Текст книги "Новый мир. Книга 1: Начало. Часть первая (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– Извините, но я не считаю корректным комментировать домыслы и теории, почерпнутые из таблоидов, блогов и соцсетей. Я не встречал ни одного убедительного доказательства тех фактов, на которые вы ссылаетесь, – развел руками австралийский эксперт, снисходительно улыбаясь ведущему, мол, «ну и чушь мне здесь приходится выслушивать».

– В Бендерах эти факты, конечно, отрицают, – хмыкнула женщина. – Не примите за грубость, но у меня складывается впечатление, что именно там находятся упомянутые вами «заслуживающие внимание источники», из которых вы черпаете всю информацию о происходящем на Балканах, мистер Гудман! Мне не понятна позиция Содружества, которое вы здесь в какой-то степени репрезентуете, и я очень хотела бы узнать…

Завершив последний подход и основательно растянув мышцы пресса, я готов был уже выключить начавший меня раздражать телевизор, когда услышал в коридоре звук открывающейся двери. Похоже, мама дома. Выключив телевизор и отерев со лба пот, я выглянул в коридор и…

– Привет, – слегка удивленно протянул я.

– Привет, сынок, – прошептала мама.

– Здравствуй, Дима, – устало поздоровался отец.

Честно говоря, не ожидал увидеть сегодня отца. Особенно после всего, что только что видел и слышал по телевидению. Но он был дома. Едва взглянув на папино лицо – осунувшееся, с покрасневшими глазами и колючей двухдневной щетиной – я понял, что мама не преувеличивала. От обычной папиной лощеной аккуратности не осталось и следа. Переведя взгляд на маму, я увидел красноречиво написанные на ее лице недовольство и беспокойство. Подобному тому, как было несколько лет назад, во время маминой болезни, которую от меня до последнего момента скрывали, я чувствовал, что между родителями произошел тяжелый разговор. Но мне-то уже не двенадцать лет, чтобы все скрывать!

– Что случилось? – требовательно спросил я.

– Ты занимался? – папа рассеянно оглядел мою промокшую от пота футболку. – Молодец! Заканчивай и иди мойся. Поговорим с тобой за ужином.

– Надеюсь, никто не умер? – на всякий случай уточнил я, неуверенно улыбаясь.

– Нет, конечно, – натянуто улыбнулся в ответ папа.

Мамино мрачное молчание в ответ на мой полушутливый вопрос показалось мне тревожным. Но я заставил себя не делать поспешных выводов. Пока родители раздевались и приводили себя в порядок после работы, я схватил банные принадлежности и спустился по лестнице на первый этаж, где находился душ для жильцов нашего дома. Впрочем, в соседнем доме уже второй месяц были неполадки с водопроводом, так что его жильцы пользовались нашим душем тоже.

Каждый житель Генераторного, не считая небольшого числа льготников, имел право лишь на одно посещение душа в день. Соблюдение этой нормы контролировалось с помощью компьютеров. Перед входом в душ был установлен турникет, пройти через который позволяет идентификационная карточка, которой надо провести по сенсору. Данные о посещении автоматически заносятся компьютером в электронный реестр, и второй раз за день система тебя туда уже не пропустит. Чтобы предотвратить мошенничество, перед турникетом была установлена видеокамера. Да и консьерж Григор, сидя в своей каморке, не дремал. Иногда он от нечего делать останавливал жильцов и показательно проверял в электронном журнале, к которому имел доступ, действительно ли они не исчерпали своей нормы, либо какой-то умелец просто «похимичил» с их картой.

За турникетом находился предбанник со скамейками и вешалками. Вешалки сейчас были плотно завешаны одеждой. В этот час многие как раз поприходили с работы, так что в душе было людно. Один посетитель, покрытый гусиной кожей, слегка дрожа, поспешно вытирался. Другой уже заканчивал одеваться. Еще двое наоборот, ждали своей очереди, сжимая под мышкой полотенца и тюбики с шампунями. Из душевой доносился шум воды, хлюпанье резиновых шлепанцев и оживленные мужские голоса.

