, обижал ближних своих, не чтил Святого писания, нога моя не переступала порога церкви с того дня, когда меня крестили. Но в дни моей болезни… нет, я не стану говорить, что он явился мне… я, в конце концов, недостоин. Но, знаете… верите… он говорил со мной.

– А вам это точно не приснилось? – непочтительно переспросил кто-то из старшеклассников.

В рядах школьников раздался ряд смешков. Но учитель не обиделся. Лишь усмехнулся с добродушной снисходительностью, мол, «Поймете еще, как подрастете».

– Это чувство – оно из души, понимаете? Бывает, что какая-то мысль приходит вам в голову необыкновенно ясно, четко и неожиданно – мысль, до которой ты сам никогда бы не додумался. Что это, если не Божье откровение?

– Это работает ваше подсознание, – подсказала какая-то заучка-десятиклассница. – Еще сорок лет назад британские ученые провели исследования и определили, что…

– Ученые – это, конечно, очень все хорошо, – отмахнулся от нее учитель. – Но знаете, это… совсем другое. Ну, как вам объяснить-то?..

– А наркотиков вам не кололи?! – едва сдерживая смех, вдруг очень серьезно и невинно спросил Джером. – Нет, вы не подумайте ничего, но я вот слышал, что тяжелобольным колют очень сильную наркоту и от нее, бывает, такие галюны начинаются, что мама не горюй…

Эта реплика вызвала дружный смех. Мои губы тоже предательски задрожали, но я сдержался, заметив, что из-за многочисленных шуток физрук начинает немного сердиться.

– Знаешь, что, Лайонелл – не подходящее ты выбрал место и время для своих шуточек. Всему есть место и время. Мы же сейчас в Храме Божьем. Вы бы уважительно относились… ну, это… к таким вещам…

– Григорий Семенович, а можно вопрос?! – выскочил из задних рядов еще кто-то из старшеклассников, перебив. – А как выглядит Бог? Вы ведь видели его!

– Разве я такое говорил, Корниенко?

– А голос у него был какой? – продолжали допытываться подростки.

От этих вопросов физрук пришел в еще большее замешательство и начал раздражаться. Похоже было, что он долго готовился к этому походу и тщательно отрепетировал свою речь, но диалог пошел не так, как он рассчитывал. Заметив это, Алла Викторовна пришла коллеге на выручку и решительно вмешалась в разговор:

– Все вопросы будут потом! Кому будет интересно – тому Григорий Семенович все подробности расскажет. А вы вначале не перебивайте и послушайте те вещи, которые должен знать о своей малой родине каждый мало-мальски грамотный человек!

Произнеся это, географичка жестом включила на своем коммуникаторе проектор, который воспроизвел в воздухе голографический экран. На экране появился ряд будоражащих воображение фотоиллюстраций, который не оставил равнодушным никого из школьников: присыпанный снегом и окутанный дымом костров палаточный городок с поднятым желтым флагом и знаком «Биологическое заражение»; трое врачей в герметичных защитных костюмах оранжевого цвета стоят на фоне палатки – из-за стекол шлемов смотрят изможденные от бессонницы покрасневшие глаза; бледное исхудавшее лицо больного; двое мужчин забрасывают тела в целлофановом мешке в огонь…

Учительница медленно пролистывала фотографии на протяжении своего рассказа.

– Эпидемия мексиканского гриппа у нас продлилась с сентября 2056-го по март 2060-го, а последний случай заражения был аж в январе 2061-го. Никто не вел статистики по количеству заболевших и умерших. Известно, что на кладбище, разбитом за этой церковью – одна тысяча триста семнадцать крестов. Но это число даже приблизительно не отвечает числу похороненных людей, так как многие могилы – братские. В санитарных целях тела людей кремировали, а в могилах хоронили лишь их прах. Ваш учитель истории Александр Кириллович как-то исследовал некоторые старые записи и в своей монографии упомянул, что упокоение здесь нашли не меньше двух с половиной тысяч людей. Причиной смерти большей части из них стала именно мексиканка.

На экране застыло душераздирающее фото: маленькая девочка стоит около койки с накрытым простыней телом и держит выглядывающую из-под простыни исхудавшую руку. Я почувствовал, как стоящая рядом Мей хватает меня за руку и крепко сжимает. Оглянулся на подругу – у той на глазах застыли слезы.

