Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

– Обсуждаете, небось, как Вита директрису поправляла? – улыбнувшись, попробовал догадаться я, принявшись за свою юшку.

– Витка, конечно, отожгла, но и Петровна ляпала что попало, – ответил Джерри. – Забыла сказать, что это русские нацисты сожгли весь мир. Типа: неважно, кто виноват. Ха! Фигня! Эти козлы первыми напали и получили по заслугам! Правильно, что их мочили! И дальше их надо мочить! Если бы не они, вообще бы ничего не было!

– Маргарита Петровна совсем о другом говорила, Джером! – запротестовала Мей, недовольная узколобыми суждениями парня. – О том, что если бы все люди были добрее друг к другу…

– Бла-бла-бла, – легкомысленно отмахнулся он от девочки. – Ну, скажи, Димон, я че, не прав?!

Я не принадлежал к числу тех, кто станет поддакивать Джерому без причины, но в этой ситуации сам не знал, согласиться с ними или возразить. Вообще-то ругать нацистов и винить их в начале войны считалось нормой. Но вот мои родители, в отличие от многих односельчан, не особенно разглагольствовали на эту тему. Папа как-то сказал, что все сложнее, чем кажется. Думаю, он бы скорее согласился с мнением Маргариты Петровны. А что думаю я сам?

– Знаешь, Джерри, мне кажется, что Петровна в чем-то права. Люди только и думали, кто «козел» и кого надо «мочить», – высказался я. – Вот если бы все вместо этого объединились и занялись, например, освоением космоса, то к этому времени давно нашли новые пригодные для жизни планеты, и нечего было бы делить, всего бы было в достатке…

– Ой, не начинай только со своим космосом, – засмеялся Джером, жестом показав, что остался при своем мнении.

Оглянувшись в поисках союзников, он ткнул локтем Борю и сказал:

– Борька, ну ты вот умный человек, скажи, а?!

– Э-э-э… я… – от стеснения Коваль сделался пунцовым и не нашелся что ответить.

Завидев такую реакцию, Джером загоготал, снисходительно похлопал толстяка по спине и щедро зачерпнул из его пачки «хрустяшек». Тем временем голос неожиданно подала мрачная девчонка, имени которой я не помнил. Голос у нее оказался гнусавым, неприятным:

– А я знаю, что будет еще Четвертая мировая война.

– С чего это ты взяла, Клер? – удивленно оглянулась на нее Мей.

– Потому что мальчики любят кровь и убийство. Они в конце концов придумают такое супероружие, от которого вся планета разорвется на части, и мы все не умрем, – мрачно пророчествовала девчонка (точно, вспомнил ее имя – «Кларисса», но ее бесит, когда ее так называют).

– Нет, этого не будет, – решительно возразил я, отставляя в сторону бокс из-под доеденной юшки. – Люди будут сколько угодно мочить всяких монстров и уничтожать все возможные миры, но только в виртуалке. А в реальном мире будут развиваться мирные прогрессивные технологии. Вокруг всей планеты создадут новый озоновый слой, очистят землю от радиации и начнут-таки летать на другие планеты, что бы там кто не говорил!

– Мечтай, мечтай, Димка, – прыснул Джером. – А я тебе так скажу. Разных козлов, всяких там недобитых нацистов и бандитов, надо крошить на мясо, пока они не развились и не забабахали такое супероружие, как говорит Кларисса…

– Не называй меня «Клариссой»! – вспыхнула неприятная девчонка.

– … и не превратили нашу планету в облако космического гомнеца, – проигнорировав ее, закончил Джером, абсолютно убежденный в своей правоте. – Ярик, да ты че ржешь-то?!

Литвинюк, все это время заливавшийся хохотом, умерил звук в своих ушных динамиках и пригласил Джерома заценить какой-то прикол. Тот сразу отвлекся от нашей дискуссии и врубил свой старенький ручной коммуникатор – на новый девайс с «сетчаточником» у его отца не было денег. Я едва успел доесть второе, как прозвучал звонок и вскоре мои мысли перешли на биологию, пара которой стояла следующей в расписании.

Последним за день, шестым уроком была физкультура. Кое-кто из одноклассников тяжко вздыхал и ерзал на месте, подумывая, не слинять ли с нелюбимого занятия. Что до меня, то физические упражнения всегда были мне в радость, и я не понимал, как они могут кому-то так не нравиться. Поэтому я с воодушевлением направился по коридору к лестнице, по которой надо было спуститься, чтобы попасть в подземный переход, ведущий из основного корпуса школы в спортзал. По пути меня нагнал Джером:

– Эх, Димка, че-то лень мне кишками трясти, – как всегда, пожаловался он. – Я Ярика уже уговорил физру пасануть. Не хочешь с нами?.. А, впрочем, у кого я спрашиваю? Давай, спортсмен, вперед! Мы где-то прошвырнемся, наберешь нас, как освободишься…

– Добро, – кивнул я.

Как старосте мне следовало бы сделать какое-то предостережение по поводу прогула, но я слишком хорошо знал своего друга, чтобы тратить время на его уговоры. Десять минут спустя я уже переоделся, переобулся и стоял в освещенном яркими газовыми лампами спортзале во главе шеренги выстроившихся по росту однокашников. Я был из них самым высоким и подтянутым.

Школьный спортивный зал был сравнительно новым сооружением, его строили уже на моей памяти, а на торжественное открытие приехало немало важных гостей. Одноэтажное отапливаемое кирпичное здание без окон около двадцати метров в длину, шести метров в ширину и трех с половиной метров в высоту, оборудованное баскетбольными кольцами, турниками, канатом, несколькими тренажерами, лавками, матами и шведской стенкой, являлось предметом для гордости всей общины, хотя это, может быть, было и не бог весь что по мировым меркам.

Оглянувшись, я заметил, что больше половины ребят, как обычно, стоят отдельным строем поодаль. Это была так называемая «спецмедгруппа» – те, кому активные физические упражнения противопоказаны по состоянию здоровья. К ним прибились еще несколько лентяев, которые «забыли спортивную форму» или просто «как-то нехорошо себя чувствовали». Всего лишь семнадцать из тридцати восьми учеников 6-ых «А» и «Б» классов оказались готовы к занятию. И это был еще хороший показатель для болезненного и апатичного поколения родившихся в 60–61 годах.

К неровному строю мальчишек и девчонок, которые переминались с ноги на ногу и болтали, вразвалку проковылял физрук Григорий Семеныч в оранжевом спортивном костюме. Надо сказать, что это был мужчина весьма впечатляющих габаритов и суровой внешности. В свои сорок с лишним лет он нагулял небольшое брюшко, но сохранил широченные плечи и толстую «бычью» шею, на которой уютно покоился бритый наголо череп. Семеныч кривовато улыбался, показывая неполный ряд зубов, некоторые из которых венчали золотые коронки. Если добавить к этому то, что на его лице был хорошо заметен косой шрам от правого уха до подбородка, то становится ясно, что физруку не приходилось сильно стараться, чтобы добиться от молодежи послушания. И хотя хорошо знавшие добродушие и отходчивость Семеныча не обманывались его страшной внешностью, все-таки спорить как-то желания не возникало.

– Эх, смотрю я, что каникулы не прошли даром – все расслабились и нагуляли жирку, – констатировал учитель, добродушно оглядывая строй. – Ну-ка поднимите руку, кто за эти две недели хоть раз занимался. Только честно! Так-с. Ну, Войцеховский, это понятно. Сидорченко, Бугай, Дэнуцеску…. Молодцы! Так-с, так-с. А ты, Литвинюк, куда руку тянешь? Где твоя форма?!

После небольшого сеанса подколок, которым Григорий Семеныч попытался пристыдить ленивых школьников, забывших форму, началась разминка. Я, как всегда, с удовольствием растянул мышцы, пробежал кросс, поотжимался от пола, поприседал, покачал пресс и поподтягивался на перекладине. Для меня это было несложно, я делал зарядку каждый день и охотно принимал участие во всех спортивных играх и соревнованиях, когда выпадала такая возможность.