Мне тоже пришлось несколько минут потоптаться на пороге раздевалки с полотенцем под мышкой, пока не освободится одно из шести мест в душевой, обитой дешевым синем кафелем.

Несмотря на то, что на принятие душа отводилось строго отведенное количество времени, по прошествии которого система автоматически прекращала подачу воды, пока следующий жилец не проведет своей картой по сенсору, установленному перед душем, мужчины успевали не только спешно мылиться и смывать с себя мыло, но и обмениваться репликами на весьма серьезные темы.

Сегодня речь в душе шла о военных сборах. Двое «народных дружинников», вернувшихся домой после очередного дня муштры, делились своими впечатлениями. Остальные жадно развесили уши.

– … а в Содружестве, говорят, сейчас одни роботы и компьютеры воюют. А у нас – как двести лет назад! Необученная пехота с голой задницей – вот и вся наша «армия», – жаловался коренастый седой мужчина лет пятидесяти с лишком. Кажется, живет на третьем этаже, имени-отчества не помню. Как по мне, слишком старый для службы в войсках.

– Черт бы побрал этот их Альянс! – вторил ему второй мужчина, лет тридцати, пузатый, с неприятной козлиной бородкой, намыливая тощую волосатую грудь. – Политиканы борются за власть, а нас нарядили в старые бушлаты и готовятся бросить под танки. За кого? За что?!

– Ну, так тоже нельзя рассуждать, – возразил было старенький дедушка – интеллектуал Олег Никитич из дальней кабинки. – Из своего окопа всей войны не увидишь…

Но протест старика остался незамеченным – воинствующий пацифист лишь отмахнулся от него рукой. Кажется, я припомнил этого занудного козлобородого. Компьютерщик с пятого этажа, Александр, не помню фамилии. Мнит себя серьезным блоггером и общественным активистом. Его активность, впрочем, ограничивается лестничной клеткой. Говорят, именно он автор большей части жалоб на жильцов соседних квартир – то на громкую музыку, то на ремонтные работы в неположенное время, то на курение на лестничной площадке.

Маленькие поросячьи глазки этого неприятного типа, разгоряченного своей проникновенной речью, остановились на мне. Я понял, что он не удержится от какой-нибудь колкости в адрес сына человека, которого многие винят в сложившейся ситуации.

– Может, малой Войцеховского мне расскажет, ради чего все это затеяно?! Скажи-ка мне, малый, сколько воротилы из Альянса пообещали твоему бате вместе с Добруком и Симоненко, чтобы они подбросили им немного пушечного мясца? Небось, недорого? Мясо-то у нас дешевое! А?

– Не знаю, при чем здесь мой отец, – вежливо ответил я, пропустив мимо ушей «малого» и стараясь говорить максимально спокойно. – Он не занимается военными вопросами.

– Как же, не занимается! А это не он разве втравил нас в этот дурацкий Альянс?!

– Ладно тебе, Саня. Оставь ты малого в покое, – вступился было за меня один из молчавших до этого мужиков из соседней кабинки.

– Нет уж! – заупрямился вошедший в раж склочник. – Мне вот просто интересно, что там этот обманщик Войцеховский дома у себя рассказывает?! Так же мозги пудрит, как и нам всем?!

– Саня, перестань, – одернул крикуна еще один из мужиков.

Благоразумие велело мне промолчать. Мама учила меня быть умнее и стараться избегать подобных бесполезных споров. И, в конце концов, все здесь были старше меня и, в теории, заслуживали некоторого почтения. Но после слов «обманщик» и «мозги пудрит», которые позволило себе произнести это кичливое ничтожество, кровь в моих жилах закипела. Промолчать в такой ситуации означало стерпеть откровенное унижение. А такого я допустить не мог.

– При всем уважении, я не собираюсь здесь выслушивать оскорбления в адрес моей семьи, – отчеканил я, и хотел бы на этом остановиться, но все же не сдержался и продолжил: – Не говоря уже о том, что мне стыдно слышать слова, полные такого малодушия и трусости, от того, кто называет себя мужчиной, и даже больше – дружинником. Этот чокнутый Ильин готов прийти сюда и оставить на месте нашего родного селения одно пепелище, а вы только трясетесь от страха и жалуетесь на всех вокруг. Нам определенно есть чего бояться, если у Генераторного такие защитники.

