Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

У тяжелых распашных двустворчатых ворот, возле караульной будки, топтался отряд милиции – суровых мужчин в кирзовых сапогах, теплых бушлатах и шапках-ушанках. Напротив груди у каждого милиционера болтался короткий автомат со складывающимся прикладом. Один из них держал на поводке огромную мохнатую овчарку, которая тяжело дышала, высунув язык и от холода прижала длинные уши к голове. Невдалеке от караулки стояли два снегохода.

У входа в неутепленный и потому неиспользуемый в это время года летний павильон Привратного рынка была разбита одинокая палатка, освещенная изнутри экономным светильником. На раскладном стульчике у входа в палатку сидел бородатый мужчина в необъятном сером тулупе, вязаной шапочке и торчащими из старых меховых сапог обрывками газет. Видимо, приезжий торговец – пытается сбыть в Генераторном свой товар. Некоторые из встречающих от скуки подходили к палатке, но надолго никто не задерживался. Заглянув туда из любопытства, мы с Джерри заметили целую свалку макулатуры – старые книги, журналы, открытки, тетради. Заинтересовать это могло разве что коллекционера. Но предметы из Старого мира нескоро еще станут настолько редки, чтобы обрести ценность.

– Не проходите мимо, посмотрите, здесь столько прекраснейших книг, – агитировал людей торговец охрипшим от холода голосом, не теряя надежды заманить покупателей.

– Ага, – презрительно фыркнул крупный мужчина в коричневой дубленке, поднося к палатке свой наручный коммуникатор. – Ты, барыга, не забудь предупредить народ, что от барахла твоего фонит так, что дозиметры с ума сходят. Гнать таких, как ты надо, без разговоров! Дал, небось, ментам на лапу?!

Быстро утратив интерес к перепалке, к которой от скуки подключились еще несколько жителей, мы с Джеромом отошли прочь и заняли место в толпе. Переминаясь с ноги на ногу, мы трепались о разной ерунде, время от времени поочередно поглядывая на часы на коммуникаторе и на ворота, а иногда прыгая на месте, чтобы согреться.

Поскольку в райцентре – Олтенице, работали многие жители Генераторного, туда были организованы регулярные прямые рейсы. Дважды в день утром в райцентр отправлялись охраняемые конвоем автобусы и дважды в день вечером они возвращались. Хоть ведущая туда дорога и охранялась стационарными постами милиции, но все-таки это были пустоши, поэтому считалось безопасным двигаться там лишь крупными колоннами. В составе таких колонн туда не единожды отправлялся и я, пялясь сквозь затемненные и закрытые решеткой стекла автобусов на опустошенные земли со ссохшимися черными деревьями.

Несмотря на кажущуюся безопасность и небольшую дальность, этот путь был наполнен атмосферой тревожности и беспокойства. Даже на моей памяти с конвоями несколько раз случались «чрезвычайные происшествия», и не всегда речь шла о дорожных авариях или технических неисправностях. Бывало, машины обстреливали местные казаки, а случалось забредут в округу и другие дикари. Каждый раз на место ЧП высылали ударные отряды милиции, в воздух поднимался наш новенький беспилотник или старый вертолет, из-за стен была слышна стрельба. Мне повезло – я ни разу лично в такой переплет не попал. Джером тоже не попадал, хоть он-то, кажется, мечтал о подобном приключении.

Через какое-то время ворота отворились, и я облегченно вздохнул, решив, что конвой прибыл. Но, как оказалось, преждевременно. Вместе с порывами ветра в проем ворот медленно вполз старенький пикап, груженый плотно набитыми мешками – видимо, привезли припасы из какого-то из дружественных селений. Милиционеры тщательно осмотрели машину, заглянули даже под днище, внимательно проверили у водителя документы и лишь тогда офицер лениво дал отмашку, позволяя водителю проезжать в селение на разгрузку.