Боря Коваль, сидя на лавочке, вспотевший и красный, тяжело дышал и с завистью смотрел, как я несколько раз подряд увлеченно выполняю на турнике подъем-переворот. Тоскливый взгляд паренька от меня не укрылся. Решив, что староста класса в такой ситуации должен что-то предпринять, я предложил ему тоже попробовать, пообещав, что помогу и подстрахую. Но Боря еще сильнее зарделся краской и пробормотал что-то нечленораздельное о своем плохом самочувствии.

Урок быстро окончился. Физрук разрешил всем желающим остаться поиграть в мини-футбол или волейбол, но лишь немногие, в числе которых и я, решились последовать приглашению. «Спецмедгруппа» и запыхавшиеся от небольших усилий «здоровые» ребята дружно засеменили в сторону раздевалки, довольные, что уроки наконец окончены.

– Ну ты молодец, Димитрис, – я почувствовал, как мне на плечо дружески ложится крупная, как медвежья лапа, ладонь Семеныча. – Твой папаша – не промах, но ты – вообще прирожденный атлет. Вырастешь – будешь настоящим силачом.

Учитель назвал меня моим полным, несколько необычным именем – «Димитрис». Из-за имени много кто полагал, что по национальности я грек, но это было не так. Родители назвали меня в честь храброго и достойного человека, который когда-то спас им жизни. Это была душещипательная история, которую я пересказывал за свою жизнь не менее двух десятков раз – каждый раз, когда кто-то из моих новых знакомых допытывался, почему меня так назвали.

– Спасибо, Григорий Семенович, – скромно ответил я. – А что там с моим папой?

Меня удивило, что физрук вспомнил отца, говоря об атлетизме, ведь папа – мужчина вполне обычной комплекции и никогда не кичился своей физической силой.

– Эх, – физрук усмехнулся, явно о чем-то вспомнив. – Я бы мог тебе рассказать немало о подвигах твоего папки в темные времена, которые были до твоего рождения. Но я знаю, что сам он не любит таких историй. Так что язык попридержу. Захочешь – у него и расспросишь.

Я привык слышать подобное о своем отце, а подчас и о матери, от самых разных людей. С самых ранних лет во мне жил живейший интерес к тем захватывающим приключениям, которые пришлось пережить маме с папой для того, чтобы оказаться в нашем селении и родить здесь своего единственного сына. Но они всегда рассказывали о них крайне скупо и неохотно, так что очень многое я знал только со слов чужих людей, кое-о-чем лишь догадывался, а некоторые вещи наверняка и вовсе оставались для меня тайной.

– Маргарита Петровна нам сегодня как раз рассказывала о конце Старого мира и о темных временах, – вспомнил я. – Мы с ребятами потом еще спорили о том, что она сказала: о доброте, ненависти и других вещах. А я с тех пор не могу выбросить это из головы и все представляю себе, как оно было тогда…

– Хм, а я сразу заметил, что ты сегодня как будто пригруженный чем-то. Подумал, девки обижают, – учитель оскалился своей доброй, но несколько пугающей улыбкой.

Физрук вздохнул, улыбка исчезла, на лбу залегли морщины и по лицу его будто пробежала черная тень. Такое бывало со многими взрослыми, когда им приходилось вспоминать о темных временах. Мама говорит, что это называется «посттравматический синдром» и что он в той или иной степени проявляется у всех людей ее поколения.

– Я тебе скажу так, браток, – произнес он. – Это было испытание. Такой себе экзамен, устроенный всему человечеству и каждому человеку отдельно. Только вот не все поняли, какая цель экзамена. Многие восприняли его просто как тест на индивидуальное выживание. Я тоже вначале был таким. Цеплялся за жизнь как зверь, не щадя ни себя, ни других. А вот папаня твой сразу все смекнул как надо. Он знал, что дело не в сохранении своего тела. Штука в том, чтобы сохранить душу, отстоять свое право называться «человеком». Эх, ты, наверное, еще слишком мал, чтобы понять, о чем я говорю…

– Нет, почему это, я все понимаю! – возмутился я, обиженный на «малого».