Кажется, мой резкий выпад в ответ, которого он никак не ожидал от пятнадцатилетнего мальчика, изрядно огорошил этого типа. Но на него смотрели пятеро соседей, и по лицам двух из них скользнули презрительные усмешки, так что Александр, почувствовав себя уязвленно, собрался с силами и строго выпалил в ответ:

– Много ты в этом понимаешь, сопляк. Тебе воевать, что ли?! Или папеньке твоему?! Вы же наша «элита». Не знаю я, что ли, что когда запахнет жареным, Войцеховский тебя быстренько сплавят куда-нибудь за бугор вместе с маменькой? Да и сам, небось, отсидится в тылу. А если дело пойдет худо – ничего, попросит себе политического убежища. А гибнуть за вас будет чернота, вроде нас. Так всегда было и будет. Вот увидите!

От этого вопиюще абсурдного обвинения, брошенного прилюдно, меня обуял такой гнев, что пальцы невольно сжались в кулаки. С каким бы удовольствием я сейчас заехал этому мудаку в глаз! Посмотрел бы я, как бы он после этого запел!

– Мой папа никогда не был трусом, – отчеканил я, сцепив зубы. – Напомнить, в скольких экспедициях он побывал? И я от него не отстану, не сомневайся. Если ты в штаны наделаешь, буду я вместо тебя воевать!

– Ты чего мне тыкаешь?.. – аж выдохнул от возмущения Александр.

– С меня и толку будет побольше, – проигнорировав его, продолжил я, чувствуя, что меня понесло. – Я на военной подготовке автомат с завязанными глазами за 40 секунд разбираю! Один из всего класса. Гранату кидаю на сорок пять метров! И трехкилометровый кросс с автоматом пробегаю на две минуты быстрее норматива! А ты что можешь? Кроме как ныть? Видал я сегодня вашу «пробежку». Стыд и позор!

– Да как ты со мной?..

– Может, хочешь поговорить со мной по-мужски?! Хочешь, а?! Да я один раз тебе в морду заеду – и ты уже не встанешь. Понял?!! – мой голос сорвался на крик.

Впервые в жизни я настолько вышел из себя, и остановиться уже не мог. Если бы спор пошел дальше, я бы, наверное, не стал дважды думать прежде чем дать этому ублюдку в морду. И он, кажется, это почувствовал. И вместо возмущения я увидел в его глазах страх. Странное это было ощущение – видеть, как взрослый вроде-бы мужик дрожит передо мной от страха. Я впервые явственно ощутил свою силу. До этого момента где-то подспудно я привык воспринимать себя как ребенка, которого старшие имеют моральное право поучать и отчитывать. Но сейчас я ясно понимал, что если бы мы с ним стали один на один, то я, несмотря на разницу в возрасте, легко смог бы избить его до полусмерти. Я, конечно, ни за что не сделаю этого. Но если бы захотел – смог бы. И мы с ним оба понимаем это. И это понимание стоит выше всех общественных приличий и моральных устоев, или, вернее, где-то отдельно от них.

– Это ч-что, угроза? – заикнувшись, по-бабьи пропищал он.

– Ты понял меня, урод?!

И он бежал. Он просто трусливо ретировался, едва успев смыть с себя мыло и не дождавшись конца отведенного времени, бормоча себе под нос что-то невразумительное, вроде того, что он так это не оставит. Я знал, что это правда. Понимал, что вследствие этого инцидента у меня может быть куда больше проблем, чем у него. Но все-таки почувствовал злобное удовлетворение.

Место сбежавшего Александра занял стоявший передо мной мужик, ждущий своей очереди, обрадовавшись возможности захватить лишнюю чужую минутку под душем. В соседних кабинках мужики откровенно посмеивались над посрамленным и испуганным Саней. Этого болтуна никто здесь особо не любил. Но один мужик все же счел нужным сделать мне замечание:

– Что-то распалился ты тут, Войцеховский. Ты бы со старшими вел себя повежливее. Я твоего папу хорошо знаю, он бы не одобрил такого. При встрече обязательно ему скажу.

– Не беспокойтесь, все и так от него об этом узнают, – фыркнул я, кивнув в сторону, куда удалился компьютерщик. – Пошел, наверное, писать об этом в своем блоге. Он же только это и умеет! Точнее, думает, что умеет.

– Ага, – кивнул второй из народных дружинников, постарше, до этого тоже тихо посмеиваясь над своим коллегой. – Только ты тоже не задавайся, парень. Здоровья у тебя, может, и хватает, да только чем оно тебе поможет, когда твои позиции накроют «Торнадо»? Знаешь хоть, что такое «Торнадо»?

– Все я знаю! – заверил я. – Никакой войны еще и близко нет, и не будет, скорее всего, а вы, здоровые мужики, уже трясетесь от страха, как барышни.

– Посмотрю я, мальчик, как ты затрясешься, когда дойдет до дела. Глупый ты ещё!..

Перепалка вскоре окончилась – у второго «дружинника» тоже закончилось время в душе, и он удалился, а я занял его место. Олег Никитич, который до этого пытался за меня вступиться, показал мне большой палец и сказал «молодец!» И все-таки инцидент оставил на душе неприятный осадок.

Знаю, папа будет недоволен, если узнает, как несдержанно я себя вел при соседях. Не сомневаюсь, обиженный мною напыщенный осел сегодня же разразится по этому поводу какой-то записью в своем блоге (который, правда, никто не читает). А затем не преминет пересказать этот случай дюжине-другой знакомых, основательно перекрутив все детали.

Вернулся я домой раздосадованный, раздумывая, стоит ли пересказывать случившееся. Но едва переступив порог дома, я почувствовал, что до этого разговор сегодня не дойдет. В воздухе нашей квартиры витало ощущение тревоги, непорядка, которое понятно лишь тому, кто провел здесь всю жизнь и научился чувствовать настроения кожей.

Заглянув в комнату родителей, откуда по-прежнему доносилось бормотание телевизора, я заметил, что папа, вместо того, чтобы развалиться на диване, попивая чаек, укладывает в свой чемодан свежие рубашки. «Похоже, он к нам ненадолго», – подумалось мне. Мама следила за его приготовлениями с некоторым неодобрением, сложив руки у груди. Переведя на меня взгляд, она заикнулась было что-то сказать, но вдруг передумала.

– Как прошли эти дни, пап? – осведомился я. – Ты совсем не спал?

– А? – подняв на меня взгляд, папа через силу улыбнулся. – Да нет, знаешь ли, вздремнул как-то раз, или два. Может, даже на одном из совещаний, выслушивая пятый раз одно и тоже. Не представляешь себе, какая это скука – дипломатия.

Папа пытался шутить, строил из себя бодряка, но я заметил, что он немного нервничает.

– Я сегодня смотрел, как выступала твоя любимица, Бруна Бут, – счел нужным похвастаться я.

– Да, мы тоже смотрели, как она делает котлету из этого напыщенного кретина, – усмехнулся он, продолжая педантично укладывать свои вещи.

– Собираешься куда-то в командировку, пап? В Турин, наверное?

– Э-э-э… нет, на этот раз нет, – после какой-то нелегкой паузы протянул папа, и стало ясно, что речь не идет о штаб-квартире ЦЕА в Турине.

– В Бендеры, – мрачно прошептала мама.

– Что? – я недоверчиво усмехнулся. – Вы поедете на переговоры к самому Ильину? Ого! А это не опасно? Ну, в смысле, он же, по-моему, полный псих. Или нет?

– Псих или прикидывается, но дипломатическую неприкосновенность соблюдает.

– Ты забыл упомянуть о главном, Вов, – замогильным голосом напомнила мама.

– Кать, перестань! – запротестовал отец.

