Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Новак и Гройсман переглянулись и, кажется, даже обменялись кивками – похоже, им очень понравилось то, о чем заговорил олтеницевский начальник. А мама, воспользовавшись моментом, мягко отвела разговор обратно к прерванному папиному рассказу:

– Всем нам теплее и приятнее от мысли, что рядом находятся друзья. А вот в те дни, я помню, мы с мужем были подавлены и угрюмы. Особенно Володя.

– Еще бы! – усмехнулся отец горьким воспоминаниям. – Мои прогнозы не сбывались, россияне наступали, и было похоже, что Наливайченко был прав, призывая к бескомпромиссной борьбе. Люди косились на меня и злобно шептались за моей спиной. В общем, популярной личностью меня было назвать сложно. Но вскоре обо мне все забыли. После нескольких полетов беспилотников, по которым на этот раз никто не стрелял, на рассвете 25-ого июля на горизонте перед нашими укреплениями показались сгустки пыли, свидетельствующие о приближении танков. Сердца людей сжимались от страха и гнева, и в тот момент мало кто верил, что удастся избежать кровавой сечи. Но артподготовки без предупреждения, как предсказывал Симоненко, не последовало. Грозные танки «Черный орел» и приземистые бронемашины пехоты, двигаясь развернутой цепью, замерли где-то в полукилометре от лагеря, там, где начинались минные поля. Орудия смотрели в сторону укреплений, но залпов не последовало. Стало очевидно, что перед боем будет разговор. В составе парламентеров, вышедших из лагеря некоторое время спустя, был и ваш покорный слуга. Признаюсь, то был один из самых жутких моментов в моей жизни – когда я вышел из приоткрывшейся калитки на пустошь и засеменил по узенькой тропинке между минными полями в сторону танков, замерших на огневых позициях. Тогда я и сам едва верил, что удастся предотвратить побоище. Но уже через час мы вернулись с вестью, что командир россиян, майор Хаустов, предлагает обменять боеприпасы и фильтры к противогазам на продовольствие и топливо. Его солдаты до того отощали и вымотались, что были похожи на скелеты, обтянутые камуфляжем, а техника была в шаге от того, чтобы остановиться. Россияне принадлежали к экспедиционному отряду, высланному из ЮНР генерала Ильина на поиски ресурсов. По словам командира, ситуация у них в «республике» была тяжелой: запасы продуктов истощались, личный состав косила «мексиканка», все больше солдат дезертировали и сбивались в банды. Генерал Ильин заявлял, что он получает приказы от Верховного главнокомандования, однако почти никто из офицеров ему уже не верил. Враждебных намерений в отношении нас майор не имел. Сказал, мол, во-первых, «все-таки братья-славяне», а во-вторых – все обиды впору уже оставить в прошлом. Вглядываясь в черты лица Хаустова, я не увидел в нем ничего изуверского. Обычный мужик средних лет – утомленный бесконечной борьбой за выживание, небритый, седеющий, со впалыми щеками и синяками под глазами. Берегущий последние сигареты и думающий, как лучше поступить, чтобы его солдаты – пацанята едва ли не школьного возраста, не померли с голодухи. Чем-то он был похож на полковника Симоненко. Чем-то – на меня самого. Даже сложно поверить, какие соображения могли заставить таких похожих людей воевать друг с другом, и не просто воевать – стереть с лица Земли всю человеческую цивилизацию.

Хотя в комнате не было человека, не знавшего самого факта и результатов переговоров с россиянами, но все слушали папу, затаив дыхание – не каждый день услышишь откровения очевидца тех событий с такими подробностями, которые не сохранились в анналах истории.

– В лагере практически не осталось бензина, не говоря уже о еде, но мы все же сумели убедить совет, что половину оставшихся запасов надо отдать россиянам, чтобы те уехали. Взамен благодарный командир передал нам несколько ящиков патронов разных калибров, а также оставил два танка и четыре БМП – техники все равно было слишком много, чтобы заправить и увезти ее всю. Симоненко остался доволен обменом. Бронемашины окопали по периметру лагеря, и они серьезно усилили его оборону. Они, кстати, до сих пор в строю. В ночь с 25-го на 26-ое россияне уехали. Люди наблюдали за удаляющимися силуэтами машин, стоя на баррикадах. А когда те скрылись за горизонтом… вдалеке раздался грохот выстрелов и взрывов.