Еще через десять минут, когда мы изрядно озябли, ворота вновь начали открываться. На этот раз наши ожидания оправдались. Первым въехал угрожающий бронированный автомобиль с противоминной защитной, из люка на крыше которого наполовину высунулся милиционер в утепленном шлеме, опираясь на крупнокалиберный пулемет. Мы называли его «Носорогом», хотя я не знал точно, как называется эта модель. Следом двигался большой военный джип, в котором, как я знал, едут пять или шесть вооруженных милиционеров. Лишь после него плавно ползли грузные автобусы, битком набитые людьми.

Мы с Джеромом терпеливо дождались, пока все восемь громадин, а также с десяток легковушек и еще несколько машин сопровождения пройдут проверку, вползут в селение и растянутся вдоль упирающейся в западные ворота Украинской улицы, а ворота захлопнуться. После этого мы уверенно направились к восьмому автобусу, зная, что мама обычно едет на нем. Как раз успели протиснуться ко входу, чтобы увидеть выходящую маму. Она была одета в теплую зимнюю куртку с меховым воротником и, как и большинство пассажиров, держала на плече сумку. При виде нас она радостно улыбнулась. Она так и думала, что я буду ее встречать. А я так и знал, что мама, как всегда, сядет в последний в колонне автобус.

Моей маме – Катерине Войцеховской, в девичестве Шевченко, было тогда тридцать пять лет. Сын, конечно, не способен оценивать свою мать объективно: для каждого родная мама всех милее. Но не только я, но и все знакомые родителей утверждали, что она выглядит моложе своих лет и очень привлекательна. Мамина особенная красота крылась не столько во внешности, сколько во внутреннем обаянии, которое с первого же знакомства располагало к себе людей. Нельзя было не почувствовать тепла, исходящего от спокойного взгляда ее выразительных карих глаз и от ее улыбки. За этой улыбкой всегда читалась искренняя доброжелательность, а не желание соблюсти приличие, и это очень подкупало окружающих.

– Привет, сынок! – мама с радостью обняла меня, но не стал слишком сильно нежничать, чтобы не позорить перед другом. – Ужас, ты же совсем холодный! Сколько вы тут простояли, минут двадцать? Сегодня мы ползли как черепахи, я думала никогда не доедем. Ой, Джером, привет!

– Здравствуйте, теть Кать, – поздоровался Джером.

– Джером, милый, да ты настоящий друг, если мерз тут вместе с Димкой все это время, и уже который раз, – улыбнулась мама. – Я настаиваю, чтобы хоть сегодня ты с нами поужинал!

– Нет, нет, теть Кать, спасибо! – торопливо стал отнекиваться друг. – Мне домой надо, я так только, с Димкой постоять… Пойду я, домой мне надо! Дима, доску мою возьми, лады?!

Конечно же, упорные уговоры мамы ни к чему не привели. Я знаю, что Джером не хотел домой и не собирался сейчас туда идти. Знаю и то, что он с удовольствием покушал бы у нас дома, в уюте и тепле, где стол всегда ломился от яств в отличие от многих других столов в Генераторном и особенно стола Лайонеллов. Но вместо этого он предпочтет в одиночестве пошляться где-то по темным подворотням, пока его отец не уснет, съесть какую-нибудь остывшую пакость из своего полупустого холодильника и уснуть полуголодным, но гордым.

Джером стыдился своей бедности. И очень злился, если кто-то напоминал о проблемах с выпивкой у его отца. Как-то он рассказал мне, что его папу собутыльники часто приводят под дверь совсем «готового» и бросают там, как мешок с картошкой. Джерому приходится волочь отца, мычащего что-то невразумительное, до кровати, снимать с него ботинки, накрывать одеялом. Джером признался, что в такие моменты он ненавидит отца. И заплакал. Но потом разозлился и взял с меня клятву, что я никому не расскажу. Мне было очень жаль друга и его «тайну» я никому не раскрыл, хоть никакой особый тайны ни от кого на самом деле не было.