– Ильин их туда не приглашал! – посмотрев на меня глазами, такими же воспаленными от усталости, как отцовские, выпалила мама. – Не приглашал, понимаешь?!

– Глупости. Мы получили приглашение, просто не по обычным дипломатическим каналам. Ты все совершенно неправильно поняла!

– Что тут понимать?! Кто-то из его окружения написал кому-то из функционеров Альянса письмо по личной электронной почте. И это все.

– Это иногда делается именно так.

– Я что, дурочка, по-твоему?! Никогда это так не делалось!

– Это нельзя сделать по-другому в такой ситуации! – вспылил папа. – Речь идет о том, чтобы предотвратить серьезный кризис, Катя. Стороны сейчас слишком накручены, чтобы проводить официальную встречу на высоком уровне. На подготовку такой встречи ушли бы месяцы. И результата все равно бы не было. Помнишь Скопье? А здесь мы имеем возможность все решить…

– С кем? С кем вы там все хотите решать?!

– Послушай, я уже говорил тебе, хоть и не имею, вообще-то права на эту тему распространяться! Кто, по-твоему, такой этот Ильин? Выживший из ума маразматик, старый и немощный, тяжело больной. Раз в день они поднимают его с больничной койки, наряжают в старый мундир и накачивают тонизирующими препаратами, чтобы он произнес очередную задорную речь перед камерами! Он ничего давно не решает. Они дрожат от страха при мысли, что старик вот-вот окочурится и их так называемая «страна» развалится.

– Значит, все решает не он, а кучка его приспешников, таких же точно россиян. Хунта, которая не остановится ни перед чем, чтобы удержать власть, и в которой вдобавок все грызутся между собой. Один из них написал вам e-mail. А второй прикажет бросить вас в югославскую тюрьму. Что тогда?

– Глупости. Это будет международный скандал.

– Вы же не имеете статуса официальной делегации!

– Это формальности. Сам Пирелли осведомлен о нашей миссии. Перестань наконец поднимать волну, если ты ничего в этом не понимаешь!..

Переведя взгляд на меня, отец вдруг остыл и заставил себя умерить повышенный тон, необычный для разговоров с мамой. Он явно очень устал, если начинает временами терять над собой контроль. И очень взволнован.

– Папа, а почему именно ты должен туда ехать? – спросил я беспокойно. – Это же не касается нашего Генераторного. У них же там в штате есть люди, которые, наверное, должны такими вещами заниматься. Или нет?

– Ты когда-нибудь слышал выражение «козел отпущения», Димитрис? – все никак не унималась мама. – Твой отец идеальный кандидат на эту роль, потому что он один изо всей этой братии наивный идеалист, а они над ним посмеиваются и плетут за его спиной свои интриги, чтобы занять более высокое кресло.

– Кать, перестань…

– Ладно, ладно. Пойду я на кухню, ужин готовить, там ведь женщине место, – съязвила в завершение мама, и действительно вышла из комнаты, по пути слегка сжав мое плечо. – Ты чего стоишь на проходе, Димка, как неродной? Садись вон на диван, или помоги папе собраться.

– Нет-нет, я сам, закончил уже почти! – поспешил заявить папа.

Я безропотно умостился на диване, краем глаза бросив неприязненный взгляд на телеэкран, где продолжали без конца транслировать новости. Как же я устал от этих югославов, от всей этой политики и особенно от того, что этот проклятый водоворот с головой затягивает моего папу, отнимает его у нас. Я уж и забыл, когда мы с ним в последний раз говорили по душам, как бывало раньше, когда я был младше.

Мама была психологом и всегда находила время, чтобы выслушать меня по поводу всех мелочей, случившихся в жизни, и дать совет. А папа был вечно занят. Но несмотря на это, а может, именно из-за этого, я всегда особенно радовался именно возможности поговорить с отцом. Мы с ним любили обсудить книги, которые я прочитал, или просмотренные фильмы. Он всегда советовал мне прочитать или посмотреть что-то еще, и не было случая, чтобы рекомендуемые им произведения не производили на меня впечатления. Я понятия не имел, когда он успевает все это, работая по двенадцать часов в день.

