Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 6

– Ты точно знаешь, что твои родители не придут? – донесся до моего слуха взволнованный шепот Мей. – Может, лучше не надо?

Мы были одни в тишине моей комнаты. Для того чтобы я просто услышал ее, ей вовсе необязательно было подносить губы едва ли не к самой мочке моего уха. Мою кожу обдало ее жарким дыханием. От этого я ощутил, как по коже пробегают приятные мурашки. Штаны, в которых я и без того ощущал твердость, теперь, казалось бы, готовы были вообще треснуть.

– Точно, – сказал я, и снова поцеловал розовые губы кореянки, слегка приоткрытые от волнения.

Девичьи уста были влажными и горячими. Они дышали свежестью и пахли зеленым чаем, который мы пили. Я чувствовал, что ей не меньше, чем мне, нравится ощущение касаний наших губ и языков. Мы с ней целовались не в первый раз. Но сегодня мне казалось, что все может пойти дальше, чем поцелуи. Три часа дня, родители вернутся нескоро, а подруга без долгих уговоров согласилась прийти ко мне домой, при этом изрядно надушившись, но почти не став краситься (я как-то обмолвился ей, что не люблю яркого макияжа).

Над Генераторным раскинулся красочный пейзаж января 2077-го. Окна едва не трескались от 30-градусного мороза. Крыши ломились от лежащих на них гор пушистого снега, к которому каждый день сыпалось с неба пополнение. На фонарных столбах Центральной улицы все еще сохранились новогодние гирлянды. Из печных труб на крышах жилых домов валил густой дым – чтобы хоть как-то согреться, народ массово топил свои «буржуйки».

Наша печка тоже не простаивала – придя домой, я подкинул туда несколько новых поленьев. Дрова уютно потрескивали за разжаренной кирпичной стенкой печки, и в комнате царило тепло, бросая вызов суровой зиме за окном. Вокруг кровати были беспорядочно разбросаны ворохи кофт, свитеров, гольфов, подштанников, колготок, гетр и меховых носков, в которые нам приходилось каждый день наряжаться, чтобы показать нос из дому.

Мей Юнг, моими стараниями, осталась в одной лишь серенькой футболочке, под которой отчетливо проглядывались очертания лифчика, и трусиках. Она не выглядела зажатой и смущенной, не сжимала стыдливым жестом коленки – может быть, из-за того, она была на полгода старше меня – ей еще в ноябре прошлого года исполнилось шестнадцать. На вид, пожалуй, ей можно было бы дать и восемнадцать – неспроста говорят, что девочки превращаются в девушек быстрее, чем мальчики – в юношей.

Может быть, какой-нибудь избалованный ценитель и не нашел бы ее эталоном женской красоты. Сажем, разглядел бы определенные диспропорции в чертах ее лица, где пухлые чувственные губы соседствовали со слегка приплюснутым носиком и суженными глазами, глядящими из-под густых черных ресниц. Или указал бы на то, что она могла бы быть чуточку похудее в области бедер.

Как по мне – все это чушь. Сложно спорить с тем, что Мей очень милая и симпатичная. Взять хотя бы ее длинные прямые волосы цвета вороного крыла – такие гладкие и блестящие, что им завидовали все одноклассницы. Непроста она считается первой красавицей класса. Я точно знаю, что именно о ней чаще, чем о других, думают мои одноклассники во время постыдных минуток наедине с собой. Но лишь мне посчастливилось делать то, о чем они лишь мечтают.

Пока мы целовались, моя левая рука поглаживала ее по оголенному бедру, а правая – залезла под ее футболку, неловкими движениями пытаясь расстегнуть застежку лифчика. Это был важный момент, на котором все могло застопориться – ранее она мне этого не позволяла. Но вот ее рука сама помогла мне – и застежка наконец поддалась!