– Я знаю, что многие из вас остались без родных именно по этой причине. Что до меня – то эпидемия отняла у меня нескольких очень близких друзей. Именно поэтому это место окружено таким почтением среди жителей Генераторного… кроме нескольких особо остроумных, которые не знают, когда язык надо попридержать за зубами! Так вот, когда эпидемия пошла на спад, было решено возвести здесь храм в честь памяти ее жертв. На строительстве несколько месяцев работали около ста человек, практически без техники – лопатами рыли яму под фундамент, руками клали фундамент из камня, вручную тесали и складывали бревна… Григорий Семенович, кстати, трудился тут целыми днями, не покладая рук. И отец Прохор не одними молитвами помогал – работал на стройке наравне со всеми, не побоялся запачкать рясу. Вот, посмотрите!

На экране высветилось новое фото – молодой и худощавый отец Прохор улыбается (надо же, это, оказывается, возможно!), устало опираясь на лопату. Рядом стоит высокий лысый мужчина, по-свойски забросив руку на плечо священника. Физрука мы узнали лишь по его фирменной улыбке-оскалу: он был тогда худее килограммов на тридцать.

– Правду я говорю? – едва заметно улыбнувшись, географичка повернулась к мужчинам.

– Ну, может, немного и поработали, – пожал плечами смутившийся физрук, переглянувшись с Прохором. – Это было святое дело – соорудить тут храм, так что сил на это никто не жалел.

Священник с простодушной радостью улыбнулся, разглядывая старые фото – кажется, он здесь без электричества основательно отвык от пользования современными достижениями техники. Насколько я знаю, он даже глубокой зимой не переезжал в Генераторное.

– Храм Скорби был открыт на Пасху 2062-го года. Так что не так давно он отметил свое десятилетие. Многие христиане нашего селения, включая и Семена Аркадьевича, являются сюда на воскресную службу. Верующие люди приходят сюда исповедаться и причаститься, тут венчаются, крестят детей, отпевают усопших – и не боятся выйти на нежилую территорию ради того, чтобы исполнить важные для них обряды в этом святом месте. Но больше всего людей являются в храм на гробки, после Пасхи. Ведь едва ли не каждый житель Генераторного потерял здесь кого-то из родных или близких. Все мы помним их, скорбим, печалимся. Сейчас отец Прохор расскажет вам о том, что означает дата, именуемая в народе «гробками» и почему важно поминать усопших – а затем вы сможете поставить свечку в память о покойных…

Я был одним из тех, кому посчастливилось не потерять родных или близких во время эпидемии. В сущности, у меня и не было родных, кроме мамы с папой – о своих бабушках, дедушках и о прочей родне я знал лишь по их рассказам. Уверен, что у Храма Скорби похоронены многие те, кого помнят мои родители – но не я лично. Тем не менее я с величайшим почтением выслушал все, что сказал священник, и даже поставил свечку так же, как и все, не уточня в честь кого. Я не очень-то понимал, какое значение имеет эта свеча и почему именно в этот день, а не в другой, надо вспоминать тех, кто умер. Но родители научили меня относиться к таким вещам с уважением и никогда не выказывать пренебрежения к вере, ритуалам и обрядам, к какой бы религии они не относились. Я знал, что некоторые взрослые уделяют очень много внимания условностям и могут сильно обидеться, если им покажется, что кто-то оскорбил их религиозные чувства.

После этого нас вывели на задний двор – там начиналось кладбище. И зрелище это было тягостное. Может быть, было бы иначе, если бы могилы раскинулись под пышными кронами зеленых деревьев и были укрыты живыми цветами. Но на пустошах не росли деревья и цветы. Уделом ушедших были кучки земли и деревянные кресты. На некоторых из них надписи были вырезаны по дереву, на других – просто написаны маркером. Были и безымянные могилы – либо имена стерли дожди, либо они не были известны изначально. Некоторые кресты венчали проржавевшие каски или старые противогазы. Лишь искусственные цветы – поставленные в горшочки и корзинки, либо просто лежащие на могилах – пестрели перед глазами печальными комками цветного пластика, тщетно пытаясь украсить сумрачную картину.

Не знаю, какой была поучительная цель этой экскурсии, но на меня она вдруг навеяла (может быть, впервые в жизни) страшную тоску. Прежде я никогда не задумывался о смерти. А сейчас, глядя на бесконечные ряды крестов, я вдруг с необыкновенной ясностью понял, что каждый из них ознаменовал конец чьей-то жизни, оборвавшейся намного раньше, чем этот человек себе представлял. Но что самое печальное – некоторые из этих несчастных не оставили после себя ничего. Лишь пару слов, небрежно выведенных рукой безучастного гробовщика – и те были смыты дождем несколько лет спустя.