– Мама беспокоится за меня, Дима, – умиротворяюще объяснил папа, когда мы остались в комнате вдвоем, приметив мое тоскливое выражение лица. – И очень зря. Можно называть югославских полпредов как хочешь, но они не психопаты. Не обманывайся их воинственной риторикой. Они хотят удержать власть вопреки логике истории, и поэтому никогда не прекратят разжигать истерию по поводу «внешней угрозы». Так они будут оправдывать милитаризм и репрессии. Но они не такие идиоты, чтобы не понимать – открытая война угробит их. Им нужна постоянная угроза войны, но не более. И они не меньше нашего заинтересованы в том, чтобы договориться об определенных правилах игры, границах дозволенного, чтобы ситуация вдруг не вышла из-под контроля. Но ты же понимаешь, что такую договоренность нельзя облечь в форму договора, с рукопожатиями, камерами, пресс-конференциями и салютом. Понимаешь?

– Э-э-э… наверное, – протянул я.

Вся эта политика была для меня слишком сложной, и я не был уверен, что правильно все понимаю. Но папа всегда говорил так уверенно, что ему хотелось верить. Он, в конце концов, очень умный, умнее всех моих школьных учителей.

– Все это я говорю тебе по большому секрету, как всегда. Про это никому ни-ни, это очень серьезно. Ты не маленький уже, понимаешь это, надеюсь?

– Да, конечно.

Я вдруг вспомнил строку в ленте новостей о дипмиссии с особым статусом, и подумал, что папины предосторожности давно стали излишними из-за какого-то болтуна в Комитете по внешним связям ЦЕА, но, подумав, не захотел его расстраивать.

Посмотрев на мое растерянное лицо и тяжело вздохнув, папа оторвался от своего чемодана, присел рядом со мной на карточки, положил руку на плечо и пристально посмотрел мне в глаза. Что-то необычное было сегодня в этом взгляде.

– Послушай, сынок, – не отводя от меня любящего взгляда своих добрых голубых глаз, произнес мне папа. – Я искренне верю в то, что говорю. Я знаю, что так и будет. Все будет хорошо. Уже через три-четыре дня я вернусь, и, если повезет, принесу с собой хорошие известия. Конечно, наша земля вдруг не зацветет и не превратится в рай, но, я надеюсь, солдаты под окном каждый день маршировать перестанут.

– Я верю тебе, пап, – искренне сказал я.

– Но я могу ошибаться, – вдруг произнес папа. – И если так, то наступят непростые времена.

– Может, об этом лучше не думать?

– Надо иметь план на любой случай, Димитрис. Никогда не рассчитывай, что жизнь пойдет так, как ты запланировал. Она всегда полна сюрпризов. И не всегда приятных. Думаешь, я в свои двадцать три года мог себе представить, что мне предстоит пережить ядерный апокалипсис? Да я, блин, мечтал быть писателем!

– Да уж, – хмыкнул я. – Я надеюсь, со мной такого не случится…

– Конечно, нет. Я не сомневаюсь, что мы все это переживем и будем жить как раньше. Но если все-таки я ошибусь… ты должен пообещать мне кое-что. Дать мне свое твердое мужское слово, которое ты ни за что не посмеешь нарушить. Ясно?

– Ну конечно, пап, – не задумываясь, пообещал я.

– Если станет понятно, что начнется война, ты должен уехать отсюда немедленно вместе с мамой. Тут вам не место.

– Что?! – в ужасе вскричал я, вспомнив свою перепалку с мужиком в душе. – Да нет, я не могу! Я уже не ребенок, папа! Я буду сражаться, вместе со всеми!..

– Чушь собачья! – вдруг не на шутку разозлился отец. – Выкинь это у себя из головы!

– Но… – запротестовал я.

– Я сказал – выкинь! Мы с мамой не для того тебя растили и воспитывали, своего единственного сына, чтобы ты закончил свою жизнь в каком-то вонючем окопе из-за чьей-то ненасытной жажды власти. Никакая война не стоит этого, понятно? Никакая!