Вынув из-под футболки и отбросив прочь лифчик, я задрал футболку и наконец увидел ее небольшую грудь со вздыбившимися от напряжения сосками, которые яснее ясного говорили о совпадении ее мыслей с моими. Ее учащенное дыхание было еще красноречивее! Моя левая рука в этот момент стала перемещаться по ее бедру ниже, ближе к трусикам. И тут…

– Постой, – сказала она, вдруг сдвинув назад футболку, чуть отодвинувшись и убрав мою руку с бедра. – Постой, Дима. Я не могу!

В ее голосе прозвучала такая решительность, что сразу становилось понятно – речь идет не о картинных девичьих ломаниях. Какое-то соображение явно всерьез запало ей в голову. И, поскольку Мей была мне настоящей подругой (как ни странно звучит это словосочетание сейчас, когда я едва не занялся с ней сексом) я обязан был отнестись к нему серьезно. Даже если для этого придется попытаться скрыть всю глубину своего разочарования от того, что вместо долгожданного лишения девственности я оказался в роли персонажа классической комедии о подростках-неудачниках.

– Вот еще! – откинувшись на спинку кровати, я тяжело вздохнул. – Это почему это?!

– А потому!

Уставившись на Мей, усевшуюся по-турецки на краю кровати, я заметил в ее темно-карих глазах, глядящих на меня из-под густых ресниц, не меньше разочарования, чем, наверное, было в моих. Судя по тому, как она закусила губу, ее снедали сильные сомнения – но все-таки некая мысль не позволяла ей переступить черту.

– Только не надо на меня злиться, Дима, – после длительной паузы ответила она на мой немой вопрос.

– Я и не злюсь, – попытался убедить ее я.

– Я, если честно, была бы вовсе не против… ну… ты понимаешь. Но мой папа будет очень зол.

– Мне казалось, дядя Ан – человек современных нравов.

– Только не тогда, когда касается этих вещей. Он очень переживает из-за всего этого и непрестанно повторяет, что я должна сохранить целомудрие для своего будущего мужа. Он каждые полгода возит меня в Олтеницу к врачу на осмотр.

– Что с того? Меня тоже постоянно таскают по врачам, хоть я и здоров как бык.

– Ты не понял! Папа меня водит к женскому врачу – гинекологу. Если во время очередного осмотра выяснится, что я… э-э-э… ну ты понял, – это будет настоящий скандал.

Призадумавшись, я вынужден был признать, что в словах Мей есть доля истины. Дядя Ан действительно был из тех, о которых пословица «в тихом омуте…» Помню, где-то год назад Мей загорелась идеей сделать себе пирсинг в носу. Казалось бы, невинная затея, но ее спокойный обычно папа устроил дочери за эту идею такой выговор, что даже умудрился довести ее до слез – и это при том, что Мей не робкого десятка.

– А-а-а… – я задумался о гинекологе и от этих мыслей слова на языке начали путаться. – А что… э-э-э… после этого… будет так заметно?

– Конечно, будет! – фыркнула Мей, посмотрев на меня с удивлением и снисходительностью, намекающими на то, что мне следовало знать немного больше о женской физиологии.

– Хм. А ты сама что… э-э-э… никогда не… э-э-э… – заметив, что подруга начинает откровенно забавляться над моим внезапно проснувшимся косноязычием, я сделал над собой усилие и преодолел смущение. – Ну, не баловалась с собой?

– Ну, это другое, – покраснев, Мей опустила глаза и слегка улыбнулась, красноречиво ответив тем самым на мой вопрос. – Я… делаю это по-другому. Что ты уставился? Ну, пальцами там, сверху. Это не то же самое, что засунуть туда твою штуку!

В чем-то это было нелепо и странно – говорить о таких вещах с девчонкой, с которой мы были знакомы едва ли не с рождения. Я давно знал, что в свое время нравился ей. Но до недавнего времени мне казалось, что девичья влюбленность осталась в прошлом, и воспринимал Мей исключительно как подругу.