Распрощавшись с другом, какое-то время я грустно провожал взглядом его удаляющуюся фигуру, задумавшись о превратностях судьбы, лишивших ни в чем не повинного паренька семейного очага. Но постепенно переключился с этой темы на разговор с мамой, которая оживленно расспрашивала как прошел мой день. Прилежно пересказав ей свои школьные будни, я задал вопрос о ее работе, прекрасно зная, что мама всегда охотно взахлеб рассказывает о своих воспитанниках. В свое время, помнится, я даже обижался и ревновал из-за этого – пока меня не научили тому, что такое «эгоизм», «ответственность» и другие серьезные вещи, которых маленькие дети не понимают.

– О, мы делаем очень большие успехи! – как всегда, мама очень оживилась. – Маричка и Пин сегодня закончили изучать алфавит, скоро начнут писать. А видел бы ты, как они едят, молодцы просто! Еще месяц назад прямо зубами все хватали, а сейчас держат вилки с ножами так чинно, будто потомственные аристократы – смотреть любо-дорого. Я возлагаю на них большие надежды. Попомни мое слово, Димка, еще до следующей зимы им удастся найти свои семьи!

– А в этом году многих пристроили?

– Пятерых всего, – мама грустно понурила голову. – Каждый год удивляюсь, почему так мало людей изъявляют желание усыновлять или удочерять наших бедняжек. Это притом, Димитрис, что в наше время сорок два процента семейных пар не могут иметь собственных детей! Виной всему стереотипы. И дурные слухи, которые раздувают журналисты. А на самом деле многие из наших детишек намного умнее и добрее родившихся в цивилизации. Если окружить их любовью и теплом – они вырастут и раскроются прекрасными, словно цветы!..

После таких историй мне порой казалось, что мама вконец разочаруется и потеряет интерес к своей работе. Но Катерина Войцеховская была сделана из прочного теста. Она принимала неудачи и испытания стоически, а каждому успеху, даже самому маленькому – радовалась от всей души. В матери я видел яркий пример человека, который искренне верит в значимость и правильность того, что она делает.

Когда-то, во времена, которые я и не помню, мама была в Генераторном кем-то вроде врача-терапевта широкого профиля. Но в сфере терапевтики не прижилась. Как она сама однажды мне призналась: нервов не хватило. Она так и не смогла избавиться от дрожи и отвращения при виде гноящихся ран, безобразных опухолей и омертвевших тканей. А насмотреться на все это ей пришлось вдоволь: в те темные времена люди массово болели и мучительно умирали от лучевой болезни и рака, дети рождались в основном мертвыми или с серьезными отклонениями, а врачи-самоучки вроде моей мамы мало чем могли помочь, но не могли с этим и смириться.

В конце концов, когда самые худшие годы миновали, мама нашла свое призвание в работе в приюте для сирот в Олтенице. Приют был основан под патронажем всемирно известного международного благотворительного фонда новозеландского миллиардера Джейсона Хаберна, штаб-квартира которого находилась в Веллингтоне.

Наше селение было достаточно тесным, и я не мог не слышать, что болтали некоторые злые языки. Сплетники говорили, будто моя мама была скверным врачом и с радостью распрощалась с клятвой Гиппократа завидев на горизонте «непыльную работенку и хорошие денежки». Но я знал, что двигали мамой исключительно искренние убеждения и желание делать людям добро. Да и назвать ее работу «непыльной» мог лишь тот, кто не имеет о ней ни малейшего понятия.

В «центрах Хаберна» по всему миру несчастных детишек, найденных на пустошах (в те годы, кажется, как раз начали входить в обиход политкорректные термины вроде «нежилой территории», заменившие у взрослых просторечие «пустоши») пытались обучать и внедрять в цивилизацию. Несчастные, обездоленные детки, которых удалось отловить на просторах разрушенного мира, были подобны диким зверькам. Зачастую они не были знакомы ни с единым человеческим словом, привыкли питаться падалью и отбросами, тяжело болели и были облучены радиацией.