– Как же, я же вырос здесь, это мой дом, моя община, я должен защищать ее…

– Все это чушь собачья. Генераторное – это просто дыра посреди пустошей, похуже многих прочих мест для жизни. Тут живут разные люди: хорошие, плохие – как и везде. Нас с мамой занесло сюда случайно, когда мы спасали свои жизни. Ты мог родиться тут или в другом месте, и это не имеет совершенно никакого значения.

– Но как же так?! Для тебя ведь это всегда было важно! Ты же всю жизнь работал над тем, чтобы сделать жизнь нашей общины лучше. Ты же веришь в Альянс, и… все такое…

– Если я и делаю что-то, то лишь для того, чтобы ты, мой сын, мог жить в более спокойном и безопасном мире, и растить в нем своих детей. Без тебя все это не имеет никакого смысла. Мне даром не нужно это Генераторное без тебя и мамы. И уж тем более Альянс. Понятно?!

Я недоверчиво покачал головой. Все это было так непохоже на то, что обычно говорил папа и как он сам жил. Владимир Войцеховский был человеком, для которого «долг» и «принципы» – не пустые слова. Патриотом. Разве не за это его все уважали?

– Я не уверен, что это будет правильно, – заупрямился я.

– А я уверен. Не смей даже думать о том, чтобы рисковать своей жизнью ради какой-то идеологической пурги или из глупого чувства привязанности к клочку земли, когда перед тобой открыт весь мир. Ты заслуживаешь большего, Димитрис. Полетишь в космос, как мечтаешь, или займешься другим делом, которое тебе по душе. В конце концов ты нарожаешь кучу детей, вырастишь их, и, когда мы с мамой состаримся и умрем, сможешь, если пожелаешь, выбрать себе глупый идеал, за который будешь воевать. Но вначале верни свой должок нам с мамой за то, что мы вложили в тебя всю душу. Проживи счастливую жизнь.

Я не знал, плакать мне или смеяться. Все это было так неожиданно, что просто сшибало дух.

– Если так – почему ты вызвался ехать в Бендеры? Нам с мамой этого не нужно. Нам с мамой нужно, чтобы ты оставался с нами, – молвил я, испытывающе глянув папе в глаза.

– Я ведь не на войну собрался. Я вернусь через два дня.

– А говоришь так, будто можешь и не вернуться!

– Могу. А могу не вернуться с работы, если сердце прихватит или кирпич упадет на голову.

– Но перед уходом на работу ты не озвучиваешь мне свое завещание!

– Этот разговор давно назрел, я должен был его когда-нибудь начать. Я просто хочу быть уверенным, что, если что-нибудь вдруг случится, то ты не наделаешь глупостей.

– Ты бы сам не сделал на моем месте то, что ты меня просишь.

– Сделал бы. Особенно если бы об этом попросил мой отец, твой дедушка. И я знаю, что он бы попросил, если бы ему представилась такая возможность. Когда началась та, Великая война, тоже находились те, кто хватался за оружие. А я вместе с мамой решил убраться подальше – и вот сейчас передо мной здоровый и умный пятнадцатилетний парень, который бы иначе вообще не родился. Так что я об этом решении не жалею.

– Я просто не хочу, чтобы меня называли трусом и предателем…

– Совершенно не важно, как тебя назовут. Меня вот называют по-всякому, например.

– Но я и сам буду чувствовать себя трусом.

– Бесстрашие – это не главное достоинство человека. А может, и не достоинство вообще. Если есть Бог, то он, должно быть, гневается на людей, которые так дешево ценят дарованную им жизнь, что готовы без раздумий ею пожертвовать.

– По-моему, все религии как раз говорят о том, что надо собой жертвовать, – усомнился я.

– Знаешь, мы ведь не философский диспут ведем, – вздохнул отец. – Если ты не понимаешь то, что я говорю, своим сердцем, то просто доверься моему жизненному опыту. Или твой старый отец для тебя уже не авторитет?

– Нет, просто…

– Ну так слушай меня и делай что я говорю, – твердо произнес отец.

– Мы ведь все равно говорим о нереальных вещах! – напомнил я, казалось, успокаивая себя.

