Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Все это кипело во мне, пока я не завершил уборку. Но даже когда мы с Ионеску выходили из класса, с моего языка не слетел мучивший меня вопрос. Нет уж, я не обрадую сплетницу тем, что покажу, как ее слова меня уязвили.

– Пока! – помахала она мне рукой со всем возможным показным дружелюбием. – Хороших праздников!

– И тебе того же, – пробубнил я, когда спина одноклассницы уже скрылась за углом коридора.

Ее родители не разрешили ей принять участие в воскресной экскурсии, да и сама она не слишком туда рвалась, так что для нее на этом учебная неделя закончилась. Мне же предстояло еще пройти медицинский осмотр – сущая формальность, учитывая мое здоровье, но все-таки обязательная для всех.

Когда я подошел к нашему медицинскому пункту, там было практически пусто. Большая часть одноклассников уже прошла осмотр и отправилась предаваться пятничным развлечениям. В небольшой очереди остались Серафим Флоря, Карол Дэнуцеску и Вита Лукьяненко.

Вита, как всегда, сидела в одиночестве. В ее бирюзовых глазах застыло такое же задумчиво-отрешенное выражение, какое бывает у людей при просмотре видео через сетчаточник – только вот у Виты никогда не было сетчаточника.

Серафим и Карол, прислушиваясь к звукам из-за закрытой двери медицинского кабинета тихо шептались о чем-то и периодически давились приступами хохота. Флоря совершенно не выглядел расстроенным из-за очередной провальной попытки сдать историю – похоже, в его крошечном мозге просто не умещалось понимание причин и последствий своих действий.

– Над чем ржете? – поинтересовался я.

– Ой, не могу, – сгибаясь пополам, Карол махнул рукой в сторону двери. – Коваль там минут двадцать уже перечисляет свои болячки! Дебил! Его не то что из селения выпускать нельзя – надо прям сейчас в больницу отправлять!

– Тоже мне, хохма, – пожал плечами я, не разделив их веселья. – Ты-то, Флоря, чего ржешь? Чтоб ты не сомневался, тебя тоже сейчас забракуют. Или тебя в спецмедгруппу по физре из-за богатырского здоровья записали?

– Да я сам мамку попросил меня записать. Впадло мне напрягаться!

– Да что ты говоришь?! – с презрительной усмешкой передразнил его я. – Да ты задницу свою еле по коридору волочешь! Ладно бы еще ты был при этом зубрилой – так ты ж ни на одном уроке двух слов связать не можешь!

Серафим обиженно потупился, но вступать со мной в перепалку не решился. Даже не знаю, чего я на него так набросился – вообще-то в мои привычки не входит вымещать свою злость на слабаках и неудачниках. Это все из-за Кости, этой сучки с ее ядовитым языком!

Карол засмеялся пуще прежнего, с легкостью приняв своего приятеля за новый объект насмешек. Я посмотрел на него неодобрительно. Его сухощавое остренькое веснушчатое личико, обрамленное рыжими волосами, да еще и мерзкий непрекращающийся хохот – ну прям вылитая гиена. Мне захотелось сказать ему что-нибудь не менее обидное, чем Флоре. И уж я бы отыскал подходящие слова. Но как раз в тот момент, когда они готовы были сорваться у меня с языка, дверь медпункта открылась и оттуда грустно выбрел Боря. Своей медленной походкой вразвалочку и ссутулившимися плечами он напоминал мультяшного медвежонка.

– Как дела, дружище? – пока Карол поспешил шмыгнуть в медпункт, дружелюбнее обычного обратился я к однокласснику, потрепав его по плечу. – Чего пригорюнился?

Немного удивленный этим жестом, Коваль посмотрел на меня с благодарностью и, как обычно, с тенью смущения. Бедный Боря, наверное, испытывал смущение даже когда спал.

– Не пускают, – опустив глаза, шепнул он. – Я ее как только не пытался уговорить – ничего не помогает. Говорит, что с моей астмой и аритмией мне туда нельзя.