Центр Хаберна в Олтенице состоял из мужественного коллектива врачей, в основном психиатров, взявших на себя тяжкое бремя адаптации искалеченных чад к нормальной жизни. Своими трудами лекари сумели превратить в полноценных членов общества многих несчастных зверенышей. Правда, еще больше оказалось тех, с кем медиков постигли неудачи. Но, так или иначе, проделанная ими работа заслуживала искреннего восхищения.

Мама лишь горько усмехнулась, когда однажды я пересказал ей конспирологические теории, распускаемые на одном из веб-порталов, о том, что детей из центров Хаберна используют для трансплантации донорских органов и бесчеловечных медицинских экспериментов. «Когда делаешь добро от души – не ждешь ни от кого благодарности», – кажется, она ответила что-то такое.

Мама была одной из наиболее самоотверженных и преданных сотрудниц центра. Она не жалела для своей работы ни сил, ни времени. Даже во время беременности и после моего рождения она не переставала печься о своих воспитанниках, которые были целью и смыслом ее каждодневной кропотливой работы и о которых она, как и сегодня, всегда рассказывала взахлеб, возвращаясь домой.

За беседой мы и не заметили, как, двигаясь в потоке сошедших с автобуса людей, доковыляли до нашего дома номер двадцать семь. Это была новенькая пятиэтажка рядом с главным перекрестком Украинской и Центральной улиц. Пятиэтажку называли не иначе как Председательский дом, потому что с момента его постройки тут жили все председатели поселкового совета. Здесь выделяли квартиры только заслуженным жителям, представителям местной «элиты» – насколько это слово могло быть уместно в нашей демократичной общине, где не принято было слишком сильно задаваться и ставить себя выше других.

Вход в Председательский дом сторожил дворник, а по совместительству консьерж. Этот тучный румын преклонных лет по имени Григор бдительно следил, чтобы в опрятные сени элитного дома не проник какой-нибудь проходимец, который бы мог все там загадить. Бездомных, правда, в Генераторном не водилось, поэтому Григор вполне мог позволить себе выполнять эту обязанность расслабленно, с полузакрытыми глазами, расплющивая их только для того, чтобы потребовать от кого-нибудь тщательнее вытереть ноги. Мы с мамой, как обычно, поздоровались с дворником, но тот не ответил – со слухом у старика было туговато.

Тщательно обив обувь о решетку и преодолев двойную дверь, мы очутились в светлом отапливаемом конвекторами парадном со свежей побелкой на стенах и потолке. В холле дома новомодная интерактивная система в виде воздушного экрана соседствовала с обыкновенной доской объявлений, за стеклом которой пылились распечатанные на принтере листы A-4, таящие в себе самые разные просьбы, уведомления, требования и даже угрозы, обращенные к жильцам.

У доски объявлений мы застали облаченную в малиновый домашний халат блондинку средних лет с полотенцем на голове. Это была соседка с первого этажа, тетя Галя. Среди мелких невыразительных черт ее лица доминировал крючковатый нос, необычайная длинна которого вполне отвечала ее любознательности В отличие от дворника, соседка вежливо и даже немного подобострастно поздоровалась с мамой. Я буркнул приветствие в ответ, но едва слышно и неохотно.

Мне вспомнился обрывок ее разговора с кем-то из подруг, нечаянно подслушанный мною около года назад, когда я возвращался домой из школы. Разговор был о моей маме, а точнее об одной истории, которую мама очень не любила вспоминать. И вещи в нем говорились настолько неприятные, что меня это тогда очень сильно расстроило и поразило. Дело было вот в чем.