– Об очень маловероятных. Это наш с тобой, как говорится, план «Б».

– Мужчины, ужин готов! – донесся с кухни голос мамы.

Я дернулся было идти на кухню, надеясь поскорее окончить этот тягостный разговор, но папа вдруг крепко сжал мою руку и проникновенно заглянул в глаза. Стало понятно, что от ответа не уйти.

– Пообещай мне сделать так, как я сказал. Обещаешь?

Я отвел глаза и некоторое время упрямо молчал. Но все-таки я знал, что пообещаю то, что велит мне папа. Не потому, что мне нравится обещание быть трусом. И даже не потому, что мы говорим о гипотетических вещах, которым, я надеюсь, вряд ли суждено сбыться. Я просто никогда не мог противиться отцовской воле и решительности, не смел усомниться в его правоте. Он всегда знал, что делать и как поступить. И он всегда оказывался прав.

– Обещаю, – неохотно выдавил из себя я.

Словно по какому-то молчаливому уговору за ужином не было сказано больше ни слова ни о папином отъезде, ни о политике, ни о войне. Даже мама не вспоминала о своей работе. Мы всеми силами старались не выдавать того, что владеет нашими мыслями. Папа расхваливал мамину стряпню. Мама расспрашивала меня о Дженни и о наших мечтах об обустройстве в Сиднее. Говорили о скором потеплении и обсуждали варианты поездок, в которые мы могли бы вместе выбраться. Мы вспомнили несколько забавных историй из прошлого – наших, семейных.

Давно не помню, чтобы наш ужин проходил так спокойно и уютно. Очень быстро атмосфера этого семейного единения переполнила меня, а ощущение искусственности, натянутости нашего веселья – исчезла. Лишь где-то глубоко в душе щемила тоска. Но все-таки мне хотелось, чтобы это продолжалось как можно дольше.

Когда папа засобирался, было уже совсем поздно, но все-таки мы с мамой вызвались проводить его, невзирая на вежливые протесты, что нам незачем выходить на зимнюю стужу на ночь глядя. Мороз ощущался удивительно легко благодаря тихой, безветренной погоде. Снежный покров приятно хрустел под ногами. На улице, освещенной немногими тусклыми фонарями, почти никого не было видно кроме наших трех силуэтов. Лишь завернув за угол, мы увидели, что несколько тепло одетых мужчин топчутся у здания поселковой администрации, в окнах которой все еще местами горит свет. Один из мужчин махнул папе рукой. Мы остановились в нерешительности. В этот момент за спинами донесся шум вертолетных винтов. Оглянувшись, я увидел приближающиеся к нам из темных глубин неба мигающие огни.

– Это за мной.

Папа улыбнулся. В этот странный миг расставания улыбка у него получилась необычная, будто смущенная. Мы вообще-то обычно не устраивали шумных сцен приветствий и прощаний. Сегодня было не так, как всегда. И от этого в душе что-то екнуло.

– Береги себя, – шепнула мама.

Родители обнялись. Их объятия продлились на секунду дольше, чем обычно. Мама устало прикрыла глаза, уткнувшись в папино плечо, и я прочитал на ее лице отчаянное желание застыть в таком положении навечно – лишь бы папа никуда не улетал. Потом пришел мой черед. Папа пожал мне руку и улыбнулся, глядя на меня, с любовью и гордостью одновременно.

– Будь молодцом, Димитрис, – ободряюще сказал он.

Я хотел сказать, чтобы папа возвращался поскорее, но губы не послушались. Махнув нам рукой на прощанье, папа бодрой трусцой затрусил к своим коллегам. Вертолет прямо на наших глазах зашел на посадку на площадку на крыше здания, нарушая спокойствие зимнего вечера своим шумом и подняв ветер. По снежному покрову пошла рябь.

– Все будет хорошо, сынок, – мама обняла меня, совсем не думая, что я уже взрослый и на нас смотрят все эти мужчины.

Вместе мы провожали папу взглядом.

– Папа скоро вернется, – убежденно произнесла она.