– Не расстраивайся. Думаешь, это прямо так сильно интересно – пройтись туда-назад строем под дудочку физрука и посмотреть на старые развалины? – попробовал утешить его я, хотя заверения мои прозвучали, пожалуй, без должной искренности. – Мы наснимаем там видяшек – увидишь то же, что и мы, но не придется плестись по бездорожью под горку!

– Вообще-то нельзя так говорить про церковь, – неожиданно прошептала Вита, по-прежнему сидя рядом с остекленевшим взглядом. – Вы разве не знаете, что это дом, в котором живет сам Господь Бог? У него даже стены священные, каждый кирпичик. А вы говорите – «развалина».

– Какой такой там живет бог? – глупо ухмыльнулся Флоря. – Старый Прохор там живет, да и только! Не знаем мы, что ли?! Ты, Вита, совсем прибацаная!

– Это ты глупый и ничего не понимаешь!..

Мы какое-то время наблюдали за развитием спора между двумя по-своему выдающимися личностями, одну из которых все считали чокнутой, а второго – непроходимым тупицей, но вскоре отвлеклись от этого зрелища. Коваль еще раз вздохнул – так печально, что этот вздох мог бы разжалобить камень.

– Спасибо, Димитрис, – Борис выдавил из себя улыбку. – Знаю, что ты это говоришь только для того, чтобы мне было не так обидно… но спасибо.

– Держись, дружище, – я еще раз дружески потрепал его по спине. – Зато ты историю сдал. В отличие от некоторых.

– Ну да, – с несчастным видом тот пожал плечами.

Вряд ли мне удалось поднять бедняге настроение – так он и ушел на выходные, повесив нос. Провожая Коваля взглядом, я искренне ему посочувствовал и дал себе твердое обещание всерьез попробовать убедить школьного врача допустить-таки его к походу. Но вскоре мои мысли сами собой отдалились от Бори и вернулись к теме, которая донимала меня после услышанного от Кости. Так я и стоял, прогруженный, перебирая в памяти кое-какие неоднозначные семейные воспоминания, которые прежде старался лишний раз не ворошить, пока не прошли медосмотр Серафим (отрицательно) и Вита (положительно) и раздавшийся из-за двери окрик «Следующий! Или все уже?!» не вывел меня из ступора.

– Здравствуйте, Габриэла, – поздоровался я, заходя в кабинет.

Немного непривычно обращаться просто по имени к этой взрослой, если не сказать пожилой женщине – ведь школьные порядки предписывали обращение по имени и отчеству. Но худощавая остроносая румынка никогда не признавала другого обращения, нежели просто «Габриэла». Ее называли так все, кто знал. А знали ее, пожалуй, все старожилы Генераторного. В селении не так много представителей медицинской профессии и все они ценятся на вес золота.

– О, надо же, Димитрис! Чего это ты сегодня последний? Не похоже на тебя!

На сухом, вытянутом, будто вырезанном из дерева лице школьного врача появилась едва заметная улыбка – если, конечно, я верно истолковал положение ее тонких губ. Габриэла Георге на первый взгляд выглядела чрезвычайно строгой женщиной – главным образом из-за тонких черт лица и высокого лба, совершенно неприкрытого русыми волосами, сплетенными сзади в тонкую короткую косичку. Но такое впечатление было не совсем верно.

Моя мама описывала Габриэлу как одну из самых добрых людей, которых ей доводилось встречать. Но, как это часто бывает у женщин, доброта в ней сочеталась с удивительной стойкостью и упорством. Эти последние качества за годы тяжелого и ответственного труда приобрели огромную прочность. Кто плохо ее знал, тот легко мог спутать ее невозмутимость с безразличием или даже с цинизмом – настолько спокойно и деловито румынка научилась принимать любые события, слова и поступки.

– Я дежурил в классе! – объяснил я.

– Понятно. Как здоровье у Кати?

– Намного лучше, спасибо! Она передавала вам большой привет!

– Хм. Спасибо, приятно. Передавай и ей тоже. Ну что ж, давай посмотрим тебя. Уверена, что это излишне, но таков порядок.

