Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

– Ну что вы, неудобно как-то… – смутился Коваль-старший, который в этот момент стал как две капли воды похожим на своего вечно смущенного сына.

– Еще как удобно, Игорюня! – папа дружески потрепал его по плечу. – После всех сегодняшних треволнений нам с тобой выпить по сто грамм категорически не повредит. У меня все равно сейчас Мирослав гостит, да кое-кто из коллег сегодня придет поужинать, так что вы нас совершенно не стесните. Присоединяйтесь!

– Ну, я, вообще-то, не пью… – сделал последнюю неуверенную попытку отказаться от приглашения Игорь Андреевич.

– В данном случае это не выпивка – скорее лекарство, – окончательно разоружил его папа, подмигнув.

В общем, в тот день у нас были гости. Причем Борей с папой и Миро дело не ограничилось. Пришлось даже затаскивать в родительскую спальню и раскладывать во всю длину стол, стоящий в предбаннике между нашей и соседской квартирами, чтобы за столом смогли уместиться все желающие.

Это была не из тех дружеских посиделок, на которые мама с папой приглашали, например, Юнгов, родителей Мей и которые проходили в веселой непринужденной атмосфере. На этот раз к нам заявились несколько знакомых мне чванливых папиных коллег, и даже важный гость из Олтеницы – начальник той самой прибывшей в Генераторное делегации, о которой все в последнее время так много говорили. Этот последний, пожалуй, и запомнился мне больше всего.

Папа звал его «Троян» и вел себя с ним совершенно свободно, а вот его коллеги держались с подчеркнутым уважением. Хотя, может быть, тут больше подойдет сложное слово «подобострастие», которое я вычитал в одной старой книге. Даже Миро, весельчак и балагур, который из-за своего острого языка не раз попадал, по его же рассказам, в нешуточные переплеты, ходил перед своим командиром, вытянувшись по струнке и называл его не иначе чем «генерал Думитреску». Услышав эту фамилию, я сразу понял, что передо мной – тот самый офицер, который задолго до моего рождения подписался вместе с папой на Пакте о дружбе и сотрудничестве в Доробанцу. Теперь он стал какой-то большой шишкой в Олтенице.

Присмотревшись повнимательнее к генералу, я, впрочем, не заметил в нем ничего особенно генеральского, если не считать мундира, да и тот был неброского оливкового цвета, и большая звезда на погонах совсем тусклая. Росту он был невысокого, заметно пониже папы, но на несколько лет его старше. В пепельных волосах появились первые проседи, но щегольски закрученные усы и смеющиеся карие глаза на смуглом лице придают молодцеватости. На настоящего генерала он был совсем не похож, по крайней мере за столом – смеялся, шутил, ел и пил в меру, да и голос у него был не громче, чем у прочих. Я попытался представить себе, как этот мужчинка приказывает полкам идти в атаку – но как-то неубедительно получилось.

В какой-то момент к нам подтянулись председатель со своей супругой и малолетним сыном. Хоть чета Добруков и проживала этажом выше, к нам домой они захаживали нечасто – подозреваю, что папе с Сергеем Николаевичем вполне хватало общения в рабочих кабинетах. Скорее всего, сегодняшний визит связан с приездом генерала. Жена председателя, болезненно-бледная блондинка, страдающая анорексией, сегодня нарядилась в особо безвкусное платье, подчеркивающее скелетоподобные очертания ее изнуренного диетами тела.

Добруки, впрочем, надолго задерживаться не стали. Глава Генераторного пригубил полрюмочки водки после того, как произнес краткую проникновенную речь, начатую за упокой всех ушедших и удивительным образом закончившейся на том, как важно всем оставшимся держаться друг за дружку и протягивать ближним своим руку помощи – семья семье, двор двору и город городу. Даже я заметил, что слова председателя обращены главным образом к вежливо слушающему его генералу Думитреску. Выполнив свой дипломатический долг, Добрук крякнул что-то на прощанье, одарил всех присутствующих вежливыми улыбками и поспешил откланяться. Скорее всего, ему предстояло совершить еще несколько таких визитов вежливости.