Еще в 63-ем, когда мне было только два года, мама защитила диплом доктора медицины, а в 65-ом уже стала заведующей центром Хаберна в Олтенице и признанным специалистом в сфере прикладной детской психиатрии. Она выступала на многих научных симпозиумах и ее настойчиво приглашали на работу в главный офис Хаберна в Веллингтоне. Но четыре года назад ей пришлось перенести тяжелое испытание, поставившее крест на ее карьерном развитии. Один из маминых подопечных, который был по ее настоянию признан пригодным к обучению в школьном классе вместе с обычными детьми, напал на обидевшего его одноклассника и, словно дикий пес, перегрыз ему горло. Пострадавшего ребенка едва удалось спасти. Маму отстранили от работы и долго таскали по допросам в связи со служебными разбирательствами. Родители пострадавшего ребенка настаивали на уголовном наказании врача за служебную халатность. Отцу пришлось звонить по многим телефонам и унижаться перед высокопоставленными чиновниками, чтобы спасти мать от позорного увольнения.

Так вот, в разговоре тети Гали с ее подругой прозвучала совсем другая версия маминой истории, мерзкая и неправдивая. «Войцеховского жена – известная взяточница», – доверительно шептала соседка. – «Вот и в тот раз взяла на лапу от пары престарелых гомосеков, которым приглянулся один мальчик-сирота. Выписала на него все бумаги для усыновления, хотя он диким совсем еще был, и близко не прошел никакой реабилитации. Ну и…» Я не думал до этого плохо о тете Гале, но с того момента начал ее недолюбливать, а на душе еще долго оставался неприятный осадок. Маме я даже рассказывать не стал, чтобы не расстраивалась.

По итогам той истории маме вынесли строгий выговор и сместили с поста заведующей центром на должность рядового врача-психотерапевта. На этой должности она числится до сих пор, фактически продолжая руководить центром. Когда папа однажды спросил у мамы, о чем она больше всего жалеет в этой истории, мама ответила: «О ребенке, который потерял свой шанс вернуться к нормальной жизни». Она до последнего защищала своего воспитанника, утверждая, что его намеренно спровоцировали на агрессию.

– Ты о чем задумался? – спросила мама, проводя ключом-карточкой по сенсорной щели нашего дверного замка.

– Да так, о ерунде разной, – уклончиво, но в целом правдиво ответил я.

Наконец мы очутились дома и смогли сбросить с себя верхнюю одежду. Мама, едва раздевшись, устремилась на кухню, чтобы успеть накрыть стол к моменту папиного прихода. Я в это время проскользнул в свою комнату и, надев «сетчаточник», заглянул на свою страничку в социальной сети и еще несколько сайтов. Мей была в сети и написала мне какое-то сообщение со смайликами, а потом и видеосвязь включила, чтобы поболтать. Кое-кто из одноклассников, как обычно, решил уточнить у старосты пару вопросов по школьному расписанию. Еще несколько комментариев появилось под моими фотками из «Аквариуса». Джерома я в сети не видел и мог лишь гадать, чем сейчас занимается мой несчастный и гордый друг.

Своей собственной комнатой я был обязан тому, что у нас была одна из самых больших квартир в Генераторном – две комнаты, кухня и собственный туалет с умывальником. Как никак, мой папа был большим человеком в селении. Именно из-за этого кое-кто завидовал нам и мне иногда приходилось слышать неприятные вещи о маме и папе – вроде тех, что говорила тетя Галя. Но это были только отдельные неприятные моменты, на которые я старался не обращать внимания и относиться ко всем людям с дружелюбием и открытостью, как учил папа.

Поболтав с Мей и положив свой сетчаточник в футляр со специальным влажным покрытием (родители настаивали, чтобы я не пользовался им по вечерам – берег зрение), я отправился на кухню, наблюдать за тем, как мама возится с пищевым процессором. Мама сообщила, что папа уже освободился со службы и скоро будет. Болтая с мамой, временами мы с ней поглядывали на входную дверь, пока не услышали наконец за ней шаги и писк электронного замка. Это означало – папа дома.

Усталый отец всегда приходил к ужину последним. Снимал тяжелое пальто, трепал меня по голове, чмокал маму в щеку. Его движения были размеренными и спокойными, в них не было той нервозности и раздражительности, которые присущи многим взрослым на исходе изнурительного буднего дня. Честно говоря, я вообще не помню, чтобы папу кому-нибудь удавалось вывести из душевного равновесия. Даже будучи недоволен или разочарован, он сохранял полный самоконтроль.

Владимир Войцеховский был на четыре года старше мамы, росту и сложения среднего, с короткой стрижкой и приятными гармоничными чертами лица. Снизу овал отцовского лица был обрамлен темной тенью, образовавшейся за день на месте выбритой утром щетины. По долгу службы папа всегда был аккуратен – брился по меньшей мере раз в день, а иногда дважды. В отличие от щек, на макушке у отца волосы росли редко – даже на фоне короткой опрятной стрижки была хорошо заметна залысина. Впрочем, эта последняя черта вносила лишь еще один вполне уместный штрих в его интеллигентный портрет.

Пожалуй, папа выглядел бы вовсе безобидным, если бы не волевой подбородок и решительная твердость в голосе и взгляде, которые можно было проглядеть при первом взгляде, но сразу становились заметны при дальнейшем общении. Все, кто был хорошо знаком с Войцеховским-старшим, знали – это человек с изрядной силой воли. И если он решал проявить упорство (а бывало так лишь тогда, когда папа отстаивал свои искренние убеждения), то сдвинуть его с занятой позиции было практически невозможно.

Папа подготовился к ужину, быстро обмывшись в умывальнике и переодевшись в домашнее – спортивные штаны и вязаную кофту. Заходя на кухню, он часто моргал воспаленными покрасневшими глазами, потому что перед этим закапал их лекарством. С глазами у него были проблемы. Мама говорит, они начались еще со времен войны, из-за вспышки, которую он видел, когда взорвалась ядерная бомба. Сам папа не любил обсуждать это. Отмахивался: «Пустяки!» Отец относился к породе людей, которые не слишком носятся со своим здоровьем, – он лишь придерживался нескольких простых правил, которые позволяли ему оставаться в тонусе, а к остальному относился с философским фатализмом.

Ужинали мы на кухне, за столиком, накрытым скатертью в цветочек, умостившись на старых, но удобных стульях с мягкими сиденьями. В углу тихо шелестел ионизатор воздуха. Из приоткрытой форточки светил уличный фонарь и доносились шаги и голоса запоздалых прохожих.

Не считая пищевого процессора и ионизатора, в нашей кухне почти не было современных достижений техники. Папа обил ее деревом, а мама обставила разными плетеными корзинками и глиняной посудой, создав провинциальный интерьер на старинный манер. Стены украшали фотографии в деревянных рамках, изображающие пейзажи из старого мира: пшеничные поля под голубым небом, карпатские горные реки, альпийские зеленые, луга, живописные швейцарские деревушки, венецианские каналы с гондолами… Мама периодически распечатывала новые фотографии и меняла их, но мотив всегда оставался тем же. Пожалуй, лишь в этом проявлялась горькая тоска мамы по тому миру, о котором она редко говорила вслух.

– Ух, – усаживаясь за стол, папа улыбнулся. – Хорошо хоть дома тепло. А в администрации холод страшный. Пусть еще после этого кто-то скажет, что мы отапливаем ее в первую очередь, – заставлю этого болтуна как-нибудь там переночевать.

– Как прошел день? – поинтересовалась мама.

– Ой, да знаешь, как-то, как всегда. Давай, может, перекусим для начала, а то у Димки вон я вижу слюни уже на стол капают.

– А у тебя, пап, что, нет?! – засмеялся я.

Кушали мы вкусно. Конечно, рацион современного жителя планеты стал куда беднее, чем у счастливчиков, которые живьем повидали пейзажи с фотокарточек на нашей кухни. Но мама делала все возможное, чтобы оживить домашнее меню чем-то необычным и, главное, натуральным. Непременным атрибутом нашего стола были овощи: помидорчики, огурчики, редисочка, зеленый лучок, сочные пучки укропа и петрушки. Овощи были элитные, дорогие – урожай с огородов семейства Стахановых, живущих независимой общиной в окрестностях Генераторного. Их плоды были не такими крупными и не такой правильной формы, как генетически модифицированные, выращиваемые на близлежащем фермерском хозяйстве Александру Одобеску. Но зато какие вкусные!

– Мм-м, – отправив в рот помидор, папа аж причмокнул. – А все-таки какие они овощи растят, а? Почти как довоенные. Почти. Хм. Но могли ли мы подумать во время той долгой зимы, что нам доведется вообще есть какие-то овощи?

– Да, – задумчиво ответила мама и ее взгляд застелила мрачная пелена невеселых воспоминаний о страшных временах голода, который мне посчастливилось не застать. – Тогда, Димитрис, за эту горстку овощей, которые мы съедаем за один вечер, могли покалечить или убить человека, или даже многих людей. Не дай Бог еще когда-то такое увидеть.

– Голод превращает людей в животных, – покачал головой папа. – По крайней мере, многих из них.

– Нам сегодня как раз рассказывали о тех временах, – вставил я, припомнив вступительный урок в школе, который провела нам директриса. – Ну, не о нашем Генераторном, а вообще, о том, как это все случилось. Маргарита Петровна сказала…

Не забывая подкрепляться поданными на ужин блюдами, я вкратце пересказал родителям содержание нашего вступительного урока и свои мысли в связи с этим. Родители слушали внимательно, временами задумчиво кивая. Я знаю, что они старались пореже вспоминать о темном прошлом, но все-таки считали, что мне надо знать о нем правду и понимать, что произошло и почему.

– Да, это хорошо, что они решили провести такой урок, – сказал папа. – Маргарита Петровна очень умная женщина, неспроста ее все у нас так любят и уважают. Все, что она вам сказала – совершенно правильно, Димитрис. Мы с мамой можем тебе это подтвердить, потому что мы сами были свидетелями того, какой бывает человеческая ненависть и к чему она привела людей. И мы говорим не о той волчьей, звериной злобе, которая владела людьми в темные времена, когда они, не щадя друг друга, боролись за свое выживание и за пищу, которой не хватало на всех. Нет, мы говорим об истинно человеческой разрушительной ненависти, которая неведома и непонятна никакому другому животному, – о той, во имя которой был уничтожен целый мир.

– Да, я понимаю, пап, – ответил я, хотя эти слова были на самом деле слишком еще сложны для меня.

– Думаю, что нет, Дима, – беззлобно не согласился со мной папа. – Но оно и к лучшему. Надеюсь, ты никогда не почувствуешь, что такое эта самая ненависть, не позволишь ей поселиться в своем сердце.

Папа смотрел на меня испытывающим взглядом, как будто пронзал насквозь. Думаю, он сам не чувствовал, что это за взгляд и какое впечатление он на меня производит. Нет, нельзя сказать, что он был очень суровым человеком или, более того, что я его боялся. Но в такие моменты мне становилось неуютно, хотелось съежиться и куда-то исчезнуть. Казалось, что я неожиданно попал на экзамен, к которому совершенно не готов, и я начинал смертельно боятся, что провалю его.

Хотя мама в силу своей профессии с детства приучила меня к постоянному психоанализу, в одиннадцать лет мне все еще сложно было понять это обуревавшее меня чувство. Лишь многим позже, размышляя над своим детством, я полностью осмыслил свои переживания и отыскал их истоки.

Я был в семье единственным ребенком, более того – желанным. Когда 10-го мая 2061-го года я появился на свет, то ознаменовал собой первый лучик света в непроглядной тьме, в которой родители боролись с отчаянием и безысходностью предыдущие пять страшных лет. С моим рождением все вдруг обрело для них простой и понятный смысл, многие вопросы исчезли сами собой. Новорожденный я, сам того не ведая, стал фундаментом, на котором была построена жизнь всей нашей семьи в новом мире.

Родители пытались вложить в меня очень много своей души – намного больше, чем это, наверное, требовалось. Они растили и воспитывали меня с такой внимательностью, трепетностью и ответственностью, с какой создают свои шедевры художники или композиторы. Я вырос в любви и доброте, каким могли позавидовать многие дети. Но притом с самых пеленок на меня были устремлены требовательные взгляды, в которых отражалось желание видеть предмет для гордости. Родители ждали, что я буду лучше всех своих сверстников. Но речь была не о физическом лидерстве, наилучших отметках в школе или успехах в спортивных соревнованиях (хоть все это и поощрялось). Превосходство должно было быть выражено в развитии наиболее ценимых ими человеческих качеств: доброты, честности, порядочности, справедливости, отваги, образованности, эрудиции.

Именно из-за этого я все время испытывал тайную тревогу, что разочарую родителей или не оправдаю в чем-то их ожиданий. Мучимый этим комплексом, я усиленно тянулся к воображаемой планке, которая высилась надо мной невообразимо высоко. Планка эта определялась примером моих родителей, людей незаурядных, и данным мне воспитанием, которое велело с пониманием относиться к порокам и недостаткам окружающих, но крайне критично оценивать себя и собственные поступки.

Хоть я и не признавался себе в этом, но погоня за этими идеалами порой превращалось для меня в муку, отравляла мне беззаботное детство, не позволяла радоваться жизни как прочие дети. Но стоило мне начать втайне обижаться за это на родителей, как во мне сразу же просыпалась совесть, которая велела мне упрекать не их, а наоборот, себя – в малодушии, неблагодарности и эгоизме.

– М-м-м, – чтобы побыстрее развеять смутивший меня момент и вырваться из плена неприятных раздумий, я первым прервал паузу. – А еще я забыл рассказать вам, что придумал наш учитель физкультуры. Ну, Григорий Семенович! Кстати, он намекал, что давно знает тебя, пап. Что вы с ним переживали какие-то приключения вместе…

Я намеренно замешкался с дальнейшим рассказом, надеясь, что папа или мама поведают мне ту самую историю, о которой предпочел умолчать физрук.

– С Гришкой-то, Тумановским? – папа слегка улыбнулся, многозначительно переглянувшись с мамой, явно вспомнив что-то известное им обоим. – И что, он рассказал про эти приключения?

– Нет. Сказал, что ты сам расскажешь, если захочешь.

На отцовском лице какое-то время отражались смешанные чувства, словно он колебался, стоит ли говорить мне правду. Но, в конце концов, какое-то неведомое соображение одержало в нем верх и папа попытался мягко закруглить тему:

– Григорий Семенович – хороший человек, и, вдобавок, твой учитель. Я не хотел бы ворошить наше с ним прошлое без надобности, Дима.

– А что, если я пообещаю, что никому не расскажу? – почувствовав в словах отца слабину, я улыбнулся и пытливо заглянул отцу в глаза. – Ну пап!

Папа еще какое-то время оставался в нерешительности, но затем вздохнул и, разлив нам по чашечкам с пакетиками чая кипятку из электрочайника, молвил:

– Ты не раз слышал, как мы с мамой очутились здесь. Это было… где-то в середине 56-го, если я не ошибаюсь? Да, Кать?

– Июль, – кивнула мама, делая глоток пышущего паром чая. – Я помню тот день, когда мы попали сюда так, будто это было вчера. Мы с твоим отцом благодарили судьбу, что нам удалось дожить до того дня. Но где-то глубоко в душу закралось отчаяние. Генераторное было тогда совсем не тем, чем оно есть сейчас. Сухой безжизненный грунт, на котором разбиты потрепанные армейские палатки, переполненные голодными людьми под дурацким бессмысленным названием и номером. “Временный лагерь беженцев № 213”. Кроме друг друга, рваных ботинок, джинсов, курток да наплечников со скудными пожитками у нас во всем мире не осталось никого и ничего…