Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Позади — первая тысяча миль!

Встреча в пути.

Хансен знакомится с лондонским уличным движением — в один из тех редких дней, когда не лил дождь.

Париж. Проезд под Эйфелевой башней.

«Желаю тебе, сын мой, свершения всех твоих надежд и мечтаний и благополучного возвращения домой». В Риме, на аудиенции у папы Иоанна Павла II.

Паренек из Уильямс-Лейк на Красной площади в Москве. За плечами у него храм Василия Блаженного и семь тысяч миль пройденного пути.

В Португалии, как и во многих других странах, инвалидная коляска Рика вызывает изумленные взгляды других участников дорожного движения.

Воспоминания о друге.

У памятника Терри Фоксу в Израиле.

Ценой крайнего напряжения всех сил Хансен толкает свое кресло ради воплощения давней мечты — пробега по Великой стене в Китае.

На Великой стене.

Рик Хансен, Уэйн Грецки и другие…

Триумф Человека в движении.

Спустя двадцать шесть месяцев плюс один день и покрыв расстояние в 24 тысячи и 55 сотых мили, Рик наконец-то разрывает символическую финишную ленту. Итак, путешествие закончено.

Фактически у нас было всего одно (!) кресло, которым я пользовался на дороге. В качестве эскорта нас сопровождал крытый фургон Клуба Канадской Ассоциации параплегиков, загруженный запчастями к каталке, шинами, одной дополнительной рамой кресла и вообще всякой всячиной, которая, как мы считали, может понадобиться мне в дороге. Но как определить, что нужно, а что нет, когда приходится исходить из минимума в расчете на пять человек и девятнадцать месяцев пути и к тому же все должно уместиться в одном домике на колесах и в машине сопровождения?

Мы составляли списки и хватали все, что ни попадет, словно ошалелые коты на помойке. Вот вам образчик такого списка:

— Восемьдесят пар перчаток из оленьей кожи.

— Повседневная одежда.

— Вар для заделки щелей (смола).

— Инструменты.

— Кухонные приборы (смеситель).

— Пятнадцать бутылок типа «Крепкий хват».

— Набор ниток и иголок.

— Велосипеды.

— Носки и нижнее белье общего пользования.

И для каждого из этих предметов у нас были веские и логические основания. Перчатками во время гонок я пользовался в течение долгого времени, и, по моим расчетам, мне требовалась одна пара на неделю. Чтобы проехать 70 миль, нужно было делать восемьдесят толчков в минуту и так десять часов в день, что составляло 48 тысяч толчков каждый день на дороге. Восемьдесят пар представлялись вполне обоснованной цифрой. Вар требовался, чтобы смазывать перчатки для более крепкого захвата ободов колес.

Фирма «Найк» обеспечивала нас одеждой в дорогу: только на мою долю — двенадцать спортивных костюмов, — ведь я очень много времени должен был находиться под открытым небом, а в случае, если погода испортится, нужно было переодеваться во время отдыха между этапами — и еще по четыре костюма на всех остальных. Но ведь нам еще требовалась соответствующая одежда для банкетов, официальных встреч и так далее. Набор «Прилепи и пришей» — чтобы пришивать заплаты, пожертвованные нашими спонсорами, когда потребуется залатать одежду. Велосипеды — для членов экипажа, которые будут сопровождать меня на дороге. Кухонный смеситель — для приготовления пищи в нашем доме на колесах. Инструменты — тут и так все ясно.

Поначалу мы не предполагали использовать нижнее белье как предмет общего пользования. Сначала у всех ребят были свои комплекты. Позднее, когда все вошли в ритм гонки и слегка обезумели, все белье перемешалось после нескольких стирок и оказалось в одном мешке, откуда извлекалось по мере надобности. Так было до тех пор, пока я не перестал осторожничать со смолой, после чего все, что имело отметины вара, считалось моим, а остальное ребята делили между собой. Со временем я перепачкал все, что у нас было, и нам снова пришлось вернуться к принципам коммунального хозяйства.

Наш дорожный экипаж рос числом и менялся в составе. Теперь в него, кроме меня, входили Тим, Дон и Ли, а также Нэнси Томпсон и одна девушка по имени Шейла О’Горман — она специализировалась в области налаживания политических контактов в Оттаве и отвечала за связь с прессой и рекламу по пути следования. Шейла уже успела установить один из рекордов турне «Человек в движении». Мы послали ее в универсальный магазин «Вудворд», чтобы она купила себе там одежду для разных особых случаев, и она вернулась, истратив этак три тысячи долларов. По-моему, слегка тронуться рассудком в хорошем магазине не так уж трудно. (Большая часть всех этих нарядов была возвращена обратно сразу же после того, как нам их доставили.)

На Ли возлагались обязанности повара. Как же без повара? Ведь соблюдение диеты было исключительно важно, для того чтобы я сохранял форму, необходимую для продолжения марафона. Нэнси была нашим авангардом: она ехала впереди нас, чтобы подготовить маршрут и стоянки, а также помогать различным местным группам в организации их демонстраций и специально подготовленных выступлений. Она должна была оставить нас через два-три дня, но вскоре стало ясно, что нам потребуется человек, способный выполнять такую работу постоянно. Тогда она попросила, чтобы ей прислали из дома немного одежды, и осталась.

Наш фонд для покрытия текущих расходов составлял 90 тысяч долларов — 50 тысяч предоставил Лотерейный фонд и еще 40 мы получили от попечителей нашего турне — плюс товары и услуги: сюда входили бесплатные мотели по пути нашего следования, бесплатная заправка машин и т. п. «В общем, — подумал я, — вполне хватит, чтобы добраться до Техаса, правда полными банкротами».

Мы тронулись в путь, имея в избытке разве что оптимизм. И сразу же едва не застряли на парковочной стоянке в Окридже.

По мере того как гора снаряжения росла, Дону и Тиму стало ясно, что все это попросту не поместится в фургоне сопровождения. Они решили установить большой контейнер на крыше нашего дома на колесах. На несчастье, на выезде из Окриджа нам предстояло проехать через узкий извилистый тоннель.

Ребята из экипажа нервничали, потому что я был уже где-то в пути и они хотели поскорее меня нагнать. Они прикинули на глазок высоту ящика, потом осмотрели вход в тоннель и решили, что все пройдет нормально, нужно будет только приподнять дурацкие цепи, свисающие с потолка тоннеля. Ли их приподнял, а Дон нажал на педаль акселератора. И тут ящик врезался в потолок. Цепи-то для того и висели, чтобы обозначать максимальную высоту допустимых габаритов. Вся наша поклажа с грохотом рухнула наземь, в том числе и единственная запасная рама для кресла, которая расплющилась, словно сковородка.

Лично я при этом не присутствовал, зато мы попали в программу новостей национального телевидения. «Ага, вот они и показались! Дорогие телезрители, наши камеры установлены в Ванкувере. Вы видите начало кругосветного турне спортсмена-инвалида Рика Хансена. Но что это? Все трещит и с грохотом валится. Отличный старт! Просто великолепно!»

А я крутил колеса, учащенно дыша, и с трудом сдерживал нервы. Отъезд прошел удивительно трогательно: сотни людей столпились вокруг моего кресла; они откликнулись на утреннюю блиц-программу по сбору средств, в которой участвовали все самые крупные радиостанции города. Здесь были инвалиды в креслах-каталках всевозможных конструкций. Кое-кто из калек, те, кто не мог крутить колеса и пользовался рычагом управления моторизованных кресел, собрались в сопровождении своих друзей и родителей. Они хотели быть участниками этой церемонии. Хотели своими глазами увидеть мой старт.

Один маленький мальчик в кресле с аккумуляторным приводом, которым он управлял при помощи рычага, осерчал на мужчину, который стоял перед ним и закрывал вид на стартовую площадку. Он легонько подал свое кресло вперед, пока оно не коснулось ног мужчины. Никакой реакции. Мальчик отъехал назад и проделал это снова. По-прежнему безрезультатно. Тогда он откатил кресло еще дальше, рванул что есть мочи вперед и врезался тому в ноги.

«Получай!» — заорал мальчишка.

Мужчина обернулся, понял, в чем проблема, и отступил в сторону. Это был премьер-министр провинции Британская Колумбия Билл Беннетт.

Думаю, что вид у меня был несколько испуганный. Джим Тейлор был явно того же мнения. Он пробился ко мне сквозь толпу и, нагнувшись над креслом, произнес мне свое последнее напутствие.

«Не забывай, — сказал он бодрым тоном, — книга под названием «Почти вокруг света на каталке» — это тебе не хухры-мухры!»

Аманда, как я думал, все это время находилась в доме на колесах. Она с самого начала участвовала в осуществлении всей нашей затеи, помогая чем можно, чтобы она осуществилась. Непосредственно в турне она не участвовала, но предполагалось, что доедет с нами до границы, потом вернется назад вместе с моим отцом и Брэдом. И вот мы выруливаем со старта, я внимательно оглядываю толпу провожающих и вижу знакомое лицо. Это Аманда. Она примерно в футах тридцати, стоит рядом со своей матерью, вся красная, в слезах. Потом выяснилось, что произошло недоразумение. Она считала, что мы уже попрощались. А мать пришла с ней, чтобы потом забрать ее на завтрак, посидеть подольше вместе и как-то утешить. Я заметил ее в тот самый миг, когда мы наконец тронулись с места, увидел, как жалостливо она машет мне рукой, готовая вот-вот разрыдаться.

Не скажу, чтобы меня эта сцена особенно растрогала. Я просто вскипел от негодования. Неужели никто не способен хоть что-нибудь сделать толково?

«Немедленно в машину!» — крикнул я ей.

Какую-то минуту она стояла молча, словно оторопев. Потом обняла свою мамашу и впрыгнула в домик на колесах. И хорошо сделала! Если бы я ее тогда не заметил, если бы она не впрыгнула в наш дом на колесах, я мог бы больше никогда ее не увидеть, настолько я был взбешен! И уж, конечно бы, не стал искать с ней встречи, вернувшись домой.

Когда я ей теперь об этом рассказываю, она лишь ухмыляется.

— Чушь! — говорит Аманда. — Чушь, да и только! Мы бы все равно нашли друг друга.

Как выяснилось, мы нашли друг друга гораздо раньше, чем кто-либо из нас мог предполагать.

Глава 6
«КОГДА ЖЕ НАКОНЕЦ ДОРОГА ПОЙДЕТ ПОД ГОРУ?»

Первая пленка из числа тех, которые Рик прислал с пути домой и которым со временем предстояло воплотиться в этой книге, была исполнена оптимизма и радостного возбуждения, однако в записи сквозили и мрачноватые нотки: он начинал сознавать, на какое огромное дело замахнулся. Кроме того, сказывалось эмоциональное состояние, о котором никто из членов команды не удосужился задуматься до отправления в путь, — одиночество.

Одиночество? Когда еще и неделя-mo не прошла? Невероятно. Сетования на клаустрофобию еще можно было бы понять. Когда день за днем приходится делить замкнутое пространство кабины домика на колесах вшестером, когда нет возможности побыть наедине с собой — такое действительно может начать действовать на нервы. Или, скажем, депрессия. От этих постоянных подъемов действительно можно сойти с ума. Но при чем тут одиночество? Ведь на это у него просто не должно было хватать времени?

Но это отчетливо слышалось в отдельных фразах, записанных во время пути или поздно вечером в отеле, когда его голос звучал настолько слабо, что едва можно было разобрать слова, и он бормотал что-то, напоминающее мольбы о помощи.

«О боже, как я соскучился по Аманде… Аманда, девочка моя. Опять я о ней? Что ж, так оно и есть: я чертовски по ней скучаю…»

Для его соавтора эти записи были своего рода огромной головоломкой. Ясно, что на пути возникли проблемы, и решить их мог, вероятно, лишь сам Рик. Но когда возникла идея этих записей, Хансен поставил одно твердое условие: «Я ничего не буду утаивать. Но пленки эти не будет прослушивать никто, кроме тебя. Вся эта информация — только для твоих ушей. И если случится, что я буду разводить нюни, я не хочу, чтобы какие-нибудь девчонки в школе бизнеса хихикали над ними во время расшифровки».

Что же делать? Слушать все это и держать рот на замке или все-таки поделиться с кем-нибудь тем, что с ним там происходит?

А как на это отреагирует Аманда? Она была полностью загружена работой в физиотерапевтическом отделении госпиталя Дж. Ф. Стронга. Если их отношения значили для Рика нечто большее, чем для нее, было бы полным сумасшествием с ее стороны бросить работу и помчаться за ним вдогонку, и все ради того, чтобы потратить восемнадцать месяцев ради участия в столь изматывающей затее. Ну, а если, узнав обо всем, она тем не менее решит остаться, но станет из-за этого переживать, то сам Хансен придет в ярость из-за того, что кто-то рассказал ей о его передрягах.

Нет уж, лучше в это не влезать. Купидону, как известно, и раньше обрывали крылышки. Пускай Рик сам все решает. Как поется в песне: «Чему быть, тому не миновать…» и так далее. Да и вообще, черт возьми, у него это пройдет. Не так уж долго они знают друг друга. А расставание… чего только оно не делает с любящими сердцами…

Но стоило послушать запись, как становилась очевидной несостоятельность подобных рассуждений. Чувствовалось, что Риком владеет глубокое чувство и он готов нести свое бремя всю оставшуюся жизнь. Он невольно стал заложником этой внутренней борьбы. Должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, а иначе турне «Человек в движении» вряд ли продвинется дальше Калифорнии.

И это чудо свершилось. Наш «Человек в движении» сломал себе запястье.

Наш первый день прошел в полном смятении чувств. Помню старт, народ, толпившийся вдоль улиц, моих близких — они сопровождали меня: там были все — папа, мама, сестры, брат, мои тети и дяди, обе бабушки и родители Терри — Ролли и Бетти Фокс. Парой недель раньше миссис Фокс подарила мне статуэтку Терри. До того как тронуться в путь, мы прикрепили ее проволокой к стене в кабине нашего автобуса. Терри не смог закончить свое собственное путешествие, значит, его душа пройдет вместе с нами каждую милю этого пути.

Меня так и подмывало на всякий случай ущипнуть себя — вдруг, мол, это все мне приснилось и я проснусь среди ночи в холодном поту снова в своей квартире на углу Второй и Кипарисовой и снова все будет по-старому — миллион разных недоделок и никаких надежд на скорое отправление в путь.

И тут я подумал об Аманде. Как я должен был поступить? Первый день она провела с нами в качестве командного врача, что само по себе было хорошо, поскольку она могла более ясно представить себе, что нас ждет впереди, какие препятствия нам придется преодолевать. Но теперь ее с нами не было. Она вернулась домой, а у меня было такое ощущение, словно мне продырявили желудок.

Вообще-то я не из тех ребят, кто готов терять голову из-за какой-нибудь девчонки, но эта одолела меня так быстро, что я и оглянуться не успел. Такая красавица… я просто хотел быть с ней рядом, и вот на тебе, ушла. Смогут ли наши чувства выдержать полтора года разлуки? Будет ли она меня ждать, прежде чем я вернусь домой? И вообще вправе ли я задаваться такими вопросами?

Я аккуратненько препроводил Аманду в дальний уголок своего сознания. Да только она никак не хотела оставаться там. И — это мне еще предстояло узнать — никогда не останется.

В первый же день маршрута мы сделали несколько грубых ошибок. Впрочем, не мы одни. Попал впросак и парень, ехавший в Ванкувер, и случилось это с ним, как раз когда мы миновали Тоннель Массей и направлялись к границе. Полиция освободила для нас один ряд на шоссе, а этот малый замедлил ход, хотел, значит, на нас посмотреть. К его несчастью, блондинка, сидевшая за рулем шедшей за ним машины, тоже решила полюбоваться на нас, ну и врезалась ему в задницу на скорости эдак миль 55 в час.

Полицейские — те, что эскортировали нас, — сказали, что это так, ерунда, никто не пострадал. И тут я, как ни сдерживался, во весь голос расхохотался. Всего за несколько минут до этого Тим потерял ориентировку и вдрызг разбил велосипед о стену тоннеля. Теперь я уже знал, что на выезде из Окриджа с крыши нашего домика на колесах слетел и разбился ящик с поклажей. Всего десять миль пути, а счет дорожных столкновений между участниками турне и зрителями был 2:1 в нашу «пользу». Если так пойдет и дальше, мы вернемся домой с солидным перевесом: «Человек в движении» — 553 несчастных случая против 276 у зрителей, и люди из-за боязни столкновения с нашим караваном испугаются выходить приветствовать нас на улицах.

Я уже начинал терять терпение и понимал, что должен следить за собой, иначе вся наша затея может лопнуть. Вообще я склонен не щадить себя, и в какой-то степени подобное отношение распространяется и на окружающих. Поэтому, хотя я и понимал, что все ребята выкладываются на полную катушку, что все они не меньше меня не щадят себя ради успеха нашего турне, я тем не менее то и дело подгонял их, когда дело шло не так, как мне хотелось.

Самым главным для меня было соблюдение сроков. Мы должны были во что бы то ни стало идти четко по графику. От нас требовалась точность часового механизма: сначала объехать вокруг света, затем в назначенный день прибыть на открытие выставки «Экспо-86»; другого варианта быть не могло. И если мы говорили: будем там-то в назначенное время, — срок должен быть соблюден. Я постоянно вдалбливал это в голову всем ребятам. И тем не менее мы задержались со стартом из-за задержки с упаковкой какого-то барахла, которое не уложили в положенный срок. Эта задержка вызвала «эффект домино»: нам пришлось сократить время, отпущенное на интервью для телевидения и радио. А ведь реклама была нам так нужна. Не успели мы выехать за пределы торгового центра, как я узнал суровую истину: придется нам составлять график пути куда более гибким, чем мы первоначально думали.

Это отнюдь не улучшило моего настроения. Если бы мы стартовали 1 марта, как и намечалось, то могли бы воспользоваться преимуществами хорошей погоды и сильными попутными ветрами, а уж они помогли бы нам пролететь, как перышко, полпути до Сан-Диего. Но начались отсрочки, и вот приходилось трогаться в путь в дрянную дождливую погоду, да и ветер дул с юга и надраивал мне физиономию, словно наждачная бумага.

И уж что совсем плохо, мы серьезно просчитались при составлении путевого графика первого дня.

Вся моя тренировка ставила целью преодоление в коляске 23 миль в один присест. Физически и морально я был запрограммирован на выполнение этой задачи: три таких заезда ежедневно, включая короткие перерывы во время каждого этапа и двухчасовой отдых в перерывах между ними. На первый взгляд соблюдение графика может показаться не столь уж важным, но, если вам когда-нибудь доводилось участвовать в соревнованиях на выносливость, вы меня поймете: для того чтобы неустанно идти к намеченной цели, необходимо наметить промежуточные, нужна та самая морковка, которая, болтаясь перед вами, как перед мордой лошади, помогает разделить длительное монотонное испытание на отдельные отрезки, которые легче осилить как морально, так и физически. Ну, а мы начали с проигрыша на самом первом отрезке.

На первом этапе мы рассчитывали преодолевать по 60 миль в день: 20 миль пути, потом отдых; затем снова 10 миль до границы, остановка для торжественной церемонии и пресс-конференции, затем снова 10 миль в коляске, после чего перерыв на отдых; затем еще 20 миль и остановка на ночлег в Беллингеме, штат Вашингтон. Но даже такой график требовал слишком больших усилий, если принять во внимание встречный ветер, дувший со скоростью 40 миль в час. Потом нам сказали, что от Ванкувера до границы всего 20 миль, а не 30. Тогда мы решили перейти с трех этапов на два: пройти 20 миль до границы, сделать остановку на отдых и провести пресс-конференцию, а затем покрыть остальные 30 миль до Беллингема. Но вот тут-то и возникла проблема. Наше первое предположение оказалось правильным: до границы было не 20 миль, а 30. И вместо того, чтобы постепенно «врабатываться» в ритм турне, нам пришлось проделать два этапа по 30 миль каждый. Мало того, на одном из поворотов мы сбились с пути, потом у нашего дома на колесах начисто отказал генератор, а отель, ждавший нас в конце дневного пути, оказался на вершине холма, словно сошедшего с картинки «Улицы Сан-Франциско».

Только поймите меня правильно. Все было не так уж плохо. Сюда можно отнести и воспоминания о приеме, и толпы людей, провожавших нас вдоль улиц и шоссе, и приветственные возгласы и гудки автомобильных сигналов; здесь были мои родные, Аманда и друзья вроде Тони Хора — он сконструировал мое кресло, и Пита Турно — создателя моего тренировочного снаряжения во времена участия в марафонских гонках; был здесь и Стэн Стронг — вместе с ребятами из моей команды баскетболистов-колясочников он обогнал нас, успев при этом выкрикнуть добрые слова, на пути в Юджин, штат Орегон, куда они направлялись на зональные соревнования команд Тихоокеанского Северо-Запада в рамках чемпионата Национальной ассоциации баскетболистов-колясочников. Но той ночью, после массажа, душа и легкого ужина, засыпая, я по-прежнему думал о Первом дне моей новой жизни:

«Ты только подумай, Рик. Завтра тебе придется все это проделать заново…»

«Не смотри на дорогу, — повторял я про себя. — Иначе страху не оберешься. Отрабатывай заезд как положено — 23 мили за три часа и так три раза в день. И не думай ни о каких-то там 24 тысячах 901 целой и 55 сотых мили, думай только о 23 милях. Постарайся мысленно разделить всю эту неохватную громаду на реально обозримые отрезки, которые отвечают твоим возможностям, — иначе можно сойти с ума. И крепись. А если захочешь о чем-нибудь подумать, думай о том, как не растерять в дороге самого себя по частям».

Радостные мысли, не правда ли? Однако все два месяца до того, как тронуться в путь, меня то и дело донимали сбои с собственным телом. И теперь все его части — локтевые суставы, спина да еще и запястья рук словно сговорились против меня, и это когда я нуждался в их безупречной работе больше всего. Мне и раньше приходилось превозмогать боль во время заездов, на я с этим как-то справлялся. Теперь же меня доканывало неведение. Когда же наконец наступит облегчение? Или, может быть, настанет момент, когда мое тело восстанет, пошлет все к черту и откажется подчиняться? А может быть, спустя годы, проведенные в пути, мое тело возьмет да и скажет: «Настало время платить по векселям, малыш», — а мои плечи и запястья начнут предсказывать погоду за неделю вперед?

От одних таких мыслей можно свихнуться, и я с самого начала знал, что предстоящее турне станет суровым испытанием не только для моего тела, но и для духа. Я решил выбросить все это из головы, да не так-то это просто: как в детской игре, когда внушаешь себе: я больше не хочу думать о слонах… слонах, слонах, слонах…

Всего первый день пути, а у меня уже ныло левое запястье, ладонь натерло, и я скрипел зубами от злости, так как понимал, что проблема тут вовсе не в моей моральной или физической неподготовленности, а чисто технического свойства, и, как ни старался Дон с ребятами наладить кресло, мы так и не смогли определить причину неполадки.

Вероятно, мне стоит рассказать о кресле поподробнее. Оно отличалось и от обычных спортивных моделей для шоссейных гонок, и от тех, на которых разъезжают по больничным коридорам. В сравнении оно все равно что гоночный мотоцикл против восьмиместного «кадиллака»: все лишнее убрано, во главу угла поставлен не внешний вид, а соображения эффективности. Если бы состоялся конкурс красоты среди кресел-каталок, мое бы наверняка назначили бы старшим подметальщиком для уборки зала после завершения представления.

Базовая модель «Эверест Дженнингс», предназначенная для использования в домашних условиях и в больницах, весит вместе с подставкой для ног от тридцати семи до сорока фунтов. Вес гоночного кресла составляет 15–17 фунтов. Кресло, в котором я отправился в путь из Ванкувера, весило двадцать семь фунтов. Большинство кресел имеет рамы прямоугольной формы с двумя маленькими колесиками впереди и двумя большими сзади. Мое же скорее имело форму латинской буквы I — несущая продольная центральная рама с поперечными осями колес впереди и сзади. Управление осуществлялось рукояткой, крепящейся посередине оси передних колес. Передняя часть центральной несущей рамы имела поворотное устройство и играла роль жесткой подвески. Центральная ручка управления располагалась впереди сиденья, на ней же находился и рычаг тормоза, действующий на оба задних колеса.

Задняя поперечная рама поддерживала сиденье, представлявшее из себя, по сути дела, ведро, по виду напоминавшее сваренное вкрутую яйцо, если с него срезать верхушку и опустошить содержимое. В него-то я и садился, при этом поза получалась сгруппированная, колени чуть ли не прижимались к груди, а ноги я вставлял в стремена примерно на одном уровне с рамой. Внешний вид был не ахти какой, но внешность зачастую обманчива. В создание этого кресла и его последующих вариантов было вложено немало технической мысли. И каждый раз главные достоинства заключались именно в том, чего не мог различить глаз.

Если не считать рычага тормоза — а он мог понадобиться для управления на скоростных участках при спуске в горах, — это кресло в принципе не отличалось от того, на котором я годом раньше выиграл титул чемпиона мира на соревнованиях в Англии. И в этом заключалась главная сложность — ведь мне предстояло путешествие вокруг всего мира, а не участие в марафонской гонке на 26 миль и 385 ярдов.

С учетом этого необходимо было иметь возможность изменять положение колес — не только ради более легкого движения по дорогам с разным покрытием, но и в интересах моего бренного тела. Изменение положения колес невольно заставляло включаться в работу различные группы мышц. Если одна из них, скажем в области плеча, начинала болеть, нам требовалось изменить положение кресла таким образом, чтобы освободить ее от нагрузки и перенести основную работу на другие мускулы.

Еще до отправления в путь я понял, что в конструкцию сиденья необходимо внести некоторые изменения, чтобы сделать его более подвижным, чем жесткое «ведро», возможно используя плетеное сиденье (известное под названием «клетка»), которое можно было бы регулировать, ослабляя или подтягивая шнуровку с задней стороны. Кресло, которым я пользовался (то самое, что сконструировал Тони Хор), такими качествами не обладало. Но я пользовался сиденьем-«ведром» начиная с 1980 года, а от старых привычек избавиться трудно.

Кроме того, я никак не мог избавиться от дурацкой иллюзорной идеи, что все проблемы отпадут разом, если я сумею найти идеальное положение тела (посадку), как во всех выигранных мною гонках. Я просто не понимал, что отныне это было мне недоступно.

У меня произошли изменения в опорной системе. Спина потеряла жесткость: позвонки, расположенные выше и ниже места перелома, начинали постепенно расшатываться, что вызывало винтовое смещение нижней и верхней частей позвоночного столба. У меня также был незначительно поврежден правый плечевой сустав, и я перенес серьезную травму левого плеча в апреле 1984 года во время подготовки к Бостонскому марафону, не говоря уже о повторной травме правого плеча спустя три месяца, когда я готовился к Олимпийским играм. Все вместе эти травмы в буквальном смысле изменили структуру моего тела. И с учетом этого прежняя посадка просто никуда не годилась. Но психологически я не мог с этим примириться. Я чувствовал себя здоровым и исполненным сил. Никакой боли в плече не ощущалось. Единственное, что не переставало беспокоить меня, была проблема с запястьями и локтем. Еще раньше я испытывал неприятное ощущение в правом локте, но сумел справиться с ним, слегка изменив положение сиденья. Естественно было предположить, что и сейчас создается подобная ситуация, и нужно постараться исправить ее подобным же образом. Не валять дурака, найти правильное положение сиденья — и все будет отлично.

Так-то оно так, да только я бился над этим целых полгода, и вот в два часа ночи накануне старта я сверлил дырки в сиденье, передвигал его так и этак, стараясь найти наиболее удобное положение, но, как ни ломал голову, так и не смог добиться толку, как и все, кто пытался решить эту проблему до меня. Хуже того, Тим поспорил, что я буду работать над креслом после полуночи в последний день перед стартом. Так что я не только работал. Я еще при этом проигрывал сто долларов. А теперь позвольте мне поподробнее рассказать вам об операции по переделке сиденья. Само «ведерко» крепилось к раме при помощи шести болтов — двумя сзади, двумя впереди и еще двумя к днищу. Болты были длинные, на каждый навинчивалось по три гайки.

Сиденье могло сдвигаться не только влево-вправо или вперед-назад. Оно также передвигалось вверх и вниз, а также вращалось по часовой стрелке и против нее, чтобы я мог поворачиваться соответственно положению осей колес. Чтобы изменить положение сиденья, нужно было определить новое положение болтов, учитывая при этом все четыре фактора, затем отвинтить гайки, снять болты и просверлить новые дырки там, где им следовало быть. Естественно, при постоянном отвинчивании и завинчивании болты изнашивались. По мере того как резьба срабатывалась, вывинчивать болты становилось все труднее. А поскольку мы просверлили так много отверстий и так близко одно от другого, случалось, что перемычка между ними лопалась и оставалась большая дырка. В крайнем случае можно было выйти из положения, используя шайбы, но при этом болт двигался и вся точность доводки терялась.