А сколько еще миллионов, миллиардов людей нашли подобный конец, вообще не будучи похороненными? Они превратились в прах и пепел, сгорели от радиации или скончались в мучениях от ее последствий, умерли от болезней, от голода, от холода, были убиты другими людьми… Целые города, обращенные в руины, полнятся их истлевшими скелетами. Никто не сохранил о них памяти. Никто не знает, о чем они мечтали, кого любили, какие мысли витали в их головах, какие они видели сны.

Я вспомнил изображение знаменитого памятника «Агнец» в Сиднее. Исполинская статуя девочки с ангельскими крыльями величественно возвышалась в самом центре крупнейшего в мире города, приковывая к себе взгляды туристов. Под ней есть экран, на котором поочередно высвечиваются имена и фотографии (если они сохранились) людей, о которых известно, что они погибли при наступлении Конца Света. Новое имя появлялось на экране каждые две секунды. Говорят, что полный список пройдет через экран за 110 лет. Целый век может миновать, прежде чем кто-то дождется своего права мелькнуть перед глазами людей всего на две секунды, – но никто не посмотрит на экран в этот момент, а если и посмотрит – не станет утруждать себя запоминанием имени и уж тем более не станет разбираться, кому это имя принадлежит. А сколько имен нет в списке?!.

– Дима. Дима! – из задумчивости меня вывела Мей, энергично дернув за руку.

Я не сразу сообразил, что происходит. Лишь секунду спустя увидел их. Несколько человеческих силуэтов показались на гребне холма с восточной стороны кладбища, метрах в пятистах от нас. Они не таились – лишь замерли и всматривались в нас. С такого расстояния сложно было разглядеть детали – во что они одеты, вооружены ли. Но мне и не представилось возможности вглядеться повнимательнее.

– Внимание! – заорал физрук хриплым басом, в котором все мы ощутили приступ тревоги. – А сейчас все быстро назад в церковь! Назад в церковь! Не толпитесь, разговорчики прекратить! Живенько! Все вопросы потом!

Особо уговаривать школьников не пришлось – ощутив обуявшее взрослых беспокойство, они беспрекословно засеменили в сторону двери храма, беспокойно оглядываясь через плечо на маячащие на горизонте силуэты. Лишь самые смелые не забывали щелкать объективами камер. Где-то в нестройных рядах донесся девичий плач.

Повернув голову, я увидел, как Петков оживленными жестами отдает команды милиционерам. Четверо стражей порядка пятились задом следом за лавиной школьников, прикрывая детей своими телами. Еще четверо, держа автоматы наперевес, рассыпались цепью и присели, изготовившись стрелять с бедра в сторону чужаков.

– Дима! – Мей дернула меня за рукав. – Давай скорее!

– Ах, да, извини, – спохватился я. – Джером, идем! Ты чего?!

В отличие от остальных, ирландец не спешил поддаваться панике. Прищурившись, он остро глядел в сторону силуэтов на горизонте и на его лице отражалась непонятная мне борьба чувств. Ветер развевал его непослушные патлы, повязанные банданой, придавая особенной достоверности имиджу непокорного бунтаря. Впрочем, я не был склонен сейчас разбираться в душевных переживаниях друга, – схватив его за плечо, я с силой дернул его в свою сторону, так что он аж зашипел от боли.

– Ай, ты чего?! – обиженно переспросил он, но нехотя поддался и двинулся за нами. – Чего вы все так переполошились?! Они ничего нам не сделают!

– Ты что, не понял, кто это? – постучал я костяшками пальцев по темени друга. – Это казаки! В той стороне – их станица! Кто знает, что у них на уме?!

– Да ничего у них на уме! – взорвался Джером. – Они пришли затем же, зачем и мы! Близких своих помянуть! Сегодня же гробки! Думаешь, у них тут никто из родных не похоронен?! Они же наши!..

– Были нашими – пока не стали террористами, – привлеченная нашими громкими голосами, рядом возникла Алла Викторовна, жестко обрубив негодующую реплику школьника. – Топайте скорее, не отставайте!