Все и так знали, что произошло дальше, включая и меня. Но папа счел нужным все же окончить историю:

– Позже стало известно, что казаки атамана Наливайченко устроили на пути бронетанковой колонны засаду. В яростном бою, продлившемся всю ночь, погибло не менее ста казаков. Понеся потери, россияне организованно отступили на северо-восток, на прощание вызвав ракетный удар по позициям нападавших. Тень того ночного побоища до сих пор висит над Генераторным. Все усилия людей, стремящихся к миру и согласию, в один миг стали прахом. Россияне, с которыми удалось расстаться по-доброму, теперь были убеждены, что стали жертвой подлого предательства. Что до казаков, то они винили людей, оставшихся в лагере, в трусости и пособничестве врагам. Говорят, среди них упрямо бродил слух, что кто-то из лагеря предупредил россиян о засаде, и именно этим объяснялись такие большие потери. Если и ранее они не желали иметь с «лагерными» ничего общего, то теперь жгучая неприязнь превратилась в настоящую ненависть. В конце концов 3-го августа, вопреки запрету атамана Наливайченко (по крайней мере, я верю, что атаман не отдавал тот приказ) один из его сотников повел разъяренных мужиков на штурм лагеря, чтобы, как они кричали, «вздернуть скотину Симоненко и его приспешников». В лагере в то время тоже было неспокойно. Изголодавшиеся люди винили полковника и его соратников, к которым приписывали и меня, в том, что мы отдали часть драгоценных припасов россиянам. Пятеро из членов совета заявили, что больше не желают заседать под предводительством Симоненко. Вокруг «штаба», окруженного гвардией полковника, собралась толпа недовольных. Когда казаки пошли на приступ, в толпе раздались призывы не стрелять в них, открыть ворота, пропустить казаков к Симоненко и помочь им «расправиться с тираном». О том, что произошло дальше, я вспоминаю без малейшего удовольствия… но я не могу осуждать этого.

– Да, – кивнул Думитреску. – Сохранение порядка иногда требует жестких мер.

– Странная у вас логика, скажу я вам, – путаясь в выражениях, проворчал Коваль-старший. – Как речь была о русских, то «Мир прежде всего!», и все такое прочее. А тут наши собственные братья – и «жесткие меры», «не осуждаем», совсем другое говорите.

– А что, собственно, случилось? – впервые за время застолья несмело подал голос Боря Коваль.

– Что случилось, спрашиваешь, сына? – хмыкнул Игорь Андреевич. – А то, что по приказу нашего полковника по казакам открыли огонь… ик… из пулеметов и даже танковых орудий. Конечно, это рассеяло почти безоружных казаков. Им пришлось отступить, унося с собой покалеченных и убитых. Толпа недовольных в середине лагеря тоже была жестко разогнана. И тут тоже не обошлось без жертв. Я видел собственными глазами, как баб колотили прикладами, ничуть не церемонясь, даже после того, как они упали на землю. И штыками… ик…кололи. А потом, после краткого разбирательства с дюжину людей… назвали которых – «зачинщики беспорядков»… ик… под дулами автоматов изгнали из лагеря. Те-то, конечно же, направились в станицу. С того дня, ясен пень, станица стала непримиримым врагом Генераторного.

– Да, – к моему удивлению, папа не стал опровергать ничего из сказанного Ковалем-старшим. – То был черный день в нашей истории. Но нельзя отрицать, что тот день также дал толчок к серьезным изменениям внутри общины. Многие люди не могли простить полковнику случившегося. Накопившееся недовольство решениями Симоненко было очень велико и это был вопрос времени, когда это недовольство выплеснется в новом мятеже. Полковник все еще имел вокруг себя четыре или пять сотен верных гвардейцев, готовых стать за него горой и контролировал запасы оружия и боеприпасов, которые позволили бы ему долго еще удерживать владычество. Но делать этого он, к своей чести, не стал. Несколько дней его вообще не видели выходящим из своей палатки. В конце концов к Маргарите Петровне прокрался один из приближенных Симоненко, признавшись, что полковник находится в глубоком запое и совершенно не в состоянии руководить лагерем. Требовалось созывать совет и готовить референдум, который определит дальнейшую судьбу общины. Так у нас и установилась в итоге демократия.