Если честно, то именно она виновата в том, что мы незаметно переступили черту, за которой все это стало возможным. Где-то с полгода назад она начала поддерживать разговоры на темы, находящиеся в опасной близости от секса, которых раньше в моем присутствии избегала. Скажем, мы с ней могли спокойно обсудить что-то такое, увиденное в фильме или рассказанное кем-то из друзей. После того как мы начали обмениваться своими мыслями по этому поводу, секс постепенно перестал быть для нас табу. Не прямо, но междометиями и намеками мы взаимно признались, что интересуемся этой темой и относимся к ней без излишнего смущения, как надлежит, в общем-то, современным людям. А недели две назад мы впервые начали целоваться.

Я крепко задумался о нашей с ней дилемме – и вдруг меня осенило.

– А что, если мы сделаем это по-другому? – спросил я, оценивающе глядя на ее реакцию.

– Это как это – по-другому? – насторожилась Мей, но вскоре поняла, о чем я. – А-а-а. Ты хочешь, чтобы я тебе?.. Ну, не знаю. Не уверена, что мне это понравится. Вы ведь, мальчики, считаете, что таким занимаются только шлюхи! Я что, по-твоему, одна из них?

– Не знаю, кто так считает, – пожал плечами я. – Может, какие-то дебилы. Здесь нет ничего такого. И я не предлагал, что бы только ты мне сделала. Я… это… тебе тоже могу. Ну, чтобы нам двоим это было в кайф.

– Ну, я не знаю, – с сомнением проронила Мей, но при этом стыдливо закусила губу, скрыв улыбку, а в ее глазах вспыхнула искорка, которая говорила обо всем яснее всяких слов.

«Не знаю» в данном случае означало «да».

– Я… не бреюсь там, – слегка смутившись, призналась она, опустив взгляд к своим трусикам, из-под которых виднелись копны кучерявых темных волос.

– Я, если честно, тоже! – усмехнулся я, пододвигаясь обратно к подруге.

Мей по-прежнему пребывала в нерешительности, но не стала отстраняться, когда я приобнял ее и начал ласково целовать в щеку, ухо, шею. По тому, как девушка прикрыла глаза и выдохнула, становилось ясно, что ее оборона прорвана.

– Я могу быть первым, если хочешь, – шепнул я ей на ухо.

– Можно сделать это и вместе, – увидев мою удивленную реакцию, она усмехнулась и неожиданно мне подмигнула. – Не ты один посматриваешь кино для взрослых!

Поначалу мы с ней все-таки чувствовали некоторое смущение. Но несколько минут спустя от былого смущения не осталось и следа. Сколько это длилось – ума не приложу. Когда всё окончилось, мы долго еще лежали, тяжело дыша, на простынях, уткнувшись счастливыми глазами в потолок и слушая потрескивание дров в печи. Оглянувшись на Мей, я заметил, что по ее лицу блуждает глупая улыбка. Ее щеки порозовели и стали оттого еще милее. Мне хотелось что-то сказать, но она приложила палец к моим губам, остановив слова. Привстав, она перевернулась через меня, лежащего ближе к краю кровати, задержалась на секунду, чтобы ее соски коснулись моих и одарила меня медленным нежным поцелуем.

Я наблюдал, как она, встав с кровати, с видимым удовольствием прошлась по комнате, нарочито виляя бедрами, как она прежде никогда не делала. Остановившись у окна, она нарисовала пальчиком на заиндевевшем стекле розочку, а затем какой-то неприличный рисуночек в японском стиле хентаи, кажется, изображающий двух людей в позе «69». Я вдруг вспомнил, что Мей – фанат аниме. Говоря «кино для взрослых», она, должно быть, имела в виду свои мультики.

– Не забыть бы стереть твое творчество перед приходом родителей, – произнес я, любуясь обнаженной фигурой кореянки и лопаясь от самодовольства от того, что только что произошло.

Похоже, что я первым из своих друзей приобрел сексуальный опыт с девушкой в реальной жизни – а это совсем не то же самое, что мастурбация или виртуальный секс с порнозвездами. Но стоило ли удивляться, что это произошло именно со мной?