Признаться, я тогда здорово перепугался. Был уверен, что последует перестрелка, и неизвестно, чем это вообще может закончиться. От казаков можно было ждать всего. Наверное, они как-то прознали об экскурсии и задумали похитить детей, чтобы выдвинуть какие-то требования властям Генераторного. «Мама будет в ужасе, когда узнает об этом!» – с тревогой подумал я.

Нас быстро завели внутрь церкви. Толпа детей, сгрудившись среди деревянных лавок, беспокойно галдела и топталась с ноги на ногу. Кто-то из девчонок продолжал рыдать. Отец Прохор вместе с физруком и одним из милиционеров затворили тяжелые деревянные двери и со скрипом задвинули два засова.

– Так, а-ну тихо! Тишина, я сказала! – к беспокойно мечущимся школьникам выступила географичка, обменявшись перед этим парой слов с Петковым. – Вам не грозит никакая опасность! Наша охрана не допустит, чтобы с вами что-то случилось. Постойте здесь спокойно, не шумите, и подождите, пока охрана сделает свою работу!

– Они что, убивать их будут? – спросил кто-то из старшеклассников, и толпа вновь загалдела.

– Нет! – сурово сцепив зубы, географичка подняла руку, заставляя детей умолкнуть. – Никто никого убивать не будет! Наша охрана отгонит посторонних людей прочь – вот и все. Это просто мера предосторожности. Вам ничего не грозит!

В этот момент из-за толстых бревенчатых стен донеслась автоматная очередь. Все в этот момент вздрогнули, раздались несколько испуганных криков. Плакала уже не одна, а несколько девчонок – их завывания стояли в ушах, навевая в сердца панику.

– Что они там творят?! – с неожиданным бешенством воскликнул Джером. – Они же сюда пришли за тем же, зачем и мы! На могилки своих родных пришли!

– А ну тихо, Лайонелл! – взревел физрук. – Нечего здесь голос повышать! Наши стреляют в воздух, чтобы чужаки держались подальше. Нам безразлично, что этим бандитам здесь нужно – пусть приходят в другое время. Вашими жизнями и здоровьем мы рисковать не намерены. Понятно?!

От криков и перекрикиваний уже начинала болеть голова. Чем бы это не закончилось, было абсолютно ясно, что экскурсия испорчена, а матерям обеспечены истерики, слезы и большие дозы успокоительного. Вряд ли директор школы когда-то еще разрешит нечто подобное.

– Чушь какая-то! – продолжал про себя неистовствовать Джером, злобно щурясь. – Не понимаю, зачем было такое устраивать?! Никто ведь ничего плохого нам не сделал!

– Не думаю, что свидание с террористами входило в программу, – хмыкнул в ответ Ярик Литвинюк.

– Не называй их «террористами»! – гневно напустился на него Джером. – Ты хоть раз видел, как они что-то взрывали или кого-то убивали?! Видел?!

– Ты что, не помнишь, как в 58-ом?.. – начал было один из старшеклассников.

– Своими глазами видел?! – глаза Джерома налились кровью.

– Т-И-Х-О!!! – срывал голос физрук, стуча кулаком по лавке.

В общем, обстановка была напряженной – это еще мягко сказано. Гул голосов стих лишь на мгновение – в тот момент, когда над крышей пронесся шум вертолета. Похоже, что ситуация серьезная – по мелочам наш вертолет не взлетает. Петков, беспокойно расхаживая из угла в угол, непрестанно отдавал какие-то команды по радиосвязи. В ответ из его наушников доносилось неразборчивое шипение и писк.

Мей присоединилась к подругам, которые успокаивали ревущую в истерике одноклассницу Лелю Сороку. Я сунулся было тоже туда, чтобы сказать несколько ободряющих слов на правах старосты, но завидев покрасневшее заплаканное лицо и растрепанные волосы Лели, передумал – в этих девичьих делишках я не помощник. Подошел к группе мальчиков, обступивших физрука и бурно обсуждающих встречу с казаками – но и там не нашел себе места. Джером яростно спорил со старшеклассниками и физруком, убеждая их, что казаки на самом деле совсем неплохие. Видя, что Джерри не на шутку распалился, я решил даже не пробовать урезонить его (зная его характер – это только повредит) и тактично избежал участия в споре. Я не разделял ревностной симпатии своего друга к казакам (уверен, что защищать их его вынуждает извечный дух противоречия), но мне все же казалась невероятной мысль, что они затеяли похищение детей. За последние годы ничего подобного, насколько я помню, они не устраивали – только нападали иногда на милицейские блокпосты и патрули. И все-таки было немного тревожно.