На этом экскурс в прошлое окончился, но тон беседы сохранился – плавно и незаметно шаблонные тосты без чоканий и вежливые поминания умерших перетекли в разговоры о делах более насущных. С каждой следующей выпитой рюмкой разговоры становились все откровеннее и между участниками застолья постепенно установилось совершенное панибратство. Борин папа все сильнее хмелел и вскоре вынужден был отбыть домой под присмотром сильно смущенного Коваля-младшего.

Мама подозвала меня к себе и шепнула, что мое присутствие за столом до самого конца этой затянувшейся посиделки вовсе необязательно. С радостью воспользовавшись этой возможностью, я поспешил к себе в комнату, чтобы выложить несколько свежих фотографий в соцсеть и переговорить с Дженни, которая, должно быть, с нетерпением ждала моего отчета о сегодняшнем мероприятии.

Около полуночи в коридоре послышался шумные длительные прощания и преувеличенно радостный смех (особое усердие проявил, кажется, дядя Изя), сопровождающие уход самого важного гостя. Несколько минут спустя в комнату ввалился Миро. Приняв меня за спящего, он доведенными до автоматизма движениями профессионального военного разделся и аккуратно повесил свою униформу на вешалку, после чего улегся на кровать и через минуту захрапел.

Лишь около часа ночи, когда мои глаза уже начали слипаться, я услышал в коридоре шаркающие шаги и подвыпившие голоса последних гостей, с которыми прощались мои родители. Некоторое время спустя в квартире раздалось звучание следующей за застольем суеты – звон посуды, которую родители носили со стола на кухню, мерный шум работы посудомоечной машины, натужный скрип, с которым папа отодвигал к стенке сложенный обеденный стол и раскладывал диван.

– Ну наконец, – услышал я из-за двери усталый материн голос после того, как шум стих. – Я думала, это все никогда не закончится. Для кого-то это поминальный день, а для кого-то – очередной повод обсудить важные дела, а заодно и надраться в зюзю.

– Ты слишком строга к ним, – возразил папа – изрядно выпивший, судя по голосу, но все же держащийся в пределах разумного.

– Не только к ним, но и к тебе.

– Ты без настроения, Катюша?

– Как тут быть в настроении после того, что сегодня случилось? – пожаловалась мама, переходя на полтона ниже. – От одной мысли о том, что с Димой могло что-то случиться…

– Перестань. Даже не говори об этом, – оборвал ее папа. – Я надеялся, ты уже от этого отошла.

– Думаешь, от этого так легко отойти?! – взвинтилась мама, но тут же сбавила тон. – Мне очень хочется защитить его от всего.

– Мне тоже. Но надо помнить, что он уже взрослый парень. И очень смышленый…

– Никакой он не взрослый, Вова. Он все еще ребенок – наивный, легковерный, уязвимый.

– Мы многое отдали за то, чтобы он родился в мире, где дети могут позволить себе быть наивными и легковерными. В нормальном мире, каким он и должен быть. Так что…

– Ему нужно уехать отсюда! – неожиданно выпалила мама.

– Почему ты говоришь об этом сейчас, Катя?

– Ты же сам говорил об этом еще год назад!

– Да, – задумчиво протянул папа. – Но знаешь, когда ты заболела, все это как-то отодвинулось на второй план. А теперь я начинаю сомневаться, не порол ли я тогда горячку. Парень вполне может спокойно окончить школу в Генераторном, подрасти еще немного, окрепнуть. Ты же сама говоришь – он еще ребенок. Зачем лишний раз его травмировать, разлучать с нами, и с друзьями?

– Это место слишком опасно, Вова. Сегодня я очередной раз ощутила, на какой зыбкой почве держатся здешний мир и спокойствие. Мы иногда забываем о том, что мы – всего лишь аванпост на самом краю света, посреди диких пустошей. Вокруг нас полно опасностей. И в любой момент здесь все может полететь в тартарары. Чего стоят одни только казаки? А эти югославы? Все ведь знают, что они вынашивают планы, как подмять под себя все Балканы!

– Не беспокойся, Катя. От этой опасности мы вскоре будем надежно защищены.