Я с сожалением поглядывал на их сыночка – бедняга, страдающий синдромом Дауна, не очень хорошо переносил большие компании. В его глазах не отражалось и тени понимания происходящего – он так и норовил взять что-то со стола и повертеть в своих пальцах, уставившись на него неподвижным взглядом, но цепкая рука матери каждый раз упорно возвращала все эти вещи на место, а строгий голос шепотом вычитывал мальчика, будто тот способен был что-то уяснить.

Мама хотела угостить несчастного шоколадными конфетами, но жена председателя с обычной своей сухостью ответила, что ему нельзя сладкого. Иногда мне казалось, что эта женщина, в противовес сыплющему нескончаемыми улыбками супругу, словно созданному для лицедейства, не в силах скрыть, что недолюбливает людей – всех без исключения, в том числе своего сына, ставшего для нее вместо долгожданной радости непосильной обузой. Не люблю обзывать людей, но к этой слово «мымра» клеится как нельзя лучше.

Папа вместе с коллегами отправился в коридор раскланиваться с председателем, Миро выбежал на перекур, а мама отвлеклась на приготовление новой порции фаршированных кальмаров, так что в какой-то момент за столом остались лишь я и генерал Думитреску, не считая изрядно захмелевшего Игоря Андреевича, нудно вычитывающего что-то своему сыну. Я и ранее слышал в разговорах взрослых, что Коваль-старший, трезвым напоминающий Божий одуванчик, резко преображается после определенной доли спиртного – поэтому и старается не пить. Но сам наблюдал это впервые.

Я вдруг со смущением понял, что генерал внимательно разглядывает меня.

– Э-э-э… очень приятно познакомиться с вами… сэр, – вежливо произнес я по-английски.

Вообще-то я мог бы худо-бедно объясниться и на родном для генерала румынском – в конце концов, это один из четырех разговорных языков в Генераторном, наряду с русским, украинским и болгарским. Но я посчитал, что английский будет более уместен, так как именно на этом языке все объяснялись за столом с гостем.

– Взаимно, взаимно, молодой человек, – хмыкнул румын, улыбаясь себе в усы – кажется, его рассмешил мой преувеличенно серьезный тон. – Ну и гренадера вырастил Владимир. Еще несколько лет – и мне предстоит смотреть на тебя снизу вверх, это точно! Если бы только твой отец дал свое согласие, тебе, когда подрастешь, было бы уготовано место в нашем отборном батальоне «Рысь», в котором служит Мирослав. А это лучшее подразделение Сил самообороны Олтеницы!

– Э-э-э… я… – я заметно смутился, даже не зная, как лучше ответить на такую большую честь, которая, если честно, даром мне была не нужна – не представляю себя в роли солдафона.

– Знаю, он был бы против, – не дождавшись вразумительного ответа, махнул рукой гость, давая понять, что об этой мысли можно сразу забыть. – Твой отец – из тех людей, которые берутся за оружие в последнюю очередь. Он мог бы стать прекрасным офицером, но он презирает и ненавидит войну.

– Да, это похоже на папу, – кивнул я.

– Твой отец рассказывал тебе, как он помог предотвратить побоище, на котором могла печально закончиться вся история вашего прекрасного развивающегося селения?

– Вы имеете в виду, когда он встретился с вашим отрядом возле ГЕС? – попробовал угадать я.

– Да нет, там-то все было не так опасно! – махнул рукой Думитреску. – Я говорю о том случае, после которого у вас в окрестностях завелись эти ваши казаки, которые сегодня заставили вас изрядно понервничать.

– А-а-а, об этом? – неуверенно протянул я с таким видом, будто мне почти ничего не известно. – Ну, может быть, папа когда-то и говорил об этом что-то. Не помню точно, сэр.

В действительности я многое об этом слышал. Во всей хронологии Генераторного нет даты, которую взрослые вспоминали бы чаще и обсуждали бы более бурно, чем день, который вошел в историю как День Раскола. И о роли моего папы в тех событиях тоже частенько вспоминали. В конце шестого класса, незадолго до четырнадцатой годовщины того дня, Маргарита Петровна вместе с историком Александром Кирилловичем даже провели нам на эту тему открытый урок в школе.

Но все же это была одна из тех тем, которую принято называть (и совершенно незаслуженно) «слишком сложной для ушей двенадцатилетнего мальчишки». Поэтому, если сейчас мне предстоит услышать кое-что об этом, да еще и от настоящего армейского генерала – я не был намерен упускать ни слова.

– Не помнишь? – удивился генерал и укоризненно покачал головой. – Странно. А отец твой хвалился, что ты умный парень и учишься на «отлично». Такие вещи надо знать!

– Ну, мой папа, наверное, перехвалил меня, сэр, – с трудом скрыв, насколько я уязвлен тем, что моя излишняя скромность принята за невежество, выпалил я. – Я, может быть, знаю лишь совсем немного. Ну, знаю, что в июле 57-го в сторону Генераторного, тогда еще Новой Украинки, выдвинулась батальонная тактическая группа из нацистской армии генерала Ильина. Весть об этом посеяла в селении жуткую панику. Наш народ тогда разделился между «партией войны» и «партией мира». Папа был на стороне «голубей» и сумел склонить на свою сторону полковника Симоненко. «Ястребы» во главе с казачьим атаманом Марьяном Наливайченком назвали их предателями и покинули селение. Но впоследствии оказалось, что мой папа был прав!..

Тут только я понял, что хитрый румын подловил меня своей подколкой и усмехаясь себе в усы, потешается над тем, каким простым оказалось разоблачение.

– … ну… и это практически все, что я знаю, – неловко закончил я, запоздало поняв, что прокололся.

– Не так уж мало ты знаешь, сынок, – усмехнулся румын. – Но поверь: знать с чьих-то слов – совсем не тоже самое, что видеть самому. Когда грянула Третья мировая, а за ней настали темные времена, я не был молокососом – мне уже стукнул тридцатник и я командовал первой ротой в мотострелковом батальоне. И все-таки меня, не побоюсь громких слов, прошибал холодный пот, когда я слышал о приближении этого чокнутого Ильина. Окажись я на месте твоего папы, вряд ли мне бы стало выдержки примкнуть к «голубям». Скорее я бы тоже подался в партизаны, как эти ваши казаки, и встречал бы нацистов, сидя в окопе, с наведенной на них противотанковой системой.

– И очень… ик… правильно! – вдруг вмешался в разговор Коваль-старший.

– Пап, – страшно смутившись, Боря ткнул отца коленом под столом.

Но генерал вовсе не обиделся – лишь с улыбкой всплеснул в ладоши:

– Ха. Не рассчитывал услышать такое от человека столь мирной профессии, Игорь! Никогда не знаешь, где притаился военный склад ума.

– Дело… ик… не в складе ума, – медленно покачал головой Игорь, едва не касаясь стола отяжелевшим подбородком. – Дело в том, что…

Впрочем, объяснить, в чем дело, он так и не смог – вскоре отвлекся и вновь начал вычитывать что-то своему сыну. Вежливо подождав какое-то время и убедившись, что продолжения не будет, Думитреску покрутил усы, хмыкнул каким-то собственным мыслям, откинулся на спинку стула и отправил в рот хрустящий соленый огурчик.

– Я слышал, у нас в Генераторном тоже много кто, как вы, хотел сразу начать воевать, когда услышал об этом Ильине, – несмело вставил я, желая повернуть разговор в нужное русло. – Но папа говорит, что они просто боялись…

– «Боялись» – это не то слово, мальчик. Эта новость просто сшибала с ног! Весь мир разрушен, на месте Москвы осталась выжженная пустыня, а ненавистный двуглавый орел, оказывается, так и не был повержен. И ладно бы он маячил где-то далеко за горами, в этом их Новосибирске или где еще! Но нет, холодное дыхание этого мрачного полумертвеца чувствовалось уже и на территории моей родной Румынии! 5-ая гвардейская танковая армия генерал-полковника Ильина мощным броском успела проникнуть на Балканы из Приднестровья в самые первые дни войны. Это было одно из самых мощных соединений россиян, и по какому-то стечению обстоятельств оно меньше всего пострадало от ударов стратегической авиации. Не удивительно, что нескольким сотням основных боевых танков «Черный орел», уцелевших после натовских бомбардировок, удалось с легкостью прорвать линию фронта. Конечно, 5-ая армия утратила связь с главнокомандованием (да и не было его больше, этого главнокомандования), но не утратила организованности. Ильин этот оказался жестким и удивительно упрямым мужиком, которого даже ядерный апокалипсис не заставил сойти со своей носорожьей тропы. Железной рукой он правил своими танками, обрушивая их на имевшиеся на устаревших картах «объекты», чаще всего оказывающиеся дымящимися грудами развалин или давно покинутыми постами румынских войск. Взбешенные ядерным ударом по русским городам (а их ведь убедили, что это НАТО ударили первыми!), в результате которого погибли семьи солдат и офицеров, нацисты жестоко вымещали свою ненависть на «натовцах», к которым причисляли любого встречного румына… или не румына. Вообще-то им было все равно, кого убивать. Они бы дошли до самой Португалии, круша на своем пути все оставшееся, как настоящая монголо-татарская орда.

Пока генерал вел свое повествование, Миро вернулся с перекура, но, конечно же, не посмел перебивать своего патрона, а лишь тихо примостился в уголочке и напряг слух.

– Но, на счастье Европы, их запасы топлива и боеприпасов быстро истощались, а со стороны поверженной Ставки ВГК не поступало ни подкреплений, ни свежих указаний. Многие солдаты утратили боевой дух и, несмотря на ряд показательных расстрелов, потихоньку стали дезертировать. В рядах их армии начинали шириться слухи о том, что «желтая зараза» Китая уцелела и продолжает ползти на север и запад, поглощая русские земли. Кое-кто из россиян хотел воспользоваться этим как предлогом, чтобы повернуть назад, на родину. Но Ильин, твердожопый упырь, на это не повелся. Сказал, что несмотря на весь свой пламенный патриотизм, он тут ничем не может помочь – ему, мол, остается только прикрывать товарищей с западного фронта, чтобы «недобитая еврейско-сионистская змея не ужалила в спину». Мне как-то довелось читать их агитлистовки того времени. Вроде и смешно, но в то же время как-то пробирает до костей. Представьте себя, как-то так: «Весть о создании сионистами «Содружества» убедила генерала Ильина, что западная гидра и впрямь обзавелась новой мерзкой головой взамен срубленной русским оружием, а значит, битва добра со злом еще далека от завершения…». И это ведь не Роботролль сочинял – живые люди! В общем, в качестве плацдарма для дальнейшей экспансии Ильин занял ряд румынских городов и объявил о создании ЮНР, территория которой, по замыслу генерала, должна была охватить все Балканы, «исконные земли братских южных славян». Ничего так картинка, да?

– Это испугало нас сильнее, чем голод и эпидемия, – неожиданно вступила в разговор мама, которая, оказывается, все это время вслушивалась в наш разговор с кухни, сквозь шипение вынутых из пищевого процессора кальмаров, плотно нашпигованных водорослями и грибами. – После всех ужасов и страданий, которые нацисты причинили нашему народу, после уничтожения почти всей планеты они все еще оставались прежними, все еще были где-то рядом и силились до нас добраться. Даже мы готовы были забыть о вражде перед лицом того кошмара, который произошел, но этот Ильин с его волкодавами продолжал жить и дышать той самой ненавистью, которая и привела мир к гибели.

К этому времени за стол вернулись и папа с коллегами. Расслышав конец маминой речи, папа поинтересовался, о чем это мы.

– Генерал Думитреску как раз вспомнил о тех днях, когда мы были под угрозой войны с Ильиным, дядя Володя, – отозвался Миро. – Я был тогда еще ребенком, плохо это помню, а ведь вам пришлось побывать в самой гуще событий.

По папиному лицу промелькнула тень сомнения – казалось, он готов было по своему обыкновению сказать, что это не самая приятная тема для разговора. Но что-то заставило его передумать. Заметное волнение пробежало и по лицу папиного помощника, долговязого молодого мужчины с фамилией «Новак» (не помню точно, как его зовут). Помню лишь, что в минуты спокойствия папа тактично называл своего помощника «старательным, но неопытным», а в редкие моменты раздражения – «не в меру амбициозным, суетливым и слишком несдержанным для дипломата».

Я вдруг почувствовал, что вся эта тема, связанная с Ильиным, ЮНР, казаками, войной – поднята за этим столом неслучайно. А я-то думал, что сам спровоцировал ее своими вопросами! Наверняка ведь эта важная делегация во главе с румынским генералом не просто так приехала в Генераторное – приехали, должно быть, договариваться о чем-то важном как раз в военной сфере. Папа как-то рассказал мне, что дипломаты часто достигают самых важных договоренностей не за столом для переговоров, а в ненавязчивых на первый взгляд беседах за чашечкой кофе или бокалом вина в перерывах между официальными встречами. Может, это один из таких случаев?

– Да, – кивнул отец. – Помню, как раз тогда нам впервые на протяжении темных времен начало казаться, что мы, может быть, не протянем ноги. Жрать по-прежнему было нечего, кроме вонючих грибов, да и те в дефиците, и мексиканка свирепствовала. Зато мы установили крепкие связи с нашими друзьями из Олтеницы, общими усилиями провели электрику, начали дорогу строить. «Жизнь налаживается» сказать ни у кого бы язык не повернулся, но все-таки было не так паскудно, как раньше. Но все наши скромные достижения оказались под угрозой в один день, 12-го июня 2057-го года, когда в небе над нашим лагерем замаячил беспилотник.

– Да, помню его! – икнул Борин папа. – Летел, помню, очень низко, не таился вовсе. Круги над нами наматывал, как ворона. В бинокль можно было разглядеть на корпусе красную звезду. Мы тогда пухли от недоедания, мало что соображали, но и то допетрили – российский. И эффект от этой догадки был… как бомба взорвалась.

– И вы, конечно, начали палить по нему из автоматов, – ухмыльнулся Миро.

– Вообще-то полковник запретил пулеметчикам вести огонь, пока радисты не повторят несколько раз требование откликнуться – вопреки воинственным требованиям Наливайченко, – важно поправил его Новак, который, впрочем, по своему возрасту вряд ли мог помнить те события. – Но его казаки открыли огонь и без приказаний полковника. Даже из гранатомета выстрелили!

– Паника от этого стала только сильнее, – мягко перехватила у него инициативу мама. – Поползли слухи, что этот беспилотник обстрелял лагерь, хотя на самом деле он сделал только пару кругов над нами и отбыл на северо-восток. Народ потребовал срочно созвать совет. Ну, а там такое началось… Володя, вон, лучше может рассказать…

– Да, напряженное было заседание, – невесело улыбнулся папа. – У нас тогда не было такой устоявшейся системы власти, как сейчас. Только у полковника был достаточный авторитет, чтобы насадить свое мнение толпе, но в тот раз он поначалу отмалчивался – решил послушать других. И в итоге все это стало похожим на балаган.

– Так было везде в то время! – усмехнулся генерал.

– Да. В совет наш входил двадцать один человек, из числа самых уважаемых жителей. Я туда угодил, считайте, что авансом, в честь своих весенних дипломатических похождений, но вообще-то считался выскочкой и сосунком. Я бы, пожалуй, и не подавал бы там голоса вообще. Но меня стало тревожить, что градус неадеквата откровенно зашкаливает. Наливайченко оседлал своего любимого конька и его совсем понесло в неодолимом ораторском порыве, через который не могло пробиться ни одно разумное слово. Разглагольствовал он с искренним волнением и воинственным запалом. Говорил он вещи, не чуждые каждому украинцу, кто сумел пережить Третью мировую. О неумирающей национальной гордости. О справедливом отмщении за разрушенную страну и погибших близких. О необходимости остановить расползающуюся по миру русскую заразу даже ценой собственных жизней. Речь Наливайченко прозвучала грозно и неумолимо. Он предлагал немедленно мобилизовать всех боеспособных людей и формировать экспедиционные отряды для уничтожения агрессора. В истреблении остатков нацистских войск Марьян видел священную миссию выживших украинцев, ради исполнения которой, по его убеждению, Всевышний и сберег горстку людей от смерти. Он был непоколебим, решителен и тверд. Многие согласно кивали и поддакивали его пламенным речам. Кое-что пыталась возразить Маргарита Петровна, но она явно была в меньшинстве. Тогда я решил, что и мне пора подключиться.

– И ты, Володька, таки смог перекричать атамана! – всплеснул руками и рассмеялся генерал Думитреску. – Что-что, а заговорить ты кого хочешь до смерти сможешь!

Все за столом рассмеялись, не исключая и папу.

– Ну, перекричать его мне не было дано – пришлось говорить на тон ниже, чтобы люди напрягли слух. Я, помню, не очень-то и верил тогда, что мои слова возымеют действие – просто считал своим долгом сказать их. Мы с Маргаритой Петровной призвали людей задуматься о том, где они сейчас находятся и что видят вокруг. Напомнили, что планета вместе с большей частью её населения уничтожена, и неизвестно, сможет ли вообще хоть кто-нибудь пережить голод, эпидемии и климатические изменения. Не испугавшись осуждения патриотически настроенных сограждан, мы так и сказали – в новом мире больше нет ни украинцев, ни русских, ни американцев, ни китайцев – есть лишь люди, стремящиеся выжить. В общем, призвали сделать все возможное, чтобы избежать кровопролития, и не применять оружия иначе как в целях защиты своей жизни и обороны лагеря. Я думал, нас оттуда сраной метлой погонят. Но, на мое счастье, разум у народа сохранился. После длительных перепалок полковник Симоненко и большая часть совета выступили против наступательных действий в отношении россиян.

– Да, – задумчиво протянул Коваль, печально понурив потухшие пьяные глаза. – Ты смог избежать войны с врагами, Володя. Но вместо нее началась война с братьями. Кто знает, что хуже?

– Не Володя начал эту войну, Игорь, – строго ответила на это мама. – Ее начали те, кто вообще своей жизни без войны не представляет. Не было бы Ильина – Наливайченко нашел бы себе другого врага. Мне знаком этот психотип, поверь!

– И, между прочим, Владимир Георгиевич до последнего пытался не допустить раскола, чуть ли не умолял этого неуравновешенного передумать и остаться! – пылко вступился за начальника Новак.

– Я-то что, Кать, я же никого не обвиняю, – грустно вздохнув, ответил пищевой технолог маме, проигнорировав папиного подчиненного. – Просто грустно как-то…

– Было бы намного грустнее, если бы наших детей раздавили нацистские «Черные орлы»! – Новак от горячности едва не хлопнул тоненьким кулачком по столу.

– У тебя дети есть, молодой человек? Нет? – вперился в него пьяным взглядом Игорь Андреевич, потрепав своего Борю по голове. – Вот и убавь тон, когда старшие говорят. Я с тобой спорить ни о чем не собираюсь…

– Знаете, я не пытаюсь снять с себя ответственность или возложить ее на кого-то другого, – примиряюще заключил папа, видя, что гость из Олтеницы слегка напрягся при виде назревающей ссоры. – Может и моя вина во всем этом есть. Может, существовало и какое-то другое, лучшее решение, при котором раскол бы не произошел. Не знаю, ведь я не ясновидящий. Так или иначе, решение совета привело Марьяна в неописуемую ярость. Окрестив всех несогласных «предателями», «трусами» и «коллаборационистами» и навеки их прокляв, оскорбленный атаман объявил, что его «Задунайское казачье войско» прерывает с ними всяческую связь и будет самостоятельно сражаться с врагами народа. Казачья станица Наливайченко, не подчинявшаяся отныне совету, была заложена в том самом старом железнодорожном тоннеле, в котором в то время начинали выращивать съедобные грибы. Вместе со своими семьями, палатками и пожитками в станицу перебрались несколько сотен наиболее ярых активистов. Расставание происходило бурно. При дележе оружия и снаряжения вспыхнуло несколько потасовок, порой доходящих до кровопролития. Изголодавшиеся, озлобленные люди, скаля зубы, неконтролируемо выплескивали накопившийся гнев на бывших сотоварищей, закладывая кирпичи в фундамент вражды и нетерпимости, которая сохранилась и поныне… Так что история, как Игорь правильно сказал, грустная. И все мы о ней в чем-то сожалеем.

– Но время все расставило на свои места, – усмехнулся Миро. – Показало, кто был прав!

– Это только молодежь всегда безошибочно укажет, кто в чем прав и виноват, старлей, – сдержанно вступил в разговор долгое время молчавший генерал. – А люди, кое-чего в жизни повидавшие, намного дольше думают, прежде чем ответить на такие вопросы. А иногда на них лучше и вовсе не отвечать.

– Это точно. Вот отлично сказано! – едва ли не впервые подал голос второй папин коллега, Исаак Яковлевич Гройсман, который отвечал в Генераторном за торговлю. – Учитесь мудрости и рассудительности, слушайте старших!

Казалось бы, назидательные его слова адресованы мне с Борей, да еще немного Мирославу и Новаку, но при этом Гройсман никого из нас не удостоил и взглядом – по нам лишь безучастно скользнули его черные, как жуки, непроницаемые глаза на вытянутом овальном лице с хитрыми впадинками и жиденькой бородкой черного, как ночь, цвета. Это был человек, по словам папы, «скользкий, как угорь», а мама говорила о нем, что «Изя бы и маму свою продал, но уж торговался бы до упаду». Исаак Яковлевич очень тонко чувствовал, когда следовало молчать, а когда можно и вставить нужное слово, оставаясь при этом в тени и не нарушая ни с кем своих ровных отношений. Чем не одарила его природа, так это талантом выдавать свою хитрость за простоту и искренность – что-то скользкое и ненадежное проглядывалось в нем с первого взгляда.

– Но ведь папа сумел договориться с россиянами! – подал голос я, несколько обескураженный тем, что взрослые как-то странно закруглили эту абсолютно понятную, как по мне, тему. – Он договорился с ними и избежал войны! А казаки потом сами на них напали! Разве не так было?!

За столом возникла короткое замешательство, какое часто бывает у взрослых, когда те, кого они считают детьми, в их присутствии пытаются говорить на серьезные темы. В такие моменты они обычно переглядываются между собой со снисходительными усмешками, которые, по их убеждению, ребенок не увидит и не поймет. Эти обидные усмешки переводятся примерно, как: «Смотрите-ка, как малыш заговорил! Интересно, где это он такое услышал?» Кажется, как раз такими взглядами между собой обменялись дядя Изя Гройсман и папин помощник Новак. А вот генерал посмотрел на меня с искренней симпатией. Папа, в которого я вперил свой вопросительный взгляд, вздохнул.

– Момент истины для нас наступил в середине июля 57-го, – медленно молвил отец, рассудив, что установившееся молчание надлежит нарушить именно его рассказу о тех событиях. – Разведчики еще загодя сообщили полковнику, что с северо-востока движется бронетехника с триколорами и красными звездами. По подсчетам людей, видевших колонны издалека, речь шла по меньшей мере о дюжине танков и о двух-трех десятках других машин с воздушным сопровождением – парой военных вертолетов и несколькими беспилотниками. Не было никаких сомнений, что эти силы движутся в направлении нашего лагеря. Сказать, что это сообщение произвело панику – означает сильно преуменьшить. Многие скептики, первоначально недоверчиво отнесшиеся к воинствующим казакам, изменили свою первоначальную позицию и заторопились в станицу, готовиться к партизанской войне. Некоторые семьи и вовсе пустились наутек на запад, надеясь найти приют в Олтенице или где-нибудь еще далее. Лагерь основательно опустел. Полковник распорядился укреплять и без того внушительные оборонительные редуты, готовясь к осаде. День и ночь напролет ослабевшие от голода ополченцы рыли окопы с траншеями, сооружали огневые позиции из мешков с песком, монтировали противотанковые заграждения и закладывали мины на подходах к лагерю…

– Ну да! – перебил его Игорь Коваль, обведя всех за столом осоловевшим взглядом и остановившись на полковнике. – А еще мы обратились с призывом о помощи к администрации в Олтенице!..

– …, которые сразу же согласились выслать нам боеприпасы, – попытался вежливо окончить опасную тему папа, посылая Бориному папе красноречивые взгляды, который тот непременно понял бы, будучи трезвым.

– Ага. Только вот гарантии прямой военной поддержи добиться так и не удалось! – ничуть не смутившись, продолжил гнуть свое учитель ОБЖ. – За это наш полковник проникся к соседям настоящим презрением. «Нас уже списали со счетов», – сказал он тогда. – «Так они всегда с нами и поступали. Рассчитывать можем только на себя».

Все испуганно притихли, так как попахивало здесь нешуточным оскорблением, а то и целым дипломатическим скандалом. Гройсман вслед за папой яростно засверкал глазами в сторону Коваля, будто пытался испепелить выпившего учителя взглядом, Новак побледнел так, будто готов был вот-вот упасть в обморок, а Миро недовольно хмурился и готов был уже ответить какой-то резкостью. Но, на удивление, лицо генерала после нескольких секунд раздумий расплылось в улыбке, и обстановка разрядилась.

– Да… Полковник так и не простил мне той истории. На последних совместных учениях он сделал вид, что слишком занят и не замечает меня – тогда-то я и понял, что он крепко запомнил обиду. Но не судите нас строго, товарищи. То были темные времена. У нас тогда не было сил и на то, чтобы навести порядок в собственном огороде, не то что на поддержку соседей. Знаете, чем занимались в те дни мои люди? Патрулировали город, чтобы не допустить каннибализма, да еще тушили постоянные пожары в палатках и хибарах. Мы были в шаге от того, чтобы скатиться к полной анархии. В народе бродили слухи, что пока все голодают, начальство каждый день объедается, а в скрытых от народа погребах гниют тонны продовольствия. Чушь собачья, но в нее верили так, что толпа готова был в любой момент взбунтоваться и линчевать всех руководителей. И это я еще рассказываю вам далеко не обо всех проблемах. Так судите сами, могли ли мы все там бросить и послать бойцов вам на помощь?

– Генерал, поверьте, никто и не думал… – начал было выплескивать неловкие извинения Новак, решив из-за долгой паузы, что Думитреску все сказал.

Но румын продолжил свою речь:

– Тогда все мы думали лишь о собственном выживании. Но сейчас мы наконец набрали достаточно сил, чтобы помогать друг другу. Повторись эта ситуация сейчас, не приведи Бог, конечно – наши подразделения были бы здесь по первому зову. Так же точно, как и ваши прибыли бы к нам. И мое присутствие здесь – это одно из свидетельств нашей дружбы, которая может уже очень скоро стать частью более широкого м масштабного альянса.