– Знаешь, что, – на лице Семеныча пролегла печать глубокой задумчивости. – Думаю, и тебе, и многим твоим корешам было бы полезно побывать в одном месте. Это место, в котором я пережил… э-э-э… как бы назвать-то это… м-м-м… духовное перерождение!

– Что за место? – заинтересовался я.

– Ну, сейчас его называют – Храм Скорби, – объяснил физрук.

– О! – поразился я, услышав хорошо знакомое мне название. – Но ведь это же за территорией селения. Туда же ходить нельзя! Но ничего. Я видел оттуда много фотографий, и видео есть. Мы могли бы…

– Нет-нет, фото, видео – это не то, – отмахнулся от моих предложений учитель. – В таких местах, как это, витает особенный дух. Его можно почувствовать только побывав там самому.

– Не думаю, что нас туда пустят, – пессимистично предположил я.

– Да, вообще-то правилами не дозволено, – пригорюнился физрук. – Но знаешь, ничего особо опасного там нет. Я вот бываю там каждую субботу. Знаешь, я, наверное, поговорю об этом с Петровной. Может быть, она даст добро, чтобы сводить вас туда.

– Вау! Вот это было бы круто! – обрадовался я. – Я еще никогда не был на экскурсии за территорией!

Обрадованный тем, что его идея нашла у меня отклик, физрук усмехнулся, но тут же задумался и вновь стал серьезным.

– Ты это… не трепайся об этом особо, – предупредил он меня. – Я улучу момент, покумекаю с директрисой. Может быть, к весне, после Пасхи, на гробки, как раз и выберемся. И вот еще, не больно мне нравится это твое словечко – «экскурсия». Экскурсия, Димитрис – это такой вид развлечения. А в Храм не ходят, чтобы развлекаться. Туда ходят, чтобы почтить память и, может быть, осознать что-то для себя… Ладно, не грузись, иди давай, ребята вон уже на команды разбились!

Наслаждаться игрой в волейбол я смог всего-то полчаса. На полчетвертого у меня было занятие с репетитором по английскому языку, а родители к этим занятиям относились очень серьезно.

По моей просьбе физрук открыл для меня школьную душевую, обитую кафелем болотного цвета. Раздевшись и вооружившись куском мыла, я выдохнул и забежал под прохладные струи воды. По действующим в поселении нормам экономии воды надо было укладываться в четыре с половиной минуты, поэтому принятие душа в какой-то степени превращалось в еще одно спортивное упражнение. Впрочем, за долгие годы мы все наловчились сдавать этот норматив на «отлично».

Вытершись, подсушив феном голову и одевшись, я заметил, что на часах 15:25. Поздновато, могу домой не успеть. Но это не проблема. Для встречи с репетитором мне достаточно иметь при себе коммуникатор и доступ к Интернету. Школьная инфотека, в такое время обычно полупустая, подойдет для дистанционного урока ничуть не хуже, чем моя комната дома. Поэтому, схватив сумку, я поспешил туда.

Полтора часа совершенствования моего произношения – и вот я уже подхожу к школьному гардеробу. Мои шаги отражались от стен школьных коридоров громким эхо. Наверное, я уходил из школы одним их последних. Из-за завешанных жалюзи окон уже не проникало ни лучика света, так что в гардеробной зажгли лампочку. Сонная обрюзгшая тетка, которую я на своей памяти ни разу не видел без закрытого «сетчаточником» левого глаза, лениво отправилась за моей курткой.

На улице сейчас было -20 по Цельсию, не меньше, так что прежде чем выбраться наружу я плотно укутал шею шарфом, надел на голову шапочку, тщательно завязал капюшон с полумаской и окунул свои руки в громадные теплые рукавицы. Чуть не забыл снять свой «сетчаточник», которым я пользовался для сеанса видеосвязи с репетитором. Каждый год находятся растяпы, которые попадают к докторам с примерзшим к глазам устройствами, но становиться очередным из этих неудачников мне как-то не хочется.

– До свидания! – крикнул я гардеробщице, приоткрывая тяжелую металлическую дверь в предбанник.

В предбаннике температура была уже близкой к уличной, а за следующей дверью в незащищенный теплой одеждой верхний участок лица подул колючий порыв ветра. Впрочем, ветер был сегодня не слишком сильным, снег не падал, а к морозам мы здесь все были привычны. По расчищенной от снега и льда тропинке я побрел к воротам, ведущим из школьного двора на улицу, не оглядываясь на неказистую двухэтажную постройку, увенчанную обледеневшей вывеской «Первая средняя общеобразовательная школа Генераторного».

Название было глупым, так как это была единственная школа в моем родном поселении, которое по прошлогодней официальной переписи насчитывало восемь тысяч триста одного жителя, и вряд ли строительство еще одного учебного заведения есть в ближайших планах администрации.

Мамин автобус придет в семь двадцать, а может, с учетом зимней дороги, и в восемь, так что у меня оставалось еще около двух часов времени, чтобы погулять с друзьями. Неохотно высвободив одну руку из рукавицы и вытащив комм, я набрал Джерома, не сомневаясь, что он, несмотря на мороз, тусуется вместе с компанией где-то в округе, если только ему не удалось обойти правила и погрузиться в «виртуалку».

Я не ошибся. Оказывается, Джером с ребятами попробовали проскользнуть в «зал погружений», но там в этот раз дежурил Петруша. Так звали парня из набранной школьной директрисой команды «тимуровцев» – старшеклассников, которые, среди прочей общественно полезной работы, следили за соблюдением запрета на пользование детьми младше шестнадцати лет залом погружений в виртуальную реальность Dreamtech. Если с прочими «тимуровцами» бойкому Джерому иногда удавалось договориться, то Петруша, которого ирландский смутьян не называл иначе чем «долговязым жополизом», был неумолим.

Запрет был введен поселковой администрацией три года назад по просьбе родительского собрания «из соображений общественной морали и профилактики детской виртомании» к величайшему разочарованию и гневу ребят, лишившихся доступа к крутейшему развлечению современности и компании Dreamtech, потерявшей значительную часть прибыли в Генераторном. А ведь в свое время менеджмент компании, учуяв бешеный спрос, не останавливающийся даже перед высокими ценами, увеличил количество мест погружений с шести сразу до тридцати двух.

Я хорошо помню первые месяцы после открытия зала. Люди, пришедшие в эйфорию от появления в нашей глуши последнего достижения игрового бизнеса, расцвет которого был прерван Апокалипсисом, записывались в очередь за недели и даже месяцы. Места в очереди задорого продавали, обменивали, из-за них ругались и иногда дрались. Что и говорить, наша действительность была так сера и неприглядна, что желающих окунуться в нечто более красочное было хоть отбавляй.

Вот и в этот день ребята не преминули сделать попытку пробиться в «виртуалку». После постигнувшей их неудачи расстроенные школьники какое-то время подурачились на самодельных горке и катке, которые в этом годы соорудили напротив главного административного здания, а потом, замерзнув, отправились в одно из постоянных мест для зимней тусовки – на чердак жилого дома номер восемь, находящегося в тупичке в восточной части селения, примыкающем к техническим сооружениям.

Через десять минут неспешной прогулки по тротуару Центральной улицы, заботливо расчищенному дворниками и не слишком многолюдному в этот час, когда взрослые еще в основном были на работе, я свернул в тот самый тупичок. А еще через минут пять осторожного скольжения (здешний разбитый тротуар почистили плохо, и одинокий дворник как раз трудился над этим, временами дыша на задеревеневшие ладони) мои озябшие пальцы набрали известный мне код домофона на металлической двери неказистого четырехэтажного здания, большая часть окон которого была еще со старых времен наглухо закрыта ставнями или плотно заколочена деревянными досками. Многие люди не верили, что солнце теперь стало безопасно.

Поднявшись по темной лестнице, пожалуй, излишне узкой (но ведь и проектировали ее не профессиональные архитекторы) я вскоре присоединился к друзьям.

– О, вот и наш спортсмен пожаловал, – засмеялся Джером, едва скрипнула ведущая на чердак дверь.

– Привет, Димка! – обрадовалась моему появлению Мей, которая, против обыкновения, сегодня тоже решила присоединиться к тусовке. – Как там твой английский?

– Ничего, нормально, – улыбаясь, я пожал руки ребятам, с которыми еще не виделся сегодня. – А вы тут как поживаете?

– Да такое, – неопределенно мотнула головой девчонка, поведя глазами в сторону Джерома – видимо, он, как обычно, что-нибудь вытворил.

Нельзя сказать, что тусоваться здесь было особенно интересно. Но, по крайней мере, на чердаке было куда теплее, чем на улице. Жильцы восьмого дома знали, что здесь собираются дети, а иногда и подростки, но закрывали на это глаза, если только гуляния не затягивались допоздна и с чердака не доносился запах табачного дыма. В невысоком, изрядно захламленном помещении с косой крышей, поддерживаемой поперечными балками, на которых висели какие-то мешки и старые тряпки, в теплую пору года иногда стелили матрасы для приезжих, а в прочие времена жильцы хранили здесь всякую всячину, не слишком ценную и не помещавшуюся дома. Запертая на висячий железный замок дверь с надписью белым маркером «Гражданская оборона» преграждала вход в коморку, где хранилось, как мы все знали, с полсотни противогазов на случай объявления тревоги. Лезть туда нам было особенно не интересно. Большую часть времени мы коротали время, играя в различные игры: от обычных карт до замысловатых подвижных баталий, в которых каждый имел отведенную ему роль. Однако сегодня все внимание собравшихся здесь ребят и девчонок (а их было сегодня семеро, не считая меня) было обращено на Джерома – ясно было, что он задумал что-то необычное.

– Ты, Джерри, это все врешь, наверное, – решительно заявил Ярик Литвинюк, видимо, вернувшись к какому-то разговору, прерванному моим появлением. – Это все панты, вот что.

– Ты, Ярик, по себе-то не суди, панты-манты, – с величайшим самомнением ответил ирландский шалопай. – Настоящий пацан если что-то говорит – значит это, считай, что уже сделано. А ты че, за пацана меня нормально не считаешь, или че?!

– Та не, я-то че, – немного смутился Литвинюк, который, как и прочие, не решался задираться с Джеромом несмотря на его небольшой рост. – Ну просто это все как-то…

– Да брось, Джером, – Мей, как всегда, с совсем взрослой ироничной насмешливостью посмотрела на друга. – Ты же прекрасно знаешь, что ходить за территорию нельзя, да и не получится у тебя, только здорово влетит и попадешь опять в комендатуру…

– Ничего ты, малая, не знаешь, вот что я тебе скажу, – отмахнулся от нее парень. – Конечно, если полезть, как дебил последний, прямо через ворота, то милиция сразу спапашит. Но есть другие пути, надо их знать. Есть один человечек, который мне по секрету рассказал про такой путь. И, если я попрошу, то и проведет меня по нему.

– Это что за «человечек» – Том твой, что ли? – сразу догадался я и громко фыркнул. – Да ему, наверное, привиделось, пока он под кайфом по всему селению болтался. Намотал пять кругов топчась на одном месте – вот и решил, что заблудился на бескрайних пустошах.

Ребята громко рассмеялись. Все мы были наслышаны о Роме Томильчуке по прозвищу «Том», немного отмороженном сироте-старшекласснике, который, как говорили, был самый настоящий наркоман и находился под постоянным присмотром в детской комнате милиции. А вот Джером не гнушался с ним общаться, просто-таки обожал Тома, который всегда мог рассказать или показать «что-нибудь прикольное». Старшеклассник, в свою очередь, чувствовал в нем родственную бунтарскую душу и всегда привечал. Говорил всем, что они «как Том и Джерри в мультике, только дружат». В последнее время Джером все чаще намекал, что ему становится интереснее в компании Тома, чем среди нас, мелюзги.

– Ты, грека, говори, что хочешь, – обидевшись на мои слова и особенно на смех, Джером, конечно, не преминул назвать меня «грекой» в насмешку над моим именем. – Да только мне осточертело сидеть в этих стенах, играться с вами в дурацкие игрушки да жить по дурацким правилам, которые установили ископаемые мумии вроде Петровны! Там, за стенами, целый мир, полный невероятных опасностей и приключений! И, чтоб вы знали, я от этого мира прятаться не стану…

– Ты глупости говоришь, – серьезно возразил я. – Ты разве не знаешь, насколько опасно на пустошах? Думаешь, стены и озоновый купол у нас над головой сделаны просто так?

– М-да, – несмело поддакнул мне Боря Коваль, до этого сидевший тихо. – Мне папа говорит, что там до сих пор такие ужасы происходят, какие и в самом кошмарном сне не приснятся, совсем как в темные времена…

– А ты, Димка, поменьше слушай страшилки, которые тебе взрослые рассказывают, – не спасовав перед моими аргументами, легкомысленно ответил Джером. – А то будешь как Борька – писаться в штаны от одной мысли о том, чтобы высунуть свой нос из скорлупы.

– Из какой еще скорлупы? Я, Джерри, не какой-нибудь цыпленок! – возмутился Коваль, ярко зардевшись.

– Да это выражение такое, дурья твоя башка! – заржал ирландец, схватившись за живот. – Это значит, что ты натуральный маменькин… ну ладно, папенькин сынок и всего на свете боишься. Ты что, совсем тупой что ли?!

– Никакой я не тупой и ни «папенькин сынок», – зашморгал носом Борька. – Дима, скажи ему!

– Нет, в самом деле, дружище, ты что, считаешь, что можно так вот просто выбраться наружу и прогуливаться там? – попробовал я призвать друга к рассудительности.

– «Так вот просто» – нет, нельзя, конечно, – серьезно ответил он. – Для этого надо изрядно подготовиться. С собой надо обязательно иметь вещи, необходимые для выживания: палатку, спальный мешок, фонарь там, сухое горючее, зажигалку, веревку крепкую… ну и оружие, конечно, тоже. А чё вы смотрите? Вот нападет на вас стая одичавших собак, так что вы, руками от них будете отбиваться? Или, того хуже, бандиты…

Когда Джером заговорил об оружии и бандитах, я немного успокоился – понял, что он больше фантазирует, чем рассказывает о своих реальных планах. Этот его Том, конечно, личность мутная, но скорее всего ни о каком тайном пути на пустоши не знает и знать не может. И хорошо, что так. Зная беспокойный нрав Лайонелла, я все время волновался, что друг вляпается во что-нибудь серьезное. Он и так получал много замечаний от учителей и часто имел проблемы с комендатурой из-за нарушений установленных в селении правил поведения и мелких хулиганских выходок. Мама считала, что своими постоянными проказами Джером стремится привлечь к себе внимание, которым он был обделен дома и произвести впечатление на сверстников. Пожалуй, так оно и было – Джерри был тот еще позер. Но все-таки он не глуп и вовсе не настолько бесшабашен, чтобы сбежать из селения.

Придя к такому выводу, я довольно беспечно подключился к обсуждению того, как надо снарядиться, чтобы выжить на пустошах. Несколько раз мы обменялись улыбающимся взглядом с Мей, которая не хуже меня поняла несерьезность этого трепа. Довольно скоро разговор перескочил на другие темы и вскоре я о нем совсем забыл.

Расходиться компания начала к шести вечера. Как раз в эту пору взрослые возвращались с работы и наступало время ужина. Кое-кому из ребят позвонили родные, а кто-то обошелся без напоминаний, но уже к половине седьмого мы с Джеромом остались вдвоем. Последней с нами торопливо распрощалась Мей Юнг, чьи родители должны были как раз вернуться со службы.

Мой комм тоже завибрировал и издал звук, приняв текстовое сообщение. Взглянув на экран, я прочел: «Еду на раннем. Приходи к вкусному ужину. Люблю, целую. J». На моем лице засияла улыбка. Значит, сегодня удачный день: маме удалось вовремя освободиться с работы, что бывало далеко не всегда, и она успела на первый из двух конвоев, которые отправлялись из райцентра. Этот конвой приходил обычно в семь двадцать вечера и, когда мама приезжала с ним, меня ждал ужин в семейном кругу и общение с родителями. Если мама задерживалась и возвращалась с поздним конвоем, который отправлялся двумя часами позже, то ужин мне предстояло разогревать самому.

Джером украдкой смотрел как я отвечаю на мамино сообщение. Его отец, разумеется, не интересовался, чем сын занимается этим вечером. Вероятнее всего, Седрик Лайонелл в это время был уже пьян. Но, конечно, Джером никогда в жизни не подал бы виду, что завидует ровесникам, пользующимся вниманием родителей. Скорее наоборот, был склонен насмехаться над теми, кого «мамаши опекают как наседки цыплят». Правда, на этот раз решил меня пощадить – промолчал.

– Ты как, не против часок на досках попрыгать? – поинтересовался я, когда остальные разошлись.

– А че, пошли, делать нечего, – небрежно ответил друг.

Как это часто бывало в эту пору года, мы с ним забежали ко мне домой за досками и отправились на Трамплины. Так в народе величали полуосвещенный мигающим уличным фонарем дворик первого дома, примыкающий к внешней стене селения невдалеке от западных ворот. Неунывающие любители сноуборда превратили это место в самый настоящий островок экстремального спорта посреди размеренно-монотонного жизненного уклада Генераторного. Правда, посторонний наблюдатель вряд ли отдал бы должное их стараниям. Хорошо утрамбованные горы снега, круто спускающиеся книзу, хотя и достигали почти самой вершины четырехметровой бетонной стены, но все-таки мало напоминали настоящие горные склоны. Впрочем, скромные масштабы площадки нисколько не мешали ребятам, вооружаясь самодельными или покупными досками, самозабвенно имитировать здесь занятие по сноуборду. Со стены за ними с завистью наблюдал молодой милиционер, притоптывая и ежась в своем бушлате под порывами зимнего ветра.

В здешней пестрой компании, в которой можно было встретить людей самых разных возрастов, часто оказывались и мы с Джеромом. Правда, Джером постоянно ворчал, что если бы не дурацкий запрет, то в виртуалке мы могли бы запросто покататься на настоящих горах, а не тратить время на это баловство. Но все-таки он не упускал возможности попрыгать на Трамплинах на своей новенькой доске, которую я преподнес другу на прошлый день рождения взамен нелепой плоской деревяшки с самодельными металлическими креплениями для ног, которую Джером смастерил сам. Новую доску друг хранил у меня – боялся, как бы его папаше не пришло в голову ее продать или заложить, как это ранее случалось с прочей домашней утварью.

Несколько раз вывалявшись в снегу после неудачных финтов на Трамплинах и изрядно замерзнув, вымотанные и вполне удовлетворенные, в десять минут седьмого мы, взяв доски под мышки, бодро зашагали в сторону западных ворот, устроив по дороге отчаянную перестрелку снежками. Я собирался встретить маму, а Джером, по обыкновению, решил составить мне компанию. Догадываюсь, что он не спешил отправляться домой, где в эту пору мог застать пьяного отца, что означало весьма непредсказуемые последствия.

У ворот, как всегда в эту пору, уже начинали собираться жители, ждущие своих родных и близких. Встречая соседей и знакомых, люди приветственно махали руками, сбивались в небольшие кучки и завязывали беседы, выпуская изо ртов облачка пара. Хоть многие из них бывали тут ежедневно, в здешней толпе всегда ощущалась атмосфера некоторого волнения. Мысленно люди все еще не отпустили в прошлое те времена, когда каждый, кто покидал ворота селения, рисковал никогда больше в него не вернуться.