Чтобы как-то отвлечься, я, удалившись в дальний конец церкви, присоединился к Боре Ковалю, который внимательно разглядывал иконы на иконостасе.

– Извини, дружище – похоже, я оказал тебе медвежью услугу, упросив докторшу пустить тебя на эту экскурсию, – произнес я, невесело усмехнувшись.

– Нет, что ты, – Борис нервно улыбнулся. – Так даже круче! Подумать только – повидали живых казаков! Вот твоя девчонка, наверное, обзавидуется, как ты ей это расскажешь!

– Ну, завидовать тут, как раз, по-моему, нечему, – хмыкнул я, прислушиваясь к шуму вертолетных винтов. – А что ты тут высматриваешь?

– Ну, я вообще-то свечку хотел поставить, – неловко потупился Боря. – В честь бабушки.

– Твоя бабушка… умерла от мексиканки? – осторожно спросил я.

– Да, – грустно кивнул Боря. – И дедушка.

– Сочувствую.

– Я их почти не помню, но папа очень много о них рассказывал, – пожал плечами одноклассник. – Я вообще-то не знаю, верю ли я в Бога, но вдруг эта свечка чем-то поможет? Не помешает, во всяком случае, правда?

– Не поможет! – вдруг донесся до нас мрачный голос.

Обернувшись, мы с удивлением уставились на Виту. Она сидела в темном углу церкви, вдали от всех, и взирала оттуда на суетящихся одноклассников отчасти безучастным, а отчасти осуждающим взглядом. Если бы она не заговорила – в жизни бы ее не заметил. Бледное вытянутое личико Виты озарял свет свечей, отчего оно приобретало неестественные очертания.

– Ты что, в Бога больше не веришь?! – спросил я.

– В Бога веруют, а не верят, – исправила меня она. – Я верую в него истово. А такие, как вы, безбожники, будут гореть в аду. И ты тоже, Боря. Как ты смеешь сомневаться в том, что Бог, даровавший тебе жизнь, есть?!

– Ну, я… – смутился Коваль.

– Что-то я не заметил, чтобы ты особо почтительно вела себя в церкви. А ведь для верующих это место считается святым, – нахмурился я.

– Это место – нет, – отмахнулась она. – Ничего святого нет здесь! Это вообще не церковь! А этот Прохор – не священник. Моя мама называет его – «ложный пастырь». Он обыкновенный пьяница, бомж, который начал выдавать себя за священника и обманывать людей. Он будет гореть в аду дольше вас всех. А настоящее святое место лежит далеко отсюда, за холмами – там, где покоятся мощи Святой Марии, нашей спасительницы и покровительницы…

– Ты что, об этой безумной старухе?! – вспомнив мамин рассказ, ужаснулся я.

– Не смей называть ее так! – в глазах Виты вдруг запылала ярость, которая смотрелась страшно и неестественно на ее кротком личике.

Боря, кажется, не на шутку испугался этой вспышки и даже отступил на шаг от Виты. А я – наоборот, разозлился. В памяти еще свежа была мамина повесть о том, кто такая на самом деле эта Марья и сколько всего она натворила.

– Я буду ее называть так, как захочу, понятно?! Эта сумасшедшая сука – напасть похуже мексиканки! Ты хоть знаешь, сколько невинных людей она одурачила и погубила?! Наше счастье, что справедливость восторжествовала, и она сдохла от мексиканки! И если твой ад существует – вот она-то и будет в нем гореть до скончания веков!

Я сам не заметил, как мой голос сорвался на крик. Кажется, кто-то из наших обратил на это внимание, но подходить не стал – все были поглощены истеричными всхлипываниями Лели Сороки и спором, который велся на повышенных тонах между учителями, старшеклассниками и Джеромом.

Вита явно не ожидала от меня такой вспышки – она инстинктивно сжалась в комок и пригнула голову, будто я обрушил на нее не слова, а град ударов. И все же невинные васильковые глаза смотрели на меня исподлобья пристально, ненавидяще.

– О, да как же я могла забыть, – тоном ядовитой кобры прошипела некогда спокойная девочка. – Как я могла забыть, что говорю с гнилым семенем.

– Каким-таким семенем? – прыснул я. – Так меня еще никто не называл.