Хоть родители и силились воспитать во мне скромность и самокритику, я не мог объективно не замечать сильных сторон, привлекавших противоположный пол: начиная от социального положения (единственный сын в знатной интеллигентной семье, проживающей в двухкомнатной квартире) и заканчивая перспективами (любимец всех учителей, которому остался один семестр до окончания десятого класса с золотой медалью и поступления в университет Сидней).

Да и собой я недурен, чего уж говорить? В свои пятнадцать я вымахал на метр восемьдесят три, но вовсе не выглядел долговязой шпалой, как некоторые ровесники, а состоял из одних лишь мышц – вдобавок к обычной своей физической активности в тринадцать я начал заниматься боксом, а с четырнадцати не реже чем трижды в неделю тренировался в тренажерном зале, поднимая такие веса, которые заставляли занимающихся рядом взрослых мужиков мучительно краснеть от стыда.

– А что об этом скажет твоя Дженни, а? Вы же с ней типа «встречаетесь», – не в такт моим мыслям молвила Мей, не оборачиваясь и заканчивая свой рисунок на стекле.

Пущенная Мей стрела попала в цель – слегка убавив свою самодовольную усмешку, я впервые всерьез задумался, что только что совершил измену. Конечно, наша с Джен дистанционная любовь была слишком далека от понятия «отношения» в нормальном смысле этого слова – но ведь мы с ней и называли это именно так!

На летних каникулах после седьмого и восьмого классов мы провели вместе по смене в «Юнайтед» и дважды окунались на двадцать четыре дня в другой мир, в котором у нас с Джен были серьезные разговоры и признания, объятия, слезы и даже поцелуи (правда, настоящие поцелуи с языком были лишь у лагерного костра в последний день нашей смены в 75-ом). Помню, тогда я был на вершине блаженства – мне едва исполнилось четырнадцать, и я всерьез не помышлял ни о чем большем.

Но с тех пор миновало полтора года. Все это время наше с ней общение ограничивалось ежедневными (с редкими перерывами в день-два) сеансами видеосвязи.

На протяжении всего девятого класса Дженни обещала, что при первой встрече на будущих каникулах мы будем целоваться так же, как при расставании на предыдущих – но наша встреча так и не состоялась, так как папе не удалось достать мне путевку в «Юнайтед». Расстроенная англичанка заявила мне, что все лето потеряло для нее смысл и лишилось своего очарования – но, тем не менее, поехала в лагерь одна. Она торжественно обещала выходить на связь со мной каждый вечер и транслировать мне в прямом эфире все интересное, что произойдет в лагере в этом году. Но, несмотря на обещание, регулярные сеансы связи длились лишь первые несколько дней. Дальше меня затянуло в водоворот напряженных курсов доуниверситетской подготовки, а Дженни – унесло вихрем веселой лагерной жизни. Несколько раз я тщетно пытался выйти с ней на связь, но затем забросил свои попытки.

Я был уже почти уверен, что на этом наш с ней роман подошел к концу – но, едва вернувшись из лагеря, Джен начала звонить мне снова, ничего не объясняя и сделав вид, что паузы как будто и не было. Пара моих корешей, которые тоже был в том году в лагере, сообщили мне, что у Джен были шашни с одним молодым вожатым, и она с ним, по слухам, даже целовалась, но затем он бросил ее и к концу смены зажигал вовсю с вожатой из другого отряда. Я не знал, верить этим сплетням или нет, но после долгих колебаний решил не выяснять отношений. Я был рад возобновлению нашего общения и мне не хотелось разругаться с ней из-за дурацкой истории с вожатым, которой, может быть, вовсе и не было.

В пятнадцать лет Дженет стала настоящей умницей и красивой, как фотомодель или киноактриса. Она была утонченной и элегантной, с прекрасными вьющимися волосами медового цвета, бархатно-нежной белой кожей с россыпью милых веснушек, тонкими изящными чертами лица, глубокими взрослыми интонациями голоса и прекрасным истинно британским произношением слов, словно у телеведущей – сказывались курсы ораторского искусства, которые она посещала по настоянию отца. Мей по-прежнему величала британку «чопорной, отмороженной вертихвосткой, которая строит из себя что-то непонятное», но я в душе понимал, что ее устами говорит зависть.

На протяжении первого полугодия десятого класса не было и дня, чтобы я не провел в разговорах с Дженет хотя бы полчаса. Однажды она призналась, что любит меня, а я заверил ее в ответных чувствах, хоть не слишком ясно понимал, что следует вкладывать в слово «любовь» и не слишком тщательно обдумывал свой ответ.

Джен рассказала, что твердо решила поступать в медицинский институт в Сиднее и даже посещает, как и я, подготовительные курсы. Она очень много и со знанием дела рассказывала о жизни в мегаполисе, в котором ей не единожды доводилось бывать, и рисовала передо мной такие перспективы тамошней жизни – взрослой, свободной, захватывающей, от которых просто кружилась голова. Мы с ней поклялись друг другу, что обязательно поступим в свои университеты, встретим друг друга в столице мира и будем там вместе до самого выпуска, а может быть, и навсегда. Девушка отнеслась к нашим планам очень серьезно – до такой степени, что начала подробно интересоваться у подруг и знакомых, как лучше все устроить, чтобы мы с ней, учась в разных вузах, смогли жить вместе. Я не был уверен, удастся ли воплотить эти планы в жизнь и не «перегорит» ли Дженни в скором времени – но само обсуждение таких перспектив льстило мне и будоражило воображение.

Надо сказать, что с того момента, как мы обменялись признаниями в любви и договорились о встрече в Сиднее, наше общение стало намного откровеннее. Для меня мало что изменилось после произношения «волшебных слов», а вот Дженет, похоже, решила для себя, что мы перешли на некий новый этап, на котором дозволено то, что раньше было неуместно. Я и прежде подозревал, что за строгим воспитанием, сдержанными манерами и внешней холодностью Дженни прячутся пылкость и страстность, которые она тщательно скрывает от окружающих – а теперь смог в этом убедиться.

Однажды в минуту откровений она вскользь призналась, что думает обо мне «в таком смысле», но затем тут же смутилась и пошла на попятную, сделав вид, что я неправильно ее понял. Но я начал осторожно распутывать попавшую ко мне в руки ниточку – и в конце концов она не только раскрыла мне правду, но и однажды глубокой ночью, когда ее родители спали, согласилась сделать это на камеру.

С тех пор такое произошло еще два или три раза. Лежа в кровати и прислушиваясь свободным от наушника левым ухом, не ходят ли по коридору родители, правым ухом я жадно ловил доносящийся из наушника шорох простыней в десяти тысячах километров отсюда и не отрывал глаз от дисплея, на котором освещенная тусклым теплым светом ночника рыжеволосая девушка в тонкой ночной рубашке, закусив уголок подушки, чтобы ненароком не застонать, мерно раскачиваясь, ласкала пальчиками нечто теряющееся в полумраке между округлыми линиями ее стройных бедер.

Корпя над конспектами, входящими в курс доуниверситетской подготовке, я грезил не только о веселой студенческой жизни и своих блестящих профессиональных перспективах – не меньше места в моих мечтаниях занимала обнаженная рыжеволосая англичанка, которой после нашего воссоединения не придется быть одной долгими ночами в эротичном переливчатом свете ночника.

В общем, мы с Дженни, что и говорить, связали себя определенными обещаниями.

Впрочем, если вдуматься, то в наших обетах не было ничего о воздержании от отношений на стороне. Мы договорились, что в следующем году поступим в университеты в Сиднее и там будем вместе. Я все еще полон решимости исполнить свое обещание. Но ведь мы пока еще не в Сиднее!