– Будет тебе! Ты слишком зациклился на своей дипломатии. Это твое Содружество – не панацея от всех проблем! Я знаю их так же хорошо, как ты – прежде всего они бизнесмены. Они рады оказать нам кое-какую материальную помощь, рассчитывая получить хорошие дивиденды в будущем. Но они никогда не станут посылать сюда своих солдат, чтобы защищать нас. Ну дадут они вам еще какие-то гарантии своей искренней дружбы, на словах или на бумаге, – чем это поможет нам, если этот психопат двинет свои войска на маленькие селения вроде нашего?! Наша милиция горазда отбиваться от пустошного бандитья и доморощенных террористов, но что она может против настоящей армии?

– Я говорю не о Содружестве, Катя. Ты частично права насчет них, хотя они и во многом нам помогли. Каждый в этом мире блюдет в первую очередь свой шкурный интерес. Но ты ведь знаешь, над каким проектом я работаю, не покладая рук, последние несколько месяцев? Для чего, собственно, Думитреску с делегацией к нам и прибыл! Вот это и есть наша настоящая, сама надежная защита!

– Это ваше новое НАТО? – недоверчиво переспросила мама.

– Да. Мы думаем назвать его Центрально-европейским альянсом, – прошептал папа, и в голосе его прозвучали восторженные нотки. – Этот проект назревает уже многие годы. Ты права – что представляют собой десятки независимых селений, подобных нашему, и даже отдельные города-республики вроде Олтеницы, Ловеча, Тервела? Каждый из них беззащитен перед масштабной угрозой, такой как ЮНР. Остается уповать лишь на Содружество. Но что, если объединить наши силы? Даже по самым скромным подсчетам – Альянс по своей военной и экономической мощи сравняется с ЮНР. Поверь мне, Катя – если только соглашение будет подписано в том проекте, который я только сегодня видел на своем столе, если будет объявлено о создании Объединенных Вооруженных Сил – это будет более чем красноречивый месседж Ильину: «Не лезьте к нам!» И если даже в голове у старого маразматика роятся мысли о возможной экспансии – его советники вынудят его отказаться от этой сумасбродной идеи!

– Я слышала, Патридж не в восторге от этого проекта. Я читала об этом какую-то обозленную статью в их прессе. Что-то об укусе кормящей руки, кажется.

– Ничего страшного, Катя. Содружество хочет держать весь мир в кулаке. Но им предстоит смириться с тем, что люди на местах будут стремиться к автономии. Альянс не направлен против Содружества, он всегда будет оставаться ему союзником. Но он станет самостоятельной силой – и с этой позиции сможет диктовать свои условия на переговорах с Содружеством… или с Союзом. А может быть – и с теми, и с другими.

Голос папы приобрел оживленные, эмоциональные интонации – так всегда бывало, когда он говорил о вещах, о которых искренне переживал и которым отдавал частичку себя. Мне и прежде доводилось слышать, как взрослые поминают в разговорах этот «Альянс», но лишь сейчас я задумался о том, что это такое и как многое для нас может значить.

– Пока еще это всего лишь мечты, Володя, – попробовала урезонить его мама.

– Мы и оглянуться не успеем, Катя, как эти мечты станут реальностью. Я работаю над этим проектом, не щадя сил, лишь из тех соображений, которые ты сама назвала в начале разговора – чтобы наш сын был в безопасности, и мы могли спать спокойно. Лишь этого я хочу – как и все нормальные люди! Или не так?

– Конечно так, – примирительно прошептала мама. – Просто я иногда немного боюсь…

– Ничего не бойся. Ты ведь знаешь – ничего не надо бояться, когда я рядом.

– Да. Знаю, – уверенно произнесла мама, оборвав этим уверенным ответом затянувшееся папино словоизлияние.

В ее словах прозвучало что-то странное. Это была любовь, но не то заботливое материнское чувство, в котором я вдоволь купался с самого своего рождения, а что-то совсем другое, страстное, женское. Я услышал необычные звуки, и вдруг со страшным смущением понял, что это звуки поцелуев. Родители никогда не целовались так вот, в губы, при мне. Я в своих мыслях настолько тщательно огибал эту тему, что порой почти искренне верил, что меня принес домой аист или я просто сыскался в капусте.