– Я бы на твоем месте не смеялась, несчастный, – покачала головой одноклассница. – Или ты действительно веришь в то вранье, которым напичкали тебя твои грешники-родители?! О том, что наша покровительница святая Мария умерла от болезни? О, нет! Этого не могло быть – Божьей милостью ей не страшны были никакие болезни. С самого начала великого мора мать Мария ходила среди больных и умирающих, распевая отходные молитвы, складывала руки у них у груди, целовала их лоб – но хворь не касалась ее. И никогда бы не коснулась. Знаешь, от чего она умерла на самом деле?!

Боря стоял рядом со мной молча и дрожал как осиновый лист – безумный шепот Виты явно загипнотизировал беднягу. Я старался не поддаваться, хотя и у меня в сердце она посеяла тревогу.

– От чего же, по-твоему? – нарочито презрительно усмехнувшись, но в душе предчувствуя недоброе, переспросил я.

– От яда! – пыхнула мне в лицо Вита. – От яда, приготовленного твоей мамашей! Ею, школьной директрисой и еще несколькими ведьмами! Это они сжили нашу святую непорочную мать со свету! Они ненавидели ее за то, что она несла людям истинный свет. Они желали заменить чистый огонь веры, который она несла, фальшивыми идеалами своих ложных знаний. И они не остановились перед подлым убийством. Они были не одни – те, кто был наделен мирской властью, обещали им безнаказанность. Среди них твой отец, и кровавый тиран, который называл себя «полковником» – все они ненавидели нашу мать и желали ей смерти. И она знала это! О, святая мать прекрасно знала, кто повинен в ее кончине! Ей многое было ведомо! Моя матушка прислуживала у ложа умирающей и своими ушами слышала, как та говорила об этом в кругу своих приближенных. И хоть их обуял праведный гнев, она запретила им мстить. Она наказала держать случившееся втайне. «Бог их накажет, дети мои», – так она сказала о своих подлых убийцах. Она была милосердна. И она знала, что даже отравление ее, и смерть ее – все это лишь часть Божественного промысла, это уготованный Всевышним удел. Теперь ты все понимаешь, Димитрис? Теперь ты понимаешь, что женщина, которая тебя породила – подлая убийца?! А мужчина, который зачал ее плод – трусливый соучастник ее преступления? Смрадная кровь убийц и вероотступников течет в твоих венах с самого рождения! Ты хоть понимаешь, что на всем твоем роду лежит проклятье? Оно коснется и тебя, и детей твоих, и их детей – тридцать три колена будут расплачиваться за это преступление. Тебе бы пристало молиться за свое спасение. Твоей-то матери никакие молитвы уже не помогут…

Ужасающие слова этой малолетней бестии, в чьих недалеких глазах горел огонь священной ярости, я выслушал с замиранием сердца. Перед глазами появилось лицо матери. Я вновь услышал в своих мыслях ее рассказ о противостоянии с сектантами. «Безумная предводительница сектантов слегла от мексиканки…» – сказала моя мама в конце истории, и от меня не ускользнула неловкость и сомнение в этих словах. Было нечто, что она не пожелала мне рассказывать. Но это вовсе не то, о чем твердит эта придурочная Вита! Моя мама никогда в жизни не лишила бы человека жизни – даже такого гнусного и мерзопакостного, как та сумасшедшая фанатичка!

– Заткнись! Ты несешь полную чушь, – выдохнул я. – Никто никого не травил! Хотя, может быть, стоило! Если бы эта сумасшедшая стерва была жива, я бы лично разжал ей челюсти и вылил самый сильный яд прямо в глотку!..

– Димитрис! – обернувшись, я заметил, как к нам приближается Григорий Семенович. – Ты-то чего здесь разорался? Тоже мне – староста. Капитан на корабле всегда должен оставаться спокоен. Мы и так вон с дружком твоим еле справляемся. Он, видите ли, защитничком наших доморощенных террористов заделался!

– Простите, Григорий Семенович, – я виновато потупился.

– Ладно, проехали, – он похлопал меня и Борю по плечам. – Не волнуйтесь, отогнали ваших казаков, скоро выходить сможем! Они как вертолет углядят – драпают куда глаза глядят. Чего приуныли? Вам-то что? Интересное приключение получилось, в любой компании можно похвастаться. А вот мне, как инициатору, влетит от Маргариты Петровны и от ваших родителей по самое не могу!

