Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Но по крайней мере я поступил в университет, жил в студенческом городке в Тотем-парке, как и раньше, сражался со своими бедами и неустанно познавал совсем новый для меня мир. Я вступил в баскетбольную команду Стэна «Кейблкарз», создал из тех же баскетболистов волейбольную команду, а сам стал ее играющим тренером, туда же вошли и другие ребята с физическими дефектами, не имевшие возможности какое-то время заниматься спортом наравне со здоровыми людьми. Они поигрывали в настольный теннис в общественных спортивных центрах и через день тренировались с Баррелом. Он покинул национальную сборную и поступил учиться в Даглес-колледж. Это было просто великолепно. Я работал вовсю, тренировал ребят или участвовал в соревнованиях три или четыре вечера в неделю. Больше мне не приходилось быть сторонним наблюдателем. Университет и спорт позволили мне нажать ту самую кнопку «полный вперед», что заставила рвануться с места всю мою жизнь.

Ну, а вне спорта я был по-прежнему тем слегка глуповатым увальнем и все стеснялся, как бы кто не увидел мои тощие ноги. Первые полгода я почти что не пользовался своим креслом за пределами спортивного зала. На переменах между уроками я пытался скакать на костылях и скобах и с ранцем за спиной — и так со скоростью одна миля за десять минут я топал вдоль дороги. Разумнее было бы кататься в кресле из класса в класс или из одного учебного корпуса в другой, положив костыли на колени, а потом оставлять каталку у дверей. Но мне казалось, что это усилит впечатление моей неполноценности у посторонних. Поэтому я выбирал более трудный способ передвижения, вваливался в класс, запыхавшись, и часто после звонка, и так продолжалось до тех пор, пока более плотный график занятий и явное преимущество использования кресла не преодолели моего сопротивления.

Первый год пролетел, словно мгновение. Я непрерывно играл или тренировался, становился все сильнее и сильнее и все лучше познавал премудрости баскетбола, который начисто отличался от той игры, что я играл всю прежнюю жизнь. Одновременно я использовал технику, применяемую во время тренировок по волейболу, которую мы разработали вместе с Редфордом, отрабатывал игру в защите и в нападении и вообще так был поглощен тренерскими и организационными заботами, что с трудом выкраивал время на совершенствование собственной игры.

Все это было так здорово и замечательно, что просто голова шла кругом. Лучшей жизни я просто представить себе не мог. А затем, в то же лето, я встретил парня по имени Терри Фокс.

Тогда он еще не стал национальным героем, а был всего лишь очередной жертвой. Нам было известно лишь то, что он играл за сборную студентов младших курсов Университета Саймона Фрейзера, а потом потерял ногу из-за рака. Я с трудом набрался духу позвонить ему. Кто знает, что он ответит? Вдруг возьмет и скажет: «Эй, старина, я только что потерял свою несчастную ногу, но в каталку вы меня не засадите. Так что сгинь!»

Ну, а на самом деле он ответил мне так: «Звучит отлично. Можешь на меня рассчитывать».

В тот первый вечер исхудавшего Терри, ослабленного к тому же продолжающимся курсом химиотерапии, к нам привезли его родители. Сразу было видно, что он отлично владеет техникой обработки мяча, но при ударах он едва мог перекинуть мяч через сетку и очень медленно передвигался в кресле. Но даже тогда азарта и напористости ему было не занимать. Мы вместе тренировались все лето. Осенью, к началу нового сезона, он играл в первом составе, и уже тогда им начала овладевать его особая, сокровенная мечта.

Ах, какое это было лето!

Я жил у дяди Джона и тетушки Бетти Джонсов, играл в баскетбол, пытался сдвинуть с места дела в волейбольной лиге, с тем чтобы выйти на международный уровень. Кроме того, на летние месяцы я устроился работать в Спортивную ассоциацию инвалидов-колясочников провинции Британская Колумбия, где помогал координировать программы, и участвовал в организации Игр провинции для инвалидов. Я часто бывал на вечеринках, постигал искусство общения с людьми, постепенно преодолевая свою застенчивость, в общем, наверстывал то, чему должен был научиться и освоить еще в ранней юности. Внезапно мне стало не хватать времени — дни словно стали короче.

С Тимом Фриком я познакомился на встрече по поводу организации Игр провинции Британская Колумбия, узнал, что он играет в волейбол, уговорил его прийти и посмотреть на нашу команду и в конечном итоге стать ее тренером. Больше, чем кто-либо другой, Тим вытаскивал меня на люди, на всякие там мероприятия. Мы близко подружились и частенько выбирались в общество вместе. Он затащил меня в спортивно-оздоровительный центр, а также поощрял и всячески помогал мне в развитии атлетических навыков. По мере того как я освоил кресло и стал более проворно в нем передвигаться, мы начали проводить показательные игры в школах — вдвоем против школьной или факультетской команды. Мы получали массу удовольствия, а так как мы всегда побеждали — Тим по-настоящему здорово прыгал и гасил, а я здорово наловчился набрасывать ему мяч у сетки, — все это явилось причиной разговоров о том, что «вот, мол, вам пример для подражания». Мы рассказывали ребятам не только о возможностях, открывающихся перед инвалидами в спорте, но и о тех перспективах, что открываются перед ними в жизни, равно как и о трудностях и разочарованиях, ждущих их на пути.

И еще я путешествовал. Паренек из Уильямс-Лейка, что в провинции Британская Колумбия, оказался в Эдмонтоне на Всеканадских играх инвалидов-колясочников (где наша команда бывших баскетболистов, а ныне волейболистов завоевала первое место), а затем в Англии, в Стоук-Мандевилле, где я участвовал в соревнованиях по баскетболу на Всемирных играх. Мы заняли пятое место, такого же результата мы добились и на следующий год. Птенец оперялся не по дням, а по часам. Я все более свободно и раскованно начинал чувствовать себя в окружающем мире, все больше начинал понимать и осознавать, кто же такой в действительности этот Рик Хансен, испытывая такую же радость от общения с людьми, как и от участия в соревнованиях. И одновременно с этим я все больше приближался к тому виду спорта, которому суждено было стать моей всепоглощающей страстью.

В действительности тяга к гонкам и марафону зародилась, когда я впервые начал играть в баскетбол и наблюдал, как ловко, словно они ничего не весили, сновали по площадке в своих креслах Пит Колистро и Кевин Эрл. Пит одержал победу в гонках на 800 метров на Олимпийских играх инвалидов-колясочников в 1976 году, и оба они добились значительного увеличения своей физической силы благодаря легкоатлетической подготовке. Вот я и начал все больше работать с креслом вне игровой площадки, сначала для того, чтобы набрать дополнительно сил для баскетбола, а потом мне это само по себе стало интересно, и мною завладел какой-то дьявольский азарт.

Иной раз мы с Питом проводили тренировочные гонки на 1500 метров, и, когда я, выбиваясь из сил, шел к финишу, он нагонял меня и приходил первым. Меня это не на шутку задело. Как это ему удается? И вот я стал за ним наблюдать, пытался понять, почему он постоянно утирает мне нос. И я взвинтил свой тренировочный режим до предела. Этому безобразию надо было положить конец.

К тому времени я жил вместе с Гленом, мы снимали квартиру километрах в десяти от холма, на котором располагался университет. И вот я начал ездить на занятия, преодолевая подъем в гору, и так каждый день. Вскоре я начал работать с секундомером, каждый новый день пытался одолеть дистанцию быстрее, чем накануне. Мускулы у меня налились и сил прибавилось — тут и каталка свое дело сделала, и постоянная работа с тяжестями.

А Пита я так и не мог одолеть.

Потом, уже на втором курсе, я начал лучше разбираться в движениях тела и эффективности мускульных усилий и частично нашел ответ на мучивший меня вопрос.

Да, кстати, с посещениями занятий у меня было все в порядке. Меня допустили на факультет физического воспитания, начиная со второго курса, в основном благодаря энергичным усилиям моего руководителя Боба Шатца. Жил я не в студенческом городке, а на квартирке, которую субсидировал университет, и еще получал две стипендии — от попечительских организаций и обычную студенческую. В общем, дела у меня шли неплохо. Но занятия спортом стояли для меня на первом месте, и, когда я смог к ним приступить, они стали поглощать основную часть моего учебного времени. Первые два года я проходил курс физического воспитания в рамках обычного расписания, а следующие два курса растянул на четыре года, чередуя занятия с участием в соревнованиях. Затем я решил сделать временную остановку. Честно говоря, я приступил к последней курсовой буквально накануне турне «Человек в движении» и получил диплом, еще находясь в пути, в апреле 1987 года, за месяц до того, как мы вернулись домой.

Так вот, возвращаюсь к Питу. Поскольку причиной его инвалидности был полиомиелит, я понял, что Пит умел вырабатывать энергию всем своим телом и передавать ее колесам в момент вращения. И вот я начал кумекать над различными вариантами дизайна коляски, пытаясь найти наиболее оптимальный, чтобы сконструировать кресло, наиболее соответствующее моим возможностям. А тут как раз подоспели Всеканадские игры 1978 года для инвалидов в Ньюфаундленде, куда мы и отправились. Там меня ждал еще один урок.

Пит был не только моим другом, он был для меня героем, олимпийским чемпионом, парнем, которого я считал лучшим из лучших. А в Ньюфаундленде его разделал под орех долговязый местный малый Мел Фитцджеральд — ручищи у него были, словно крылья у «Боинга-747». Он тоже, как и Пит, страдал полиомиелитом, зато рабочий объем легких составлял у него восемь литров, такого-то среди здоровых не сыщешь, не говоря уже об инвалидах. Нормальный объем примерно равен 5,4 литра. У меня составлял 7,2. Мел же, казалось, просто не знал усталости.

А что за кресло было у него!

До сих пор гонки проводились, в общем-то, на обычных креслах, лишь с небольшими модификациями. Проводились кое-какие работы с целью усовершенствования колес, и американцы выпускали ведущие колеса для каталок с меньшим радиусом обода, от тринадцати до четырнадцати дюймов в диаметре, но в принципе не существовало такой штуки, как специальное гоночное инвалидное кресло.

И вот является Мел с этой штуковиной: алюминиевая трубчатая рама, облегченная до предела, толчковые колеса диаметром 12–13 дюймов. Вид, словно со свалки металлолома. Ребята глазели на него и хохотали, пока Мел на этом самом кресле не похоронил их надежды на победу.

Готов биться об заклад: Мел Фитцджеральд и есть тот самый родоначальник современных гонок на инвалидных креслах, кто сумел собрать воедино маленькие толчковые ободья, колеса большего диаметра, раму из легких сплавов плюс технику ведения гонок. После гонок — я участвовал в одном из этапов эстафеты 4 х 100 метров, что в моих собственных глазах было достаточно серьезной заявкой, — я отправился в раздевалку, где ребята из Ньюфаундленда праздновали победу своего земляка, и представился присутствующим. Спустя несколько лет мы с Мелом стали добрыми друзьями, но тогда я посмотрел на него, потом посмотрел на его кресло и подумал: «Ну ладно, паренек, я тебя запомню».

Я вернулся домой из Ньюфаундленда и сразу же взялся за дело. Вместе с Тимом мы уже занимались подготовкой первой в мире марафонской гонки на креслах-каталках, назначенной на июль 1979 года. Организатором ее был Деннис Черенко, он представлял отделение Канадской спортивной ассоциации инвалидов-колясочников в провинции Британская Колумбия. (О своем участии в гонке заявили несколько американцев, так что у нас были основания называть ее международной.) Пора было всерьез браться за разработку нового кресла и приступать к новым, более научно обоснованным методам тренировки. И если меня ждала война техники, я вовсе не собирался отправляться на нее без соответствующего вооружения. Начали мы с изготовления первой пары тренировочных роликов — раньше таких попросту не существовало. Мы посадили два стальных ролика на подшипниках примерно на расстоянии восемнадцать дюймов поперек вертикальной плоскости высотой двенадцать дюймов, с маховиком, закрепленным на заднем ролике, и с двумя пятифунтовыми грузами, чтобы придать инерцию ускорения в то время, когда я вращаю колеса. Затем на всю эту конструкцию было посажено само кресло, причем таким образом, чтобы задние колеса соприкасались с роликами и создавали связь между вращением передних колес и цементными дисками. Назвать это технологическим достижением, конечно, было трудно, вся штуковина обошлась нам в 12 долларов, если считать стоимость компонентов, но поставленная цель была достигнута.

Всю зиму я толкал колеса своего кресла, установленного на этой платформе, и так накручивал милю за милей, а перед собой я установил зеркало, чтобы отрабатывать технику. Еще у меня был метроном, питавшийся от батарейки, для точного отсчета частоты толчков в минуту. Я действительно резко прибавил в силе. Теперь я проделывал путь в кресле не только к университету, но и обратно. Кроме того, один парень сделал мне новое кресло из алюминия — за основу мы взяли конструкцию Мела, но внесли в нее ряд придуманных мной изменений. Так что к ванкуверскому марафону я должен был подойти во всеоружии. Настала пора соревнований, и я пришел к финишу третьим. Нас всех положил на лопатки Джим Мартинсон — безногий вьетнамский ветеран из Пайялупа, штат Вашингтон. Он одолел дистанцию в 26 миль и 385 ярдов по дорогам и по приморскому шоссе в Стэнли-парке за два часа и двадцать четыре минуты. Рон Майнор из Эдмонтона и я боролись за второе и третье места, и для меня это уже было достижением. Двумя месяцами ранее я участвовал в чемпионате инвалидов-колясочников по баскетболу в Тампе, штат Флорида. Еще тогда до Рона дошли слухи, что я начал подготовку к, соревнованиям на скорость.

«Эй, да ты просто молодец! — заметил Рон. — Если будешь работать по-настоящему, наверняка сумеешь войти в форму к 1984 году и побороться за призы на Олимпиаде».

«Ну-ну, говори, — подумал я. — Ты у меня дождешься».

И вот теперь мы мчались, что называется, ноздря в ноздрю. Борьба шла за второе место. Он обошел меня буквально на несколько дюймов, срезал мне путь перед самым финишем и чуть было не заставил сойти с дорожки. Время у нас обоих было два часа и сорок минут — Мартинсону мы проиграли шестнадцать минут. Зато Майнору я устроил легкую встряску.

С тех пор события начали идти по нарастающей. Я отправился в Стоук-Мадевил, выиграл там пару бронзовых медалей, потом вернулся в Ванкувер на Канадские игры инвалидов-колясочников, участвовал в соревнованиях по волейболу и баскетболу — обе наши команды стали победителями — и победил в четырех из семи гоночных дистанций, каждый раз оставляя Майнора позади. Затем я вновь приступил к тренировкам на роликах, чтобы подготовиться к мировому чемпионату — марафону 1980 года в Орандж-Боуле, в Майами.

Трудиться мне пришлось в одиночестве, и я был несколько озадачен. У меня было новое кресло, специально сконструированное для меня человеком по имени Лед Змек — он конструировал рамы для гоночных мотоциклов. Я знал, что теперь у меня больше сил, что я стал выносливее и что моя техника улучшилась. Но поскольку я тренировался на роликах (в утяжеленной коляске на неподвижной платформе), я не имел представления о реальной скорости, которую способен развить на трассе. Поэтому в Майами мне предстояло не только участвовать в гонках, но и как бы заново открыть самого себя.

Там должны были собраться все знаменитости кресельных гонок, включая американца Джорджа Муррея, который годом ранее финишировал вторым, и народ в Майами только и говорил, что на этот раз победа будет за ним.

Мой план был прост. Поскольку я не имел точного представления о своих возможностях и, честно говоря, не особенно рассчитывал на успех, я решил не отставать от них хотя бы первые 200–400 метров. А когда они сделают рывок, я дам им оторваться, успокоюсь и постараюсь показать хорошее личное время.

Раздался выстрел стартового пистолета, и я, словно заяц, рванулся вперед. Мы прошли отметку 400 метров, а я по-прежнему шел в группе лидеров. «Собственно, какого черта, — подумал я, — буду и дальше крутить колеса и постараюсь по возможности от них не отставать». На пути показался крутой подъем. А я все не снижаю оборотов. И вот тут-то произошло нечто странное. То, что они стали отставать, еще куда ни шло! Но мне показалось, что они вообