Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Папа покачал головой и его взгляд слегка затуманился воспоминаниями, которые, а я ясно это видел, остались такими же живыми и яркими, как если бы события, о которых он рассказывал, происходили совсем недавно.

– Но главное, что манило людей в ГСВ – это мощная новостная служба, – продолжил папа. – Новости появлялись на сайте каждую минуту. И в том информационном вакууме, который существовал тогда, воспринимались многими на веру. Основным мотивом новостей были успешные усилия различных человеческих общин по сохранению цивилизации. Решительные заголовки убеждали посетителей сайта, что мир вовсе не погиб и не полетел в тартарары, как казалось вначале. Репортеры призывали людей, хоть и с поправкой на чрезвычайное положение, сохранять цивилизованное поведение, общественную мораль и основные законы, реквизировать лишь бесхозное имущество и только ненасильственным путем, не обзаводиться оружием без необходимости и не использовать его иначе как для целей самообороны. Как сейчас помню: «Западный мир все еще живет, и теперь, после постигшей Штаты страшной катастрофы, флагманом этого мира стало Британское содружество». «Несмотря на то, что большая часть Великобритании сильно пострадала вследствие войны, правительство уцелело и сохранило полный контроль над ситуацией». «Премьер-министр Объединенного королевства сэр Уоллес Патридж, находясь в эвакуации на территории Австралии, продолжает не только руководить своей страной, но и координировать усилия цивилизованного человечества по выходу из кризиса, спровоцированного ядерной агрессией нацистов и коммунистов». Представляешь, каково было читать это, когда вокруг была лишь разруха и отчаяние? Многие свято верили этим вестям и передавали их из уст в уста, многократно преувеличивая, так что некоторые даже начинали запускать сигнальные ракеты и выводить на крышах сигнал SOS, ожидая, что с минуты на минуту прибудет британская авиация с командами спасателей. Другие относились к сообщениям крайне скептически. Например, Семен Аркадьевич называл их «кучкой крикунов, у которых нет ничего кроме пары компов и кучи свободного времени». Он сомневался, что британцы, которые стояли за ГСВ, обладают хоть какой-нибудь реальной властью и ресурсами. «А если даже некоторая информация о Содружестве и соответствует действительности, все равно нет смысла ждать помощи от людей, засевших в Австралии, находясь на охваченных анархией Балканах», – говорил он, убеждая нас поскорее уходить из 452-го. А вот Стойков долго не желал разделять скепсис полковника. Он был настоящий европеец – до последнего свято верил в правительство.

– Но ведь он все-таки ушел из 452-го! – возразил я, вспомнив о папином дневнике.

– Он был здравомыслящим человеком и вскоре признал, что скорой помощи от кого-либо ждать не стоит. Я тоже это понял. Но все-таки я не ставил крест на надежде получить эту помощь в будущем. И я тратил большую часть своих батарей к коммуникатору именно на то, чтобы ловить сигналы со спутников и торчать на ГСВ. Я стал свидетелем того, как еще в начале апреля 56-го портал запестрел заголовками о великом собрании, которое созывал Патридж.

– Конгресс наций? – переспросил я.

Об этом событии я хорошо знал из истории. Именно британский премьер-министр выступил с инициативой о созыве Конгресса наций. Я вдруг ясно представил себе, как чувствовал себя отец, задерганный и исхудавший, прячась в какой-то пещере или подвале разрушенного дома, борясь с отчаянием и тревожно следя за низким зарядом аккумулятора, когда он водил грязными пальцами по экрану и читал иссушенными губами вошедшие в историю слова из выступления британца.

«Привычный нам мир перестал существовать. Миллиарды людей погибли. Вне всякого сомнения, человечество стало жертвой самой страшной катастрофы за всю историю его существования», – так говорил Патридж. – «Международные организации, на которые все мы привыкли полагаться при решении глобальных проблем, на данный момент прекратили свое существование или же оказались недееспособны. Совершенно очевидно, что главы или другие представители всех мировых держав и наций должны собраться в кратчайшие возможные сроки, чтобы принять экстренные решения и достигнуть договоренностей о координации усилий и взаимопомощи. Я предлагаю провести Конгресс в Сиднее 10 мая этого года и приглашаю на него представителей всех держав независимо от того, в какие блоки они входили и на чьей стороне принимали участие в войне. Все былые разногласия и обиды должны быть забыты. Речь идет о сохранении цивилизации и даже о выживании человечества как вида, поэтому единство наций сейчас важно, как никогда. На Конгрессе мы не будем искать виновных. Мы будем искать выход».

– Да, – папа улыбнулся. – «Мы будем искать выход».

Завершающие слова Патриджа стали девизом, под которым состоялся Сиднейский конгресс.

– На ГСВ утверждалось, что на Конгрессе присутствовали уполномоченные представители восьмидесяти девяти наций и двенадцати международных организаций. Отвечают ли эти цифры действительности и были ли эти представители действительно кем-то «уполномочены», история умалчивает. Много кто до сих пор воспринимает эту информацию с недоверием. Но значение Конгресса невозможно переоценить, Димитрис. Документы, которые были подписаны там, определили дальнейшие ход истории. Ключевой из них стала Декларация о глобальной взаимопомощи, которую журналисты сайта сразу же окрестили «Великой».

Для папы, избравшего себе профессию дипломата (хоть вернее было бы сказать, что выбор сделала за него судьба) события Сиднейского конгресса имели особенное значение и он относился к ним едва ли не со священным трепетом. Поэтому, хоть я и знал, как и полагается отличнику, общие исторические факты, касающиеся этого события, да и папа о нем не раз рассказывал, я почтительно слушал его воспоминания.

Второй после сэра Уоллеса, председательствовавшего на Конгрессе, Декларацию подписала американский конгрессмен Аманда Бэксхилл. По несколько сомнительному утверждению портала globalaid.net, именно ей в сложившейся ситуации законодательно принадлежит вся полнота президентской власти США. Мисс Бэксхилл выступила гарантом того, что уцелевшие американские авианосные соединения в Тихом и Индийском океане, а также остатки вооруженных сил США на территории Европы и Азии де-юре переходят под юрисдикцию международной организации, воссозданной в новом формате – Содружества наций, и будут использоваться для проведения спасательных операций по всему миру. Третьим подписался премьер-министр Австралийского союза, который давал согласие на размещение штаб-квартиры и иных подразделений Содружества наций в Сиднее, а также гарантировал гражданам и подданным всех государств, независимо от того, присутствовал ли их представитель на Конгрессе, которые пострадали вследствие войны, убежище на территории Австралии (это единственный пункт Декларации, который впоследствии был отменен). Точно известно, что в Сиднее не присутствовал представитель РФ. Китайские посланники, по некоторым данным, явились, однако никаких документов не подписывали, а позднее компартия Китая открестилась от участия в Конгрессе.

Первым же решением, принятым Патриджем в качестве главы Содружества, было решение об утверждении так называемого плана «Ковчег», который, как следует из анналов истории (писанной по канонам Содружества, разумеется) гениальный англичанин разработал в одиночку за 24 часа. Это был план спасения от гибели человеческой цивилизации. И этот план стал основой всего, что делало Содружество в последующие годы, постепенно укрепляясь в роли новой мировой сверхдержавы.

– И что, ты с самого начала верил, что у них получится?

– Ну, не знаю, – усмехнулся папа. – Я бы не назвал это «верой». Скорее «робкой надеждой». Сидней был очень далеко, и перспектива получить от Содружества реальную помощь в обозримом будущем выглядела призрачной. Я понимал, что никакие декларации сами по себе не спасут мир, обращенный в руины. Но все-таки Содружество было для меня каким-то символом, эталоном, на который стоило равняться. Девиз, под которым прошел Сиднейский конгресс, был абсолютно верным, и неважно, придумал ли его лично Патридж и сколько в нем было популизма. Это все равно намного разумнее, чем то, что можно было услышать… с других сторон. Поверь, я не зацикливался на ГСВ. Заходил даже на работавшие российские порталы. Просто для интереса. Думал, что наступивший коллапс выветрит из их голов накопившиеся там штампы и они будут думать только о сохранении жизни, как все остальные нормальные люди. И я уверен, что в отношении большинства обычных людей это действительно было так. Но те, кто администрировал сайты вроде patriot.ru, не спешили забыть о былых противоречиях и вовсе не чувствовали себя в одной лодке со всем остальным миром. Наоборот, градус ненависти и нетерпимости взлетел до небес. Знаешь, что за посты там появлялись? Ну, что-то вроде: «Русские витязи, крепитесь и защищайте Русь-матушку до последней капли крови!» Вначале я думал, что это писали какие-то чокнутые эфэсбэшники. Но потом я услышал версию, что эти посты генерировал искусственный интеллект. У них за последние полвека так наладили мозгопромывочную промышленность, что все было автоматизировано и не требовало человеческого вмешательства. Страны не стало, все погибли или разбежались, а закопанный под толщей железобетона компьютер продолжал еще много лет питаться от резервных батарей и выполнять программу, испуская в информационное пространство все новые метастазы ненависти, гнева и лжи. Они называли его – «Роботролль». Я слышал, в конце концов сами россияне стали пытаться его отключить, но не смогли: машина при объявлении военной тревоги перешла на супер-защищенный автономный режим, в котором никто не может ее отключить. Ходят даже слухи, что подобные системы у них управляли и ракетными войсками стратегического назначения – РВСН, что могло стать одной из причин случившегося.

– Это правда? – ужаснулся я.

– Ну, насчет ракет – это лишь домыслы. А вот насчет пропаганды – кто знает? Мне сложно представить, кто еще, кроме Роботролля, вместо того, чтобы спасать свою семью, мог сутками напролет твердить, что вина в ядерной катастрофе «целиком и полностью лежит на еврейско-сионистской мафии, которая продолжает строить планы по уничтожению Руси и православия из своих защищенных бункеров на территории Израиля и Штатов». Или, например, такое: «Призываем храбрых русских подводников, еще не израсходовавших свой ракетный запас, услышать призыв всех славян, преисполненный боли и праведного гнева, ударить по оплотам сионистов, отомстив за своих матерей, жен и детей, сгоревших в атомном пламени!» Впрочем, какая-то связью с реальностью у них там все-таки была. Можно было прочесть о «славных русских армиях», которые вовсе не уничтожены и не разрознены, а продолжают продвигаться на запад. Позже мы смогли убедиться на примере нашего друга Ильина, что здесь их пропаганда не врала.

Оборвав свой рассказ, папа хлебнул воды, чтобы смочить пересохшее от долгого рассказа горло. Я тем временем задумался об описанном им контрасте между конструктивной позицией Уоллеса Патриджа и неиссякаемой злобой россиян. Пусть даже эти призывы действительно печатала бездушная машина – но ведь были же люди, которые сконструировали такую машину!

– А китайцы, папа? – спросил я. – Я слышал, они тоже много чего сделали в то время.

– Ну, китайские источники изначально были более адекватны. Но и они, знаешь ли, не спешили перестроиться на мирный лад. Кириллические сайты, принадлежащие КНР, были наполнены напыщенной коммунистической риторикой. Ну, вроде: «Народно-освободительная армия Китая одержала уверенную победу над империалистами и нацистами, которые обезумели в агонии неминуемого поражения и попытались повергнуть мир в ядерный хаос». Или: «Жизнь миллионов ни в чем не повинных людей стала непомерной ценой за низвержение несправедливого буржуазно-капиталистического строя, насаженного миру кучкой денежных магнатов, жаждущих еще большего богатства». Китайские источники цинично высмеивали «информацию о якобы каком-то извержении вулкана» и уверенно утверждали, что «гнездо западной плутократии – Вашингтон, стерто с лица земли в результате неудачного запуска ракеты со сверхмощной боеголовкой, нацеленной на Пекин». А вскоре появилось сообщение, что «генеральный секретарь ЦК КПК и почетный председатель Пятого Коммунистического Интернационала Ли Чуньшань поручил принять немедленные меры по оказанию помощи народам, пострадавшим от империалистической и нацистской агрессии в выживании, стабилизации обстановки и установлению справедливого социалистического строя». С этого момента бессмысленную гневную риторику стали сменять разумные призывы к людям «организовываться, создавать коммуны, созывать советы народных депутатов, набирать народные дружины для поддержания порядка, не забывать о чувстве товарищества, бороться с мародерством и преступностью». Позднее китайскими программистами по образу и подобию ГСВ были созданы свои порталы, крупнейшим из которых стала интерактивная Народная энциклопедия по выживанию, где размещались прикладные советы и актуальная информация по местности… Так что, м-м-м, в общем ты прав, они тоже не сидели сложа руки. Но к ним у меня душа никогда не лежала. Знаешь, это совсем другая культура. Они очень отличаются от нас по своей ментальности. У них там хорошо прижилась коммунистическая идеология – она гармонирует с заложенным в их генах коллективизмом…

Папа вдруг остановил свою речь, глянул на мои осоловевшие глаза и вдруг беззвучно рассмеялся, хлопнув себя по лбу.

– Ой. Знаешь, я только что заметил, что меня занесло в такие дебри, которые тебе вовек не нужны. Подумать только, а ведь мы начинали, кажется, с твоей учебы.

– Нет, почему это, мне все это интересно! – запротестовал я, хотя такие слова как «ментальность» и «коллективизм» действительно слегка усыпляли и рассеивали мое внимание.

– Который там час? Ого! Заболтал я тебя. Знаешь, что, Дима – иди-ка ты стели постель. Выбьешься из нормального режима – потом тяжело будем вставать в школу.

– Ну ладно…

– Подумай хорошенько над тем, что я тебе сказал о продолжении учебы. Правда! – в завершение сказал папа, положив руку мне на плечо. – Я рассказывал тебе о Содружестве только для того, чтобы подвести тебя к истине, что там – настоящая жизнь, достойная такого умного и талантливого парня, как ты. Нечего тебе убивать время в этой дыре!

– Это мой дом, пап. Я люблю его.

– Знаю. Это здорово – иметь свой дом. Но поверь моему опыту, Димитрис – жизнь слишком коротка, чтобы сидеть в нем, не показывая носа. Ты и оглянуться не успеешь, как она пролетит, а ты будешь думать: «На что я потратил свое время? Ведь я мечтал полетать в космос!»

– Не буду! Потому что я действительно туда полечу!

– Ха. Я тебе верю. Потом и говорю – не теряй времени.

Ночью я еще долго не спал. Думал о нашем с папой разговоре. Читал в сети статьи об учебных заведениях в Содружестве, о тамошних иммиграционных правилах и вообще о жизни там. Вместо того, чтобы захватывать, открывающиеся перспективы немного пугали. Временами я вспоминал о мамином плохом самочувствии и в сердце шевелилось беспокойство.

Наверное, именно этим вечером я вдруг понял, что сколько бы у меня не было планов и амбиций, как бы я не торопился повзрослеть, – глубоко в душе я не желал, чтобы что-то в моей жизни изменилось. Если задуматься, то я был счастлив – здесь, в Генераторном, в собственной комнатке с хорошо знакомыми стенами с полопавшейся от мороза штукатуркой, под своим старым теплым пледом. Здесь, за стенкой, спят мои любимые родители, всегда готовые поддержать, научить, прийти на помощь и удержать от необдуманного шага. Утром я выйду на родную улицу, где знаком каждый кирпич, увижу лица знакомых прохожих, встречусь с друзьями…

Конечно, я хочу полететь в космос – когда-нибудь далеко в будущем, когда я буду не я, а какой-то то взрослый серьезный дядя. Но очень не хочется покидать ради этого родной дом прямо сейчас. А может, и ну его вообще, этот космос вместе с Содружеством?..

Глава 4

Папиным планам о моей скорой отправке на учебу в Австралию так и не судилось сбыться.

Зима с 73-го по 74-ый год оказалась необыкновенно суровой и тяжелой – как для всего Генераторного, так и для меня лично. Взрослые говорят, что таких холодов и метелей они не помнят с «темных времен» конца 50-ых. Температура по ночам опускалась до минус тридцати пяти – сорока градусов по Цельсию. Ураганный ветер постоянно обрывал линии электропередачи, а из-за снежных заносов ремонтные бригады сутками не могли добраться до места поломки. Замерзающие люди пускали в ход «буржуйки». В трущобах на Двенадцатой улице беднота жгла костры в палатках, из-за чего трижды за год вспыхивали пожары. Дорога в Олтеницу временами становилась совершенно непроходимой и люди днями не могли отправиться на работу либо вернуться домой. Комендант объявил «чрезвычайное положение», и весь народ выгнали на улицы, чтобы бороться со стихией. Но даже не это было самым худшим. Учеба и развлечения вдруг отодвинулись на второй план перед неожиданно обрушившимся на нашу семью несчастьем – маминой болезнью.

Родители долго скрывали от меня всю серьезность положения, хотя мама бледнела и худела на глазах. Я знал, что она, как и другие, в молодости сильно облучилась радиацией и смертельно боялся, что с ней происходит то же самое, что произошло с десятками людей в Генераторном. Но она упрямо твердила, что с ней все в порядке и ходила на работу как ни в чем не бывало, не желая обращать внимания на медленно съедающую ее болезнь.

В начале зимы положение ухудшилось. Впервые в жизни я слышал, как между родителями вспыхнула шумная ссора. Папа кричал, мама плакала. Помню, не в силах этого выдержать, я без спросу забежал в их комнату, обнял ее. Папа вначале прикрикнул на меня, чтобы я шел к себе в комнату, но затем как-то сник и осунулся, закусив губу, чтобы самому не заплакать. Лишь после этой бурной ссоры мама перестала упрямиться и согласилась на настойчивые уговоры отца взять больничный и всерьез заняться своим лечением. В конце декабря она поступила на стационар в госпиталь Олтеницы.

Никогда не забуду, как мы с папой пробирались к ней через метель, чтобы вместе отпраздновать Новый год. В кабине внедорожника, который папа взял из служебного автопарка, было страшно холодно, хотя печка и работала на полную мощность. Дворники едва справлялись с тем, чтобы очищать стекло от снега. А впереди медленно полз снегоочиститель, который председатель выделил по личной просьбе папы специально для того, чтобы маленькая колонна машин смогла пробиться к празднику в райцентр. Раз десять застревала то наша машина, то еще чья-то, и мы с папой, сцепив зубы и глубже закутавшись в куртки с меховыми воротниками, выскакивали наружу, в метель, чтобы подтолкнуть ее. Помню, папа в результате сильно простыл, а вот я нет – у меня всегда был хороший иммунитет.

То был не слишком веселый Новый год – в больничной палате. Мы с папой скупили в олтеницевском супермаркете продукты для праздничного стола, а еще купили искусственную елку, игрушки и гирлянду, чтобы нарядить у мамы в палате. Папа даже договорился с дежурной сестрой, чтобы вопреки всем запретам пронести туда шампанское. Мама очень обрадовалась елке, улыбалась и всячески изображала веселье, но мне было больно смотреть на ее худое лицо и коротко подстриженные волосы. На глаза, вопреки радужно мерцающей гирлянде, наворачивались слезы, но я душил их, чтобы не испортить праздник.

Курс лечения, оплаченный фондом Хаберна по маминой медицинской страховке, оказался неэффективным. Папа неоднократно звонил в фонд и в страховую компанию. Я слышал, как он терпеливо уговаривал бюрократов, приводя им тысячи аргументов, а иногда терял терпение и ругался с ними, не выбирая выражений. Но все – безрезультатно.

Это было ужасное время. К тому времени я утратил всякую надежду. По ночам я плакал, как сопливая девчонка, уткнувшись в подушку. Не мог сосредоточиться ни на чем. Утратил всяческий интерес к учебе. Не мог заставить себя выполнить домашнее задание, на уроках почти перестал отвечать. Учителя относились ко мне с пониманием и щадили. Кристина Радославовна вызвала папу на разговор лишь для того, чтобы выразить свою поддержку, но вконец изнервничавшийся папа, нервы которого были измотаны до предела, понял все превратно, пришел домой и первый раз в жизни устроил мне настоящий скандал. Правда, уже минуту спустя он зашел ко мне в комнату, извинился, обнял меня.

Мы с ним оба чувствовали себя совершенно потерянными. Все окружающие старались всячески выразить нам поддержку, кто-то искренне, а кто-то фальшиво, но от этого не становилось ни капельки легче. Из тех, кто сочувствовал искренне, была Клаудия, которая звонила нам чуть ли не каждый день, а однажды даже пришла вечерам к нам домой, чтобы приготовить на ужин что-нибудь получше скудного холостяцкого меню. Впрочем, папа отнесся к этой заботе с непонятной прохладой и после разговора, которого я не слышал, Клаудия ушла от нас бледная и несчастная, чтобы с этого момента больше никогда там не появляться. На курсах она осведомлялась у меня о здоровье мамы, но домой больше не звонила. Я тогда так и не понял, что произошло между ней и папой, да и не задумывался об этом – мои мысли были сосредоточены совсем на другом.

Мои друзья и приятели относились ко мне с большим вниманием и сочувствием, особенно Мей и моя подружка по переписке Дженни. Но никто из них не шел в сравнение с Джеромом, который буквально не отходил от меня ни на шаг. Тон его общения резко переменился, любые подначки и саркастичные шутки прекратились. Если кто-то в компании вдруг позволял себя хоть одно неосторожное слово в мой адрес, или ему просто так казалось (чаще последнее, ведь меня никто из знакомых старался не задевать) – Джером сразу же обрушивал на бедолагу свой гнев.

Я был благодарен другу за внимание и поддержку. Но подсознательно я чувствовал, что стоит за его поведением, и от этого мне почему-то становилось не по себе. Я чувствовал, что Джером начал относиться ко мне более трепетно из-за того, что в его понимании я переживал то же, что когда-то пережил он. Так, будто теперь мы с ним оба потеряли матерей. Но ведь я никого не терял! «Моя мама жива!!! И с ней все будет хорошо!!!» – хотелось мне закричать на друга, но я не мог так ответить на его заботу.

А в начале февраля ситуация вдруг переменилась.

Папин звонок одному из его влиятельных знакомых, который имел еще более влиятельного знакомого, имеющего, в свою очередь, прямой выход на исполнительного директора фонда Хаберна, возымел действие. Маму, состояние которой к тому моменту стало тяжелым, направили в ультрасовременный медицинский институт в Стокгольм, чтобы вне очереди произвести дорогую операцию.

А уже в начале марта мама вернулась домой. Она выглядела лет на пять старше, чем в тот день, когда я в последний раз видел ее здоровой – болезнь измотала ее и добавила на голову седых волосков. Но перед новейшими достижениями современной медицины, недоступными для девяноста девяти процентов населения Земли, болезнь отступила. Я так и не узнал, чего это стоило папе и как он сумел вернуть эти долги. Но он сделал это – как он всегда делал то, что было нужно, не считаясь с тем, что это ему стоит и возможно ли это вообще. Если я и раньше относился к папе с беспредельным восхищением, то с этого момента стал просто боготворить.

Весна принесла мне освобождение не только от морозов, но и от безысходной печали – на мое лицо вернулась счастливая улыбка, я снова стал излучать уверенность в себе, с утроенным рвением взялся за учебу, принялся исправно исполнять обязанности старосты, начал снова встречаться с друзьями, весело болтать и шутить в компании. Помню, Мей даже призналась мне, что очень обрадовалась тому, когда я стал прежним.

А вот Джером, что странно, резко ко мне охладел и даже начал избегать. Поначалу, признаться, я даже не заметил этого, окрыленный своим счастьем. А потом слегка призадумался, но так и не понял до конца, что стояло за этими изменениями. Мне не хотелось верить, что он не разделяет моей радости. Не хотелось принимать всерьез неприятную догадку, что он злится на меня и завидует черной завистью из-за несправедливости, благодаря которой в моей жизни все сложилось иначе, чем в его.

Ведь его мама от такой же точно болезни умерла, а моя выздоровела и осталась со мной. Его папа лишь наблюдал за их горем и беспробудно пил, оставив сына практически круглым сиротой, а мой – напряг все свои силы и связи, чтобы спасти семью. И спас – направив маму на лечение, которое несчастный Седрик Лайонелл ни при каких обстоятельствах не смог бы себе позволить. Неужели это сравнение отравляет ему душу, не позволяя порадоваться за меня? Может ли быть так, чтобы он, называя меня своим другом, на самом деле жалел, что в моей жизни все сложилось благополучно и желал мне зла?

В какой-то момент я почти решился поговорить с ним начистоту, но в последний момент что-то удержало меня от этого объяснения. Может быть, это был страх, что предстоящий откровенный разговор полностью разрушит наши отношения. Я решил, что лучше уж терпеть холодок и недосказанность, чем навсегда сжечь все мосты и стать врагами.

Первая апрельская оттепель еще не способна была растопить завалившие обочины высоченные сугробы, но из плотной завесы облаков все-таки начали иногда пробиваться солнечные лучи, которые развеяли снедающие меня тревоги.

Физрук Григорий Семенович вернулся к идее похода в Храм Скорби, которая в прошлом году так и не смогла преодолеть бюрократической препоны в виде Маргариты Петровны, и на этот раз директриса наконец поддалась на уговоры. Детям из седьмых классов и старше, при условии письменного согласия родителей, было дозволено принять участие в походе, назначенном на 20-ое апреля. Перед походом всем предписывалось пройти специальный инструктаж, а также обязательный медицинский осмотр.

Помню, в пятницу, 18-го, как раз, когда был назначен осмотр, а на последнем уроке проходила еще и важная контрольная работа по истории. Я завершил письменную часть и ответил устно одним из первых, но задержался в классе, пока не ответят все, так как был в этот день дежурным и должен был вместе со случайно выпавшим напарником Констанцией Ионеску выполнить в классе влажную уборку.

Когда большая часть учеников с горем пополам «отстрелялась» и место перед учительским столом занял несчастный Серафим Флоря, пытавшийся пересдать предмет уже третий раз, педагог Александр Кириллович повернулся к дежурным, нетерпеливо дожидавшимся на галерке и сказал:

– Ну, вы это, начинайте. А мы с Флорей пока поговорим. Так-с, тяни билет, Серафим!

Пока одноклассник невнятно мямлил что-то имеющее отношение то ли к Тридцатилетней войне, то ли к Французской буржуазной революции, а учитель со стоически-страдальческим видом слушал его, временами покручивая седые и пышные, как у моржа, усы, мы с Костей принялись за дело, выметая из-под парт накопившиеся за день плоды жизнедеятельности побывавших в классе истории школьников.

– Как у твоей мамы здоровье? – когда мы сошлись в конце рядов, шепотом осведомилась Констанция.

– Спасибо, уже намного лучше! – улыбнулся я в ответ.

Вопрос был скорей данью вежливости, чем проявлением заботы – особенно близки мы с ней никогда не были. Я даже подозревал, что это Костя распускает слухи о папиной протекции, которая якобы служит причиной особенного расположения ко мне учителей. Не будучи особенно одаренной, румынка, тем не менее, прилежно зубрила предметы, подлизывалась к учителям и очень хотела стать круглой отличницей, что ей никак не удавалось – в отличие от меня. Я уже не раз убеждался, как людям иногда сложно совладать с завистью к более успешным – и на своем примере, и на примере родителей. Тем не менее у нас с Ионеску никогда не доходило до открытых перепалок – сохранялась видимость ровных нейтральных отношений.

– Мне очень жаль, что она заболела… – Костя сделала долгую многозначительную паузу, и в душу мне вдруг закралось неприятное предчувствие какой-то гадости. – … и что у нее так произошло с твоим папой.

– Как – «так»? – я ощутимо напрягся и сдавил веник в руке.

– Ой! – Костя картинно прикрыла рот ладонью – актриса из нее была хреновейшая. – Извини, может, я что-то не то ляпнула. Просто хотела сказать, что я искренне сочувствую…

В ее словах был оттенок какой-то мелкой пакостности, который неожиданно вывел меня из себя. Я почувствовал, как кровь в жилах начинает закипать.

– Спасибо за сочувствие, – прекратив мести, отчеканил я, вперив в лицо одноклассницы пристальный взгляд. – Только вот у моей мамы с моим папой никак не «происходило», так что я не очень понимаю вторую часть твоей фразы!

Я и сам не заметил, как тон моей речи заметно повысился, так что даже Александр Кириллович, усыпленный было бормотанием Серафима, встрепенулся и ласково пожурил меня:

– Войцеховский, ну что ты, имей совесть-то, мы же здесь еще не закончили.

– Извините, Александр Кириллович.

Глянув на Костю, я заметил, как она опустила глаза с нарочито невинной улыбочкой, под которой проглядывалось что-то желчное и жеманное. В этой улыбке читалось ядовито-ироничное: «Ой, ну конечно, конечно, у твоих родителей все в порядке. Как же!» В этот момент мне так захотелось пройтись метлой по ее лицу, что я едва совладал с собой. До самого конца дежурства я думал лишь о ее словах, но гордость и чувство собственного достоинства не позволяли мне возвращаться к этой теме и выпытывать у малолетней стервы детали мерзких сплетен, которые она насобирала. Плевать, что она там, где слышала! Мало ли гадостей мне доводилось слышать о себе и о своих родителях?! Будь хоть что-нибудь из этого правдой, люди бы произносили это в лицо, а не шушукались бы за спиной!

Впрочем, ее слова потому так меня задели, что ударили по больному месту. Ведь я и раньше чувствовал, что у мамы с папой произошла какая-то ссора. Просто старался не придавать этому значения. В последнее время мамино выздоровление отставило все прочее на второй план, в нашей семье царило полное благополучие, и я и думать об этом забыл. Но Костины слова разбередили старую рану. И что она могла об этом знать?! Скорее всего, подслушала что-то у себя дома. Ее мама вроде работает в нашей администрации – кажется, каким-то там бухгалтером или секретарем. Должно быть, это там курсируют какие-то слухи о личной жизни моих родителей. Но мало ли о чем судачат эти противные тетки, которым нечем больше заняться?!