Выбраться из церкви нам разрешили через полчаса. Подробностей о встрече с казаками нам так и не рассказали – ограничились краткими словами о том, что никто не пострадал. Нашу охрану усилили еще десятком милиционеров, которые прибыли из селения на двух джипах. Назад мы шли бодрым темпом, не останавливаясь больше для фотографирования, и в угрюмом молчании, если не считать возбужденных перешептываний школьников. Плача больше не было слышно – даже самые робкие успокоились и нашли в случившемся приключении что-то интересное и интригующее. Можно было не сомневаться, что апрельский поход в Храм Скорби станет главной темой для сплетен и пересудов в последующие месяцы аж до самых каникул.

Ничего интересного по пути больше не произошло. Мей обратила внимание на мое сумрачное настроение и поинтересовалась, все ли хорошо, на что я правдоподобно соврал, что немного перенервничал из-за встречи с чужаками и из-за скандала, учиненного Джеромом.

К неприятной беседе с Витой я больше возвращаться не хотел, хотя ее слова глубоко запали мне в память. Поглядывая на Борю, который брел неподалеку, я готов был поклясться, что и он запомнил будоражащую кровь сценку в церкви надолго. Интересно, верит ли он абсурдным обвинениям в адрес моей мамы? Задумавшись об этом, я решил, что вряд ли мне когда-либо предстоит это выяснить, – ни я, ни Боря, скорее всего, не захотим возвращаться к этой истории.

– Ну Слава богу! – из раздумий меня вывели мамины слова.

На этот раз мама с папой ждали меня сразу за воротами – вместе с сотней прочих родственников, с нетерпением ждущих возвращениях своих детей из похода, неожиданно превратившегося в весьма нервное и рискованное мероприятия. По сравнению с некоторыми мамашами, которые душились слезами и не могли найти себе места от волнения, мои держались очень даже стойко.

Тем не менее мама первым делом заключила меня в свои объятия, нисколько не заботясь о моем стеснении в присутствии однокашников – это был верный признак волнения. Я услышал, как в ее груди учащенно бьется сердце. В этот момент я вспомнил, что после тяжелой болезни ей категорически противопоказано волноваться – и почувствовал острый укол совести.

– Я же с самого начала знала, что ничего хорошего из этого мероприятия не получится! – погладив меня рукой по волосам, с легким укором (скорее всего – в папин адрес) прошептала мама.

– Ничего там на самом деле страшного не произошло! Честно! – поспешил заверить я, опасаясь, что после этой истории мама наложит строгий запрет на мое участие в чем-либо подобном.

– Наше счастье, что все так закончилось, – выпустив наконец меня из объятий, сказала Катерина Войцеховская, облегченно вздохнув. – Теперь-то ты, Дима, понимаешь, наверное, для чего наше селение обнесено стеной и круглосуточно охраняется?

– Понимаю, мам, понимаю, – смиренно кивнул я. – Но все же хорошо, видите?

– Сильно испугался? – глядя на меня испытывающим взглядом, поинтересовался отец.

– Да нет, вовсе я не испугался! – я попытался сделать выражение своего лица как можно более беззаботным. – Мы их только издалека краешком глаза видели! Никто и испугаться-то не успел, кроме разве что учителей – погнали нас в церковь, как будто на нас надвигается гигантский смерч.

– Ну, учителей я отлично понимаю – на них лежит огромная ответственность, Димитрис, – ответил папа, при этих словах улыбнувшись и махнув рукой несчастному Семену Аркадьевичу, который в этот момент объяснялся с наседающими на него наиболее чувствительными мамашами. – Они сделали все правильно. В таких делах лучше перебдеть, чем недобдеть!

– А Джером говорит, что они просто пришли на могилки, что у них там тоже кто-то из близких похоронен, – припомнил я. – Я вот теперь думаю, что он прав – иначе бы они так просто не ушли.

– Я практически уверен, что догадка Джерома верна, Димитрис, – кивнул отец, на ходу обменявшись кивками и рукопожатиями еще с несколькими родителями, в том числе и с Бориным папой. – Но осторожность всегда должна быть превыше всего.

– Давайте-ка пойдем домой, – предложила мама. – Смеркается, холодает, нечего нам здесь торчать. Игорь Андреевич, не составите ли с Борей нам сегодня компанию? Я сегодня была выходная и сгоряча наготовила столько, что нам с этим и за неделю не управиться.