Покраснев от этой мысли, я заерзал на кровати и спешно натянул наушники. Если даже этой ночью аист заявится домой, чтобы принести мне братика или сестричку – лучше я не буду слышать, как он хлопает крыльями.

Великолепное звучание акустической гитары в исполнении гитариста группы Salvation Тома «Хаммера» Дугласа и не менее впечатляющий голос солиста Роджера Мура быстро перекрыли и без того едва различимые смущавшие меня звуки, а вместе с ними и мерное сопение Миро. Засыпая, я так и не успел отключить мозг от переполнивших его впечатлений и откровений – события того насыщенного дня продолжали сопровождать меня и в царстве Морфея, приобретая все новые причудливые вариации.

Забегая наперед, необходимо также сказать, что на следующий день у меня состоялся не слишком приятное объяснение с Джеромом, которое изрядно пошатнуло наши близкие и доверительные отношения. Нет, конечно, тот инцидент по прошествии времени изрядно поблек в моей памяти. Но все-таки тот разговор оставил в моей душе заметный след, который полностью так и не стерся.

А начиналось все, помню, довольно-таки мирно. Правда, как раз так совпало, что не вышли гулять ни Мей (заболела), ни Ярик (завис в одной сетевой игрушке), ни Боря (этот, я подозреваю, просто стеснялся показываться мне после вчерашнего поведения своего отца). Мы с Джеромом впервые за долгое время оказались вдвоем.

Мы вдоволь поносились по улицам на великах и готовы были уже разойтись по домам, но друг сагитировал меня забавы ради слазить на крышу нашего «председательского» дома. Занятие это было не из простых – опасный подъем через крышу пристройки по шаткой пожарной лестнице, да еще и изрядно наругают, если заметит консьерж Григор. Впрочем, мы не раз проделывали такое раньше, так что я не стал пускать нюней. С крыши открывался хороший обзор на селение. Ветерок трепал нас по щекам, развеивал по ветру непослушные кудри Джерома. Осмотревшись вокруг прищуренным взглядом, он достал из кармана великоватой на него потрепанной папиной жилетки плоскую флягу, в которой плескалась жидкость.

– Хочешь, Димон? – спросил он с искоркой в глазах.

– Это что, спиртное?

– А то. Стырил у бати из заначки. Хочешь или нет?

– Нельзя ж, Джерри, ты же знаешь.

– А по крышам лазить можно?

– Ну, это другое.

– Ню-ню, – передразнил заводила мой голос. – Будешь или нет?

– Не буду.

– Ну как хочешь. Сам тогда.

Жестом киногероя он демонстративно отвинтил крышку, приложился к фляжке губами. Наверное, подсмотрел это движение у отца. Судя по выражению его лица, пойло внутри было отвратительное. Джером скривился и едва не лопнул, чтобы не закашляться, но все-таки сдержался – негоже терять перед другом лицо.

– Гадость, да? – понимающе осведомился я.

– Много ты в этом понимаешь, – фыркнул Джером, гордо пряча флягу назад в карман. – Ты мне вот что скажи, Димон. Заметил, что к нам солдатики из Олтеницы зачастили? Должен был заметить – один, вон, даже дома у тебя квартирует.

Перед приездом делегации генерала Думитреску, недели две назад, к нам действительно прибыли на двух военных грузовиках человек сорок плечистых спецназовцев из Олтеницы – как объяснили народу, для участия в совместных учениях с нашей милицией. Учения уже прошли, но спецназовцы остались, и из-за этого по поселку бродили разные слухи.

Я знал об этом побольше других из-за услышанных вчера за ужином разговоров. Знал и то, что сегодня папа с председателем, комендантом и генералом Думитреску будут париться в бане, где конфиденциально обсудят какие-то свои важные и серьезные штуки, возможно, касающиеся этого их Альянса. Но я не был уверен, что все это можно рассказывать другу.

– Да, ну и что?

– А то, – выдержав значительную паузу, просветил меня Джером. – Что скоро война начнется. Папа твой знает, да тебе не рассказывает.

– Какая еще война? Ерунда. Папа говорит, что никакой войны будет.

– Будет, будет. Югославы к ней уже готовятся, пока мы с тобой языками чешем.

– Тебе-то почем знать?

– Уж я-то знаю, – с чувством собственной важности ответил ирландец. – Я, в отличие от тебя, общаюсь с разными людьми, а не только с теми, с кем мама разрешает. А люди много всякого знают.

– Снова ты про Тома своего что ли? – фыркнул я.

– Том не такой, как про него говорят. Точно так же, как и казаки! Ты-то, надеюсь, понимаешь, что никакие они на хрен не террористы?

– А кто же? – возмутился я. – Они настоящие дикари! Из-за них вообще могла начаться война еще в 57-ом году! Фактически, она и началась – столько людей погибло. А все эти годы они на машины наши нападают, людей убивают!

– Они не большие дикари, чем комендант твой со своей милицией, – глаза Джерома загорелись праведным гневом. – Знаешь, скольких они казаков поубивали?!

– Но это же совсем другое, Джером. Они нас с тобой защищали!

Друг посмотрел на меня с сожалением, как на умалишенного, и тяжело вздохнул.

– Ты, Димон, вообще ничего не понимаешь. Чтоб ты знал, нам с тобой с самого детства мозги промывают, чтобы мы думали так, как надо властям. А правда – она совсем другая.

– «Властям» – это кому? Папе моему, что ли? – тут уж была моя очередь гневаться. – Папа никому мозги не пудрит. Он честный человек, и все делает, чтобы людям было хорошо!

– Папа твой, может, и сам не знает всего, – не сдался Джером. – А может быть, он верит, что делает лучше. Только вот все равно получается плохо и несправедливо. Казаки-то вообще знаешь почему от нас отделились? Потому что на нас нацисты готовились напасть. А комендант твой, сучий пес, воевать с ними не захотел. Продал нас всех с потрохами. Что они сделали? Всю еду у голодающих людей отобрали, весь бензин запасной для генераторов, и поделили поровну: половину захватчикам, а половину Аркадьевичу твоему и его прихвостням. Зачем после этого кому-то на кого-то нападать? И так все забрали, без боя!

– Папа мне все подробно рассказал. Так нужно было, чтобы избежать насилия, – горячо возразил я. – А что, надо было, чтобы все друг друга поубивали за этот бензин? Легче б тебе стало?! А Семен Аркадьевич ничего себе не брал, неправда это. Папа говорит…

– «Папа говорит», «папа говорит»! – разозлился Джером. – Ты уж извини, Димон, но тебе не пять лет уже, думай и сам иногда. Папа твой, может, один только ничего про это не знал, его обманули все. А может, и знал. У вас вон какая квартира большая, и холодильник всегда полный, не то что у народа.

– Вон оно что, значит? – я грустно улыбнулся. – Джером, да разве я когда-нибудь для тебя жалел что-нибудь из своего холодильника? Мои родители пашут день и ночь, чтобы его наполнить. Извини, конечно, но и твой папа мог бы…

– Вот про моего папу не надо, ты только начни еще! – взъерепенился кучерявый бунтарь. – И вообще, не о том я говорю, сбиваешь меня с темы! Брал твой папа что-то, не брал, да только русским половины было мало. Они все забрать решили. Сделали вид, что уехали. А вон там, за Вороньим холмом, начали перегу… переу… перегруппировываться, вот. Готовились, Димка, нападать. Были у них даже такие грузовики, у которых вместо кузова – целая батарея ракет. Они их к селению не подкатывали, за холмом держали, под маскировочной сеткой. А тут сетку сняли и начали готовить, чтобы этими ракетами весь поселок разнести. В щепки!

– Глупости это. Казаки твои на них засаду устроили и сами без предупреждения напали.

– Это кто тебе сказал? Папа?! А казаки другое говорят. Говорят, что разведчики заметили приготовления нацистов. И, хоть силы были не равны, атаман приказал идти в атаку. А еще гонцов послал к Аркадьевичу, мол, все наши споры в прошлом, враг у ворот, воевать надо. Просил на помощь прислать войска. А тот, собака такая, не только войск не прислал, но и гонцов арестовал, побить приказал и в яму какую-то кинуть. Казаки остались сами против такого сильного врага! Убитых и раненых было видимо-невидимо, но все-таки заставили захватчиков отступить…

– Не говори только, что ты в это веришь, – возразил я.

– А ты не говори, что веришь в ту пургу, которую твой папенька гонит!

– Джером, не следует тебе общаться с твоим Томом и слушать, что там говорят какие-то казаки. Они обманывают, перекручивают все. Ты вспомни, нам в школе про это подробно рассказывали, даже схему того побоища чертили. Не так все было! И свидетелей море, даже живых еще. Что, скажешь, врут все?!

– Врут!

– Это казаки твои врут!

– Думай, как знаешь, Димон, да только вот казаки были правы, и ты поймешь это уже скоро, когда увидишь, что югославы пойдут на нас войной!

В общем, сложный то был разговор – будто слепой пытается объясниться с глухим. Я потратил почти час, пытаясь переубедить Джерома, даже пытался рассказать ему, насколько я сам это понимал, о создании Альянса, под флагом которого объединятся маленькие общины вроде нашей. Но все тщетно – любые мои аргументы разбивались о Джеромов самоуверенный скепсис и уничтожающий сарказм. От его однотипных ответов вроде «все врут» и «все это дерьмо» я вскоре начал раздражаться.

Меня неприятно поразило, что друг, оказывается, считает жуликами и проходимцами всех, кто находится в Генераторном при власти – а значит, и моего папу. Неприятным для меня откровением стало и вырвавшийся из уст Джерома упрек, что наша семья живет в лучшей, чем Лайонеллы, квартире.

Как я не старался не быть злопамятным, после того разговора я не мог больше относиться к Джерому с таким доверием и такой симпатией, как раньше.

Что и сказать, наша с ним дружба и так была из разряда феноменов. Всех знакомых удивляло, как мы с ним поладили и сохранили так долго крепкую дружбу. Ведь были мы полными противоположностями во всем. В школе я прилежно зубрил все заданные уроки, первым тянул руку на любой вопрос учителя и радостно принял назначение старостой класса. Джером, хоть и не был глуп, занятия предпочитал прогуливать, а когда вынужден был на них присутствовать – в основном баловался под смех однокашников или просиживал уроки с демонстративно скучающим видом. Я был первым спортсменом всего Генераторного, непревзойденным по всем нормативам, любимцем физрука. Джером к спорту был равнодушен, хотя и умел здорово постоять за себя в драке. Я был миротворцем, Джером задирой. Я любил читать книги, а Джером – мастерить самодельные взрывпакеты и подрывать их на пустырях, распугивая бродячих собак. Я строго соблюдал мамины наставления о здоровой пище и пережевывал еду не менее тридцати раз, а Джером – ржал надо моим «хомячеством» до упаду и вволю объедаясь высококалорийной синтетической дрянью. Я мечтал, что по окончанию школы уеду учиться в Сидней, а когда вырасту – стану космонавтом. Джером мечтал о мощном мотоцикле и автомате, с которым он сможет колесить по пустошам.

Если посмотреть на фотографию, где запечатлены двенадцатилетние мы в 2073-ом, то можно увидеть высокого светловолосого мальчика с открытыми серыми глазами, прямо держащего спину, в аккуратненьких отутюженных джинсах и новеньком джемпере (этот маменькин сынок – конечно, я, Димитрис) и низкорослого, кучерявого, лохматого, вечно замызганного ирландского пацаненка с нагловатым взглядом и снисходительной улыбочкой, который явно держит себя за крутого (конечно же, Джером, гроза учительского совета, успевший к седьмому классу прописаться уже и в детской комнате милиции).

Может быть, наши с ним характеры, такие разные, уравновешивали друг друга – Джером приносил в мою излишне упорядоченную жизнь немного безумия, а я помогал ему удержаться на краю пропасти. Но, так или иначе, рано или поздно жизнь должна была развести нас в разные стороны – и она это сделала. Подозреваю, что мои родители и учителя были втайне этому только рады.

А я, признаться, время от времени жалел о потерянной дружбе. Не раз я перебирал в мыслях планы, которые никогда не пытался воплотить в жизнь, как можно попытаться вернуть былые отношения с Джерри. Нет, я не испытывал одиночества – у меня были десятки приятелей и знакомых в реальной жизни и сотни «друзей» в социальных сетях. Но вряд ли среди них нашлись бы хотя бы несколько, которых я с уверенностью назвал бы друзьями без кавычек.