Если подумать, то с какой-то стороны это даже лучше, что я был с Мей до того, как уехать в Австралию и воссоединиться с Джен. По статистике, которую я вычитал в Интернете, более верными являются мужчины, которые до начала отношений познали других женщин. Пишут, что над ними не так сильно тяготеет любопытство и им легче преодолеть соблазны…

Ладно, чего уж там, в душе я прекрасно понимал, что хитроумные оправдания не делают мой сомнительный поступок лучше. И ощущал себя виноватым перед Дженни. Но… случилось так, как случилось. Нет смысла отравлять себе жизнь укорами и самобичеваниями еще и из-за этого – у меня и без того достаточно вещей, по поводу которых я переживаю.

– Ей об этом знать совсем необязательно, – ответил я с деланной беспечностью, посчитав, что не уместно будет обсуждать с Мей тонкости наших отношений с Дженни.

– Все вы, мальчики, одинаковые, – усмехнулась одноклассница, повернувшись ко мне. – Ты, кстати, не вздумай об этом никому рассказать. Вообще никому. Я не шучу, Дима! Если услышу, что ты со своими «пацанами» судачил об этом где-нибудь в раздевалке или столовой – мое мнение о тебе будет навсегда испорчено. Я и разговаривать с тобой больше не стану!

– Не беспокойся – я буду нем, как рыба, – честно заверил я, хоть и понимал, сколь мучительно сложно будет сдержать такое обещание. – Джером, если узнает об этом, еще, чего доброго, убить меня попытается.

Признаться, это действительно могло стать проблемой – достаточно серьезной, чтобы мысль о ней заставила разумного человека, находящегося на моем месте, воздержаться от того, что я сделал. Впрочем, не менее серьезными проблемами, если подумать, являлись и угроза скандала, если о случившемся узнают родителей Мей, и опасность того, что наши с Мей дружеские отношения из-за минутного порыва похоти безнадежно испортятся, и моральная дилемма с Дженни, в конце концов. Но все перечеркнул спермотоксикоз. Я сознавал в душе, что поступаю безответственно – но уколы совести были неглубокими. Они едва ощущались на фоне того блаженства, которое растекалось по всему телу.

– Вот только об этом не надо, ладно?! – фыркнула Мей, которая при одном упоминании о нежных чувствах, которые испытывал к ней Джерри, начинала злиться. – Джером – мой друг. Но его не касается, с кем я сплю – и точка!

– Он считает иначе. Забыла, как он начистил рожу Степке только из-за того, что он заикнулся как-то о тебе в эдаком контексте? – припомнил я. – Я, конечно, не Степка, я никого не боюсь, но не хотелось бы доводить до греха. В конце концов, мы с ним… были когда-то друзьями.

Наши отношения с Джерри потерпели окончательный крах год назад – и, как я был твердо убежден, не по моей вине. Впрочем, к тому времени от этих отношений и так мало что осталось.

Масштаб проказ, устраиваемых Джеромом, рос пропорционального его взрослению – и к четырнадцати годам некоторые из них начали отдавать злостным хулиганством. Из школьных масштабов он вырос в масштабы селения. Все в Генераторном знали сынка Седрика Лайонелла – вечного бунтаря, забияку, хулигана, инициатора всех самых опасных и циничных затей, какие только способен изобрести изощренный ум непослушного подростка.

Я не чувствовал в себе больше ни сил, ни желания переделывать Джерома, но и идти по его стопам не желал – так что наши круги общения постепенно разделились и само общение свелось к минимуму. Впрочем, хоть мы и превратились в принципиальных антиподов, до как-то момента нам удавалось сохранять нейтралитет. Я порицал хулиганские замашки и невоспитанность подобному тому, как Джером высмеивал ябедничество и лизоблюдство, но по некоему молчаливому уговору мы не переходили на личности.

Джером был, пожалуй, единственным, кто способен был сравниться со мной по популярности в десятом «А» классе. К нему тянулись все «неблагополучные» подобному тому, как я был примером для подражания для «сознательных». По мере взросления он лишь усилил свое грубое обаяние, эдакий животный магнетизм, который влек к нему людей вопреки здравому смыслу и неудовольствию родных. Благодаря своей загадочной харизме Лайонеллу удавалось практически всегда оставаться безнаказанным после всех своих сумасбродств – его покрывали не только товарищи, но и многие педагоги. Что до отца, то Седрик Лайонелл продолжал пить все так же беспробудно, и не проявлял ни малейшего интереса к жизни сына. Джером был уверен, что ему все нипочем – но жестоко ошибся.

В один прекрасный день, после N-надцатой жалобы на проделки Джерома, терпение директрисы Маргариты Петровной лопнуло, и она напомнила всем о том, за что получила свое позабытое ныне прозвище «железное леди». Перед судом был поставлен вопрос о лишении Седрика Лайонелла родительских прав. В суд были приглашены некоторые жители Генераторного из числа лично знавших Лайонеллов, чтобы дать свидетельские показания – и среди них моя мама. Я долго уговаривал ее отказаться от этой затеи, впервые в жизни закатил ей настоящий скандал – но мать осталась непреклонной. «Я знаю, что поступаю как лучше, Дима. И на этом разговор окончен», – с необычной для себя строгостью произнесла она. Именно показания Катерины Войцеховской (а также тот факт, что Седрик приполз на заседание в стельку пьяным) стали ключевыми факторами, которые повлияли на решение судьи о лишении Седрика Лайонелла родительских прав и передаче Джерома под опеку службы по вопросам детей. Возобновить Седрика в правах судья постановила лишь в том случае, если тот пройдет курс реабилитации для алкоголиков и на протяжении полугода проявит себя положительно по месту проживания и месту работы, что должны официально засвидетельствовать незаинтересованные лица.

На следующий же день в школе произошла потасовка, которую там помнят до сих пор. Джером набросился на меня со слепой, отчаянной яростью, настолько безумной, что я бы, наверное, остался инвалидом, если бы не был способен себя защитить. Я оказался на это способен. Но победа далась мне не так просто, как я думал – Джером, никогда не обучавшийся боевым искусствам и прогуливающий уроки физического воспитания, славился по-настоящему бесстрашным и ловким драчуном. Он стал первым, кто сумел поставить мне несколько синяков прежде чем я одолел его, скрутил и прижал к земле. «Я не хотел! Я пытался уговорить маму, чтобы она не делала этого!» – кричал я ему, но он лишь рычал от ненависти и извивался, пытаясь вырваться из моих объятий. «Твоя мама – сука! А ты – сукин сын! Ненавижу вас всех! НЕНАВИЖУ!!!» – неистово орал он, пока на помощь не прибежал физрук, чтобы разнять нас.

С тех пор жизнь Джерома существенно осложнилась. Круглые сутки он находился под присмотром учителей и суровой сотрудницы службы по вопросам детей (по совместительству – заведующей детской комнаты милиции). В свободное от учебы время его привлекали к производственной практике, готовя по окончании школы в ученики маляра. Впрочем, еще ни один практикант не посещал работу так редко, как Лайонелл-младший. Нечасто видели Джерома и в сиротском общежитии, где ему было предписано жить и отмечаться по утрам и вечерам. Где он ночевал, никто точно не знал, но поговаривали, что об этом стоило бы спросить Тома. Я изредка видел его на улице – как правило, с сигаретой в зубах в компании Ярика Литвинюка или кого-то из множества своих корешей.

В душе мне было его жаль. Но со дня той ссоры мы с ним так и не обмолвились ни единым словом. Шансов на примирение практически не было – я не считал себя виноватым в чем бы то ни было, а Джером был не из тех, кто просит прощения.

Мей умудрялась поддерживать дружбу с Джерри отдельно от меня, но мы с ней редко об этом говорили. Как-то раз попытались, но разговор не заделался – она осторожно подводила к тому, что Джером «в душе очень добрый и честный парень», а я демонстративно выражал свое недоумение по поводу того, какую прелесть она находит в компании уличных отморозков.

– Давай не будем об этом, – оборвала мои воспоминания девушка. – И вот еще что. Не думай, что это что-то особенное значит. Надеюсь, тебе хватит ума, чтобы правильно все понять и воздержаться от разной романтической ерунды. Я давно переросла тот период, когда была в тебя бездумно влюблена. Ты – самовлюбленный и эгоистичный тип, Димитрис Войцеховский, хоть и хорош собой. Для серьезных отношений ты совершенно не годишься.

– Ну спасибо, – мысленно вздохнув с облегчением от того, что она сама так здорово расставила все на свои места, с притворной обидой на «эгоистичного типа» протянул я. – Но хоть в сексе-то я неплох?

– Как меня и предупреждали – все вы, самцы, жутко любите себя нахваливать, – усмехнулась она.

Ответ на мой вопрос был мне и так известен – его можно было прочитать на ее лице. Но даже если бы я и не владел умением читать человеческую мимику – вместо нее все сказали бы действия девушки, которая вернулась ко мне в постель, чтобы повторить то же самое во второй раз.

То было время сладостного блаженства, безделья и расслабленности. Насытившись сексом, мы долго еще продолжали валяться в кровати, и, как это сотни раз бывало ранее, болтали о разной фигне, слушали музыку из Интернета, ржали над смешными видяшками, над нелепыми постами и фотками знакомых в социальных сетях. Вроде бы все такие же друзья – но при этом теперь еще и любовники, и одно другому ничуть не мешает. Я чувствовал себя хорошо и беззаботно – главным образом из-за того, что наши с Мей отношения ни к чему не обязывали, не сковывали и не усложняли жизнь никакими обетами и запретами. Не знаю, было ли для нее все так же, или она прятала за своим показным безразличием какие-то возвышенные девичьи чувства – кто поймет, что творится в женском сердце? Лучше уж об этом не задумываться.

Засобирались мы на выход вечером. Мои родители, конечно, не будут иметь ничего против, что подруга зашла погостить, но вот Мей после случившегося стеснялась с ними пересекаться.

Натягивая на себя многочисленные слои одежды и тщательно застегиваясь, мы обратили внимание, как под окном, на освещенной вечерними фонарями Центральной улице прокатились, покачиваясь на «лежачих полицейских», колонна пятитонных грузовиков, крытых припорошенным снегом зеленым брезентом. Обычно эти махины на дизельных двигателях, испускающие из выхлопных труб ядовитый дым, вредящий озоновому слою, не пускали в селение – но сейчас был другой случай. В одном месте брезентовое покрытие было неплотным, и я смог разглядеть, как на лавке примостились, тесно прижавшись друг к другу, солдаты в подбитых мехом бушлатах зимней камуфляжной расцветки.

– Что твой папа говорит об этом всем? – кивнул в сторону окна, спросила Мей.

Я заметно помрачнел. Как сыну главного дипломата Генераторного, допущенного, по всеобщему убеждению, ко всем политическим тайнам, мне этот вопрос в последнее время задавали все друзья и знакомые. И все они не были удовлетворены тем ответом, который мне приходилось им давать.

– Он говорит, что все будет хорошо, – ответил я. – Говорит, что вся эта игра мускулами – часть дипломатии, только и всего. По-настоящему опасности нет.

– Дима, когда под окнами домов каждый день происходит настоящий военный парад – то совсем не складывается впечатление, что «опасности нет», – Мей со скептическим видом прищурилась. – Тебе не кажется, что твой папа, при всем к нему уважении, пытается смотреть на мир через розовые очки? Или, может быть, преуменьшает опасность, чтобы избежать паники?

– Не кажется. Не знаю, – я неопределенно пожал плечами. – Если послушать, что говорил нам комендант на последнем уроке допризывной подготовки – нам суждено сложить головы, защищая Родину. Вопрос только в том – когда. Но мы слышим все эти мрачные пророчества о войне с самого детства. Все постоянно твердят, что ЮНР на нас нападет. Но они существуют почти двадцать лет – и за это время ни разу на нас не напали. Сама суди.