Габриэла мягко указала на угрожающего вида аппарат, находящийся в углу комнаты. В народе такие называли «кибертерапевтами», но я знал, что по-правильному это называется универсальная система контроля здоровья, сокращенно УСКЗ. Говорят, что в развитых странах современная модель УСКЗ едва ли не у каждой более или менее состоятельной семьи есть прямо дома. Не знаю, правда это или нет, но в Генераторном закупка четырех устаревших систем нескольких лет назад считается большим достижением.

Я где-то читал, что регулярные тесты на УСКЗ заменяют профилактические врачебные осмотры и позволяют зафиксировать наличие заболеваний или патологий в организме с вероятностью 99,7 %. Правда, кое-кто относится к этой информации с недоверием. Говорят, что эти данные распространяет всесильный консорциум «Смарт Тек», ведь основным производителем УСКЗ является его дочерняя структура.

Я не в первый раз проходил общий экспресс-тест, поэтому без дополнительных приглашений разулся, разделся до пояса, после чего стал босыми ногами на индикаторы в виде человеческих ступней на нижней платформе УСКЗ и привычным жестом поднял руки вверх. К моему лицу из специальной выемки выдвинулся перископ со сканером сетчатки глаза, и я устремил в него взгляд.

– Здравствуйте, Димитрис, – вежливо обратился ко мне женский голос, воспроизводимый искусственным интеллектом компьютера. – Желаете ли вы пройти тест на?..

– Желает, желает, – перебила компьютер Габриэла. – Так, приготовился?! Не двигайся, я сейчас помогу.

На голографическом экране во весь человеческий рост вместо хорошо знакомого всем живущим в современном мире герба «Смарт Тек» в виде земного шара, обвитого тремя синими кольцами, появились какие-то схемы и инструкции.

Я стоял неподвижно, пока врач деловито подключала к моему телу липкие «присоски» электрокардиографа и защелкивала на руке тканевый браслет тонометра. Последним движением она надела мне на лицо дыхательную маску со спирометром, и отошла в сторону.

– Пожалуйста, дышите ровно и постарайтесь не двигаться, – попросил меня компьютер. – Тест может занять от пяти до семи минут. Не волнуйтесь, это совершенно безопасно.

Несколько минут я терпеливо стоял и размеренно дышал, позволяя измерить свое артериальное давление, пульс, объем легких, провести экспресс-анализ крови и иные составляющие теста.

– Тест окончен, – доброжелательно оповестил меня компьютер некоторое время спустя. – Желаете ли вы?..

– Ничего, – отвечает за меня врач. – Отключение.

– Спасибо, что воспользовались оборудованием компании «Омикрон медикал». «Смарт Тек». Разум на службе человечества, – завершила свою работу система.

На высоком экране, расположенном напротив меня, появилась схема человеческого тела, органы, сосуды, кости и мышцы которого подсвечены разными цветами. Я с интересом уставился на схему, хотя ничего нового для меня там не было.

– Можешь одеваться, – вывела меня из задумчивости Габриэла, быстро просмотрев результаты теста, ловко оперируя экраном с помощью жестов рук. – Нечего тебе там высматривать. Сто баллов из ста возможных. У тебя одного во всей школе такие показатели. Тебе невероятно повезло. За двадцать лет медицинской практики я еще не встречала молодого человека с таким прекрасным здоровьем. Я не перестаю удивляться этому с того дня, как приняла у твоей мамы роды.

– Вы принимали мои роды?!

Еще секунду назад я стоял, гордо выпятив грудь и выслушивал похвалы о своей прекрасной физической форме, но эти слова меня отчего-то смутили. Неловко было думать, что эта женщина впервые увидела меня в виде липкого безобразного комка плоти, ворочающего крохотными ручками и ножками.

– Да, – с гордостью ответила она. – Я по специальности стоматолог, но в Генераторном никогда не было акушер-гинекологов. Помню это как сейчас. 10-го мая 2061-го, ровно на девятый месяц Катиной беременности ты появился на свет. Совершенно здоровый младенец, без единого отклонения. Такое нечасто встретишь в век загубленной людьми экологии.

Увидев, что я с интересом прислушиваюсь к ее словам, Габриэла грустно усмехнулась.

– Как бы ни старались генные инженеры и врачи, послевоенное поколение детей вырождается. Слишком много тысяч мегатонн приняло на себя человечество. Исключения редки. Как я уже сказала, за всю жизнь мне не доводилось видеть послевоенных детей таких же здоровых как ты.

Она была не первым врачом, кто говорил мне такое. Надо сказать, что хоть я был очень здоровым мальчишкой, родители носились со мной как с писаной торбой. Не менее двух раз в год меня возили на медицинские обследования в Олтеницу, где мной занимался целый консилиум докторов. Помню, я как-то спросил у папы, зачем это нужно, а он отшутился, что, мол, это мамина идея – все матери пекутся о своих чадах как курицы-наседки, а моя вдобавок еще и врач.

– Похоже, мне правда здорово повезло, – скромно кивнул я.

– Я не такая верующая, как мама Виты, – врач кивнула на дверь, из которой не так давно вышла Вита Лукьяненко. – Но готова поверить, что Господь Бог возблагодарил твоих маму и папу за перенесенные лишения. Я, как никто, знаю, сколько они выстрадали, перед тем как зачать тебя.

Взгляд Габриэлы остановился на какой-то точке на скромных обоях медицинской палаты, и я увидел по ее глазам, что румынка мысленно перенеслась в далекое прошлое.

– Ты ведь знаешь, чем раньше было место, где сейчас стоит Храм Скорби? Как оно появилось? – врач устремила на меня такой внимательный взгляд, что я даже не решился ответить, и она продолжила: – Я могла бы рассказать тебе историю этого места от начала до конца. Ведь я видела все собственными глазами. Как и твои родители, впрочем.

– Они… мм-м… не очень-то любят такие истории, – с некоторым сожалением признался я. – Из своего прошлого. Мне кажется, им тяжело вспоминать неприятные моменты.

– Сложно их в этом винить, – кивнула школьный врач. – Но я убеждена, что ты, их сын, должен знать, как многое твои родители сделали. Что бы ты ни слышал о своей маме от разных людей и от нее самой, знай: Катя – настоящий врач. Она всегда делала свое дело добросовестно, с искренней страстью, даже если не получала от этого удовольствия. А твой отец… он рассказывал, как начиналась эпидемия?

– Немного.

Я вспомнил будоражащий кровь папин рассказ о людях, которых расстреливали из пулеметов со стен селения. Я не был уверен, что такое можно кому-то пересказывать.

– Это произошло в конце осени 56-го. Никакие карантинные меры не могли сдержать инфекцию. Рано или поздно она попала бы в селение, ведь поисковые экспедиции, несмотря на все меры предосторожности, все же иногда вступали в контакты с окружающими. Помнится, чтобы свалить на кого-то вину, полковник приказал расстрелять одного парня из поисковой группы, о котором говорили, что он… э-э-э… очень плохо поступил с одной девушкой во время рейда. Никто так и не знает, правда ли это – у нас тогда не было судьи и милиции, вердикты выносила разъяренная толпа. По такому вот вердикту несчастного и казнили.

– Это ужасно, – недоверчиво покачал головой я.

В Генераторном до сих пор была предусмотрена смертная казнь за особо тяжкие преступления, но последний такой случай был, кажется, лет семь назад – я его не помню. Поскольку тюрем у нас нет, преступников наказывали по-другому – штрафами, исправительными работами и лишением определенных прав вплоть до права проживать в селении.

– Всех зараженных поначалу изолировали в палатке, – продолжила рассказ Габриэла. – Немногочисленные медики, в числе которых я и твоя мама, прикрываясь респираторами, пытались оказать им посильную помощь. Вокруг «зачумленной» палатки образовалась зияющая пустота. Предводительница сектантов, «мать Мария», ходила вокруг нее и вещала, что это Господь наслал на их грешних эту страшную кару и что не будет никому спасения от чумы. Многие люди, страшась за свою жизнь, начали озлобленно толпиться у палатки совета, в которой заседал полковник со своим окружением, и требовать немедленно избавить селение от больных. С участниками этого «митинга» твой папа несколько раз пытался говорить, а один раз даже подрался, но так и не заставил их разойтись.

– И Семен Аркадьевич выгнал больных из селения?

– Наш полковник к тому времени очень ожесточился и окружил себя не менее жесткими единомышленниками. Они быстро приняли решение. Группе проверенных людей поручили «ликвидировать очаг инфекции». В буквальном смысле этого слова. Им выделили два десятка защитных костюмов, доставшихся в наследство от болгарских эмчээсников… и несколько огнеметов.

– Не могу поверить, что они действительно собирались сжечь людей живьем!

– Необязательно так, но оставлять их в живых они точно не собирались, Димитрис. Возглавить команду вызвался Марьян Наливайченко. Ты ведь знаешь, кто это.

– Лидер казаков, – кивнул я. – Которые живут на пустошах.

– Тогда он был активистом украинского ультранационалистического движения. Носил на голове чуб, называл себя «атаманом Задунайского казачества». Он был таким же суровым человеком, как Семен Аркадьевич, но более неистовым. В его глазах засела затаенная боль и ярость. Никто точно не знал, на что он способен.

– Но ведь народ не позволил такого сотворить, – выдал я, что финал этой истории мне известен.

– «Народ»? Хм, – покачала головой Габриэла. – Действительно, на пути этой жуткой «дезинфекционной команды» стала живая стена держащихся за руки безоружных людей. Но это было далеко не все население лагеря – лишь группа медиков-волонтеров, ухаживающих за больными, в числе которых мы с твоей мамой, и два десятка людей, которые пошли за твоим отцом. Куда больше было тех, кто шел следом за палачами в предвкушении скорой расправы. Но все же перед таким препятствием Наливайченко со своими людьми замер в нерешительности. Выступив вперед, твой отец предложил полевой госпиталь с больными перенести за пределы лагеря, на место одного из бывших «хуторов». Сказал, что убивать людей, у которых есть хоть призрачный шанс выздороветь – бесчеловечно и бессмысленно. Кое-кто из толпы, стоявшей за спинами «дезинфекторов», начал освистывать папу и призывать людей в комбинезонах «исполнить приказ». Но Наливайченко делать этого не разрешил. Сказал: «Мне все равно, куда больные денутся, лишь бы здесь их больше не было. Хотите – можете с ними нянчиться, сколько влезет!» И за это его решение я уважаю Марьяна до сих пор, несмотря даже на то, что произошло после.

– Хм. Никогда раньше не слышал этой части истории, – удивился я.

Атаман казаков представлен в местном фольклоре как некий «бабай», которым пугают на ночь детей. Ведь он возглавляет бандитов, которые нападают на ни в чем не повинных людей, грабят и убивают их. Странно, что он в свое время проявил милосердие. Впрочем, можно ли это назвать милосердием изгнание несчастных ослабевших людей прочь из селения?

– Так наш полевой госпиталь, который в селении нарекли «лепрозорием», был перенесен на выселки. Так же точно в древности люди изгоняли прочь из своей общины прокаженных.

– И вы, как и мои родители, отправились туда помогать больным! – это было утверждение, а не вопрос. – Я знаю, что вы пробыли там весь разгар эпидемии!

– Да. Нелегкие то были времена. Каждый день госпиталь пополнялся новыми больными. Вопреки протестам твоего отца, Катя продолжала там работать, невзирая на опасность заражения. А Володя во главе отряда добровольцев помогал охранять выселки и снабжал нас дровами для обогрева. Если бы не они – больные позамерзали бы раньше, чем их доконает болезнь. Холод и «мексиканка» были нашими самыми страшными врагами – другие враги зараженным не угрожали. Даже в январе 57-го, когда крупная ватага трое суток осаждала селение, несколько раз подбираясь под самые стены, бандиты не приближались к выселкам, над которыми был вывешен флаг со знаком «биологическая угроза», – опасались подхватить инфекцию.

– Как вы не боялись там работать? – подивился я невиданной смелости этой простой и скромной на вид женщины.

– Такая у нас, врачей, работа, Димитрис, – пожала плечами Габриэла. – Тяжелее всего было смириться с тем, что лечение не приносило заметных плодов. Эффективного лекарства тогда не существовало. Все что было под силу «сестрам милосердия» – облегчить пациентам страдания.

– Я слышал, от «мексиканки» умер каждый десятый житель селения, – прошептал я.

– Никто точно не знал, сколько сотен жизней унес мор. Умерших хоронили ежедневно, и не всегда были известны их имена и причины смерти: болезнь, истощение или обморожение. Лишь очень немногие люди, с наиболее сильным иммунитетом, переживали недуг. Первым таким человеком как раз стал твой учитель физкультуры. После трех суток горячечного бреда, во время которых его попеременно опекали мы с твоей мамой, он начал идти на поправку, тем самым подарив людям надежду. Но еще очень долго после этого у нас не было лекарств и вакцин. Только в начале 57-го поползли слухи о работе над вакциной в австралийских и малайских исследовательских лабораториях, а серийно производиться она стала и того позже. Но, в конце концов человечество победило болезнь – как побеждало многие другие прежде. В феврале 61-го Патридж объявил о преодолении пандемии, которая, по его словам, за четыре года унесла жизни порядка миллиарда человек. Так вот, Димитрис. Знай, какими людьми были твои родители! Если кто и заслужил иметь здорового сына – то это они.

– Знаете, вы не первая, кто говорит мне это, – улыбнулся я. – Я ими очень горжусь! А вы – такая же героиня, как и они!

– Ой, ну перестань, что за глупости, – она скромно потупилась. – Ладно. Не стану больше донимать тебя нравоучениями. На экскурсии тебе все расскажут. У врачей тебе делать нечего, так что беги скорее домой, и маме не забудь передать привет.

– Спасибо! – я засобирался было к выходу, но замер в нерешительности. – И… э-э-э… я еще хотел спросить вас… не знаю, удобно ли это…

– Говори уже.

– Я о Боре Ковале. Знаете, он так расстроился из-за того, что не сможет пойти…

– Лучше бы Боря твой побольше занимался физкультурой, – строго нахмурила брови Габриэла. – У него проблем со здоровьем предостаточно, а он еще и нагулял лишний вес в таком раннем возрасте. Присматривал бы ты за своим другом!

– Я буду, обязательно! – пообещал я. – Может, вы все-таки разрешите ему пойти? Ну пожалуйста! А уж я прослежу, чтобы с ним все было в порядке, честно!

– Эх, – врач глубоко вздохнула и покачала головой, но секунду спустя на ее лице вновь мелькнула улыбка. – Ладно уж, Димитрис. Под твою личную ответственность! Пусть Борис скажет тебе спасибо. А точнее – твоим родителям. Нет у меня сил отказать в чем-то сыну Войцеховских!

Интересная беседа с врачом и новые факты из прошлого моей семьи отвлекли меня от неприятных мыслей о двусмысленных словах Кости, так что остаток дня прошел беззаботно. Боря едва не расцеловал меня при известии о том, что ему разрешили пойти в поход, и так долго рассыпался в благодарностях, что я даже смутился, так что Джером начал шутить, что этим вечером над Бориной кроватью появится еще один плакат его кумира.

Помню, возвращаясь тем вечером домой, мы с друзьями обратили внимание на группу из пары десятков мужчин и парней в гражданском, которые натужно бежали по улице трусцой под окрики мужчины в милицейском бушлате. Такое я видел и прежде – так по несколько недель в году тренировались «народные дружинники», к которым относились почти все здоровые мужчины в поселке. В случае чрезвычайных ситуаций они должны будут защищать селение вместе с милицией, поэтому им было предписано периодически освежать свои знания в воинском ремесле.

– Шевелитесь, пенсионеры! – донес до нас ветер гневный крик офицера. – Посмотрим, протащите ли вы свои туши хоть километр прежде чем вас хватит кондратия! Не сачковать там!..

– Неспроста их так гоняют, – прошептал Джером, глядя вслед бегущим мужчинам. – Назревает война.

– Что за глупости?! – возмутилась идущая рядом с нами Мей. – Их каждый год так тренируют!

– Не так часто и не так многих, – с присущей ему таинственностью ответил ирландец. – Похоже, даже комендант своей пропитой башкой допетрил, что с югославскими фашистами договориться не получится. Двинут они на нас, рано или поздно – и никакое Содружество не вступится, самим за себя постоять придется…

– Что, правда может такое быть? – испугался Боря.

– Не говори чепухи, Джерри! – возмутился я. – Эти твои «югославы» всю жизнь были двинутыми и остались, но никто ни на кого никогда не нападал. И не нападет!

– Старики говорят, в Третью мировую тоже мало кто верил…

Некоторое время мы поспорили на эту тему, но никто никого переубедить так и не смог. Ярик Литвинюк припомнил, что где-то неделю назад приезжал какой-то «спецназ» из Олтеницы и усиленно тренировался за городом вместе с нашей милицией. Своими глазами этого никто не видел, но все сразу поверили, и Джером сразу подхватил эту весть как «еще одно предзнаменование». Меня это разжигание паники начало уже изрядно раздражать, так что расстался я с ребятами резковато и остался в чуть недовольном настроении.

Папа в тот день задерживался на работе, а мама, все еще выздоравливающая, накормила меня ужином и занялась в своей комнате йогическими упражнениями. Так что я закрылся в комнате и минут двадцать болтал по Интернет-связи с Дженни.

Мне показалось, что специально перед моим видеозвонком девчонка накрасилась косметикой. Ее губы были необычного ярко-алого цвета, щеки необыкновенно румяные, линия бровей четкая и темная. Это выглядело необычно и даже странно (Мей, например, не красилась, и большинство девчонок в классе тоже), но при этом волнующе. Глубоко в душе я лопался от самодовольства от мысли, что она пытается мне понравиться. Дженни вела себя очень серьезно, старалась говорить так, как взрослые – и это у нее здорово получалось. Я сам не заметил, как невольно стал подстраиваться под ее манеру и тоже играть роль серьезного и взрослого мужчины. Когда она произнесла, что «постоянно думает обо мне» и ей «не терпится поскорее меня увидеть» я вдруг ощутил наплыв каких-то совсем новых для себя чувств, очень похожих на те, о которых любили судачить Джерри с Яриком, обсуждая свои похождения по порносайтам. Впрочем, таких вещей я тогда стеснялся, не знал, что делать дальше, поэтому постарался поскорее окончить разговор. Тем более, как раз в это время мне пришло уже второе сообщение со смайликами от Мей. Подруга начинала писать мне каждый раз, как я появлялся на видеосвязи – будто специально мешала мне общаться с Дженни, или, в ее версии, «со своей английской занудой». Ревнует она, что ли?!

Где-то в пол-одиннадцатого вечера, изрядно утомившись от общения с друзьями, я вышел из комнаты, чтобы умыться на ночь. Папа домой еще так и не вернулся. Мама к тому времени закончила со своими упражнениями и сидела на диване, делая перед собой плавные жесты рукой – очевидно, просматривала что-то через «сетчаточник». Выглядела она несколько озабоченной.

– Папа задерживается? – спросил я, так как дверь в ее комнату была открыта.

– А? – мама сделала жест, приглушая, очевидно, звук в наушниках. – Что ты сказал, сынок?

– Я смотрю, папы все еще нет, – повторил я.

– Он сегодня встречается с людьми из Олтеницы, – мама поджала губы.

– У него какие-то проблемы? – я невольно сразу припомнил слова Джерри и Ярика о югославах.

– Нет, с чего ты взял? Просто, как всегда, какая-то важная встреча. Ты ведь знаешь своего отца. Можешь его сегодня не дожидаться. Тебе надо лечь спать пораньше перед завтрашним походом. Вас сегодня инструктировали?

– Вчера еще. Сегодня медицинский осмотр был, – ответил я. – Габриэла рассказала мне много интересных вещей. Ты не говорила, что это она принимала мои роды!

– Разве не говорила? – мама улыбнулась и пожала плечами. – Ну да, она. Больше было некому. Габриэла – замечательная женщина и хороший врач. Как видишь, роды приняла удачно.

– Она о тебе тоже очень хорошо отзывалась. Рассказывала, как вы с ней лечили людей от «мексиканки» в этом ужасном лагере на выселках.

– «Лечили» – это громко сказано, Дима, – на мамином лбу пролегла морщина. – Мы тогда мало что могли. Если бы я тогда заболела так, как сейчас – ты бы со мной сейчас не говорил…

– Не говори такого, мам! – запротестовал я.

– Ладно, извини. Я просто сейчас много об этом думаю… Но ты прав, это лишнее. Скажи лучше, как там твой осмотр? Ничего интересного не показал?

– 100 баллов из 100 возможных, – гордо ответил я, улыбнувшись. – Как всегда! Мне иначе и нельзя – я ведь космонавтом быть собираюсь. Габриэла сказала, что я самый здоровый из всех ее пациентов. Говорит, что это Бог наградил так вас с папой за все ваши подвиги.

– Бог, – мама протянула это слово, будто пробуя его на вкус. – Может быть, и так, Димитрис. Хочется верить, что где-то наверху есть кто-то, кто следит за нами и помогает нам в трудную минуту, когда кажется, что надежды нет.

– А это правда так?

– Я переживала в жизни несколько периодов – порой искренне верила, порой сомневалась. Тебя тоже это ждет, сынок. Каждый человек должен сам разобраться в себе и понять, верит ли он в Бога и каким он его видит. Вера должна жить в душе, ее нельзя унаследовать от родителей или заучить в школе.

– Я не знаю, что там у меня в душе, – признался я, призадумавшись. – Я знаю, что космос – невероятно большой и очень древний! Наша планета и вся наша Солнечная система, и даже наша галактика Млечный Путь – это просто песчинка во Вселенной. Если представить себе, что есть кто-то настолько могучий и старый, что он все это создал… сложно поверить, что ему есть дело до каких-то там людишек. А то, что говорит, например, Вита про Бога – мне кажется, это вообще глупости. Не может быть такого, чтобы у создателя космоса был сын, который выглядит, как человек, и чтобы он послал его на Землю учить людей уму-разуму!..

– Откуда тебе знать, что может быть, а чего не может, Димитрис? – не разделила моего убеждения мама. – Вера – непростая вещь. Наука всего не объясняет, и рано или поздно ты столкнешься с вопросами, на которые не найдешь ответов в Википедии. Тогда ты и вспомнишь о Боге. Но я не хотела бы навевать тебе какое-то представление о нем, как это делает мама Виты. Ты познаешь его сам, когда наступит нужное время. Я за свою жизнь насмотрелась на разные проявления веры. Фанатичная вера способна творить чудеса и придавать человеку невиданные силы и мужество. Но порой она способна нести зло вместо добра и невежество вместо просветления.

– Ну да, как все эти наши сектанты, – кивнул я.

– Наших сектантов – человек семь. Это безобидные и наивные люди, Дима, и никакого вреда от них нет. Зинаида Карловна – добрая женщина, познавшая много горя. Но она не всегда была их лидером. К счастью, ты не застал того, что повидали мы с папой, когда поселились тут.

– Я слышал об этой сумасшедшей «матери Марии».

– Хорошо, что только слышал, Дима, – заверила мама.

– Ты была знакома с ней?

Тяжело вздохнув, мама замолчала. Я запоздало пожалел о своей извечной любознательности, заставившей меня снова бестактно ворошить мамино прошлое. Но миг спустя Катерина Войцеховская ровным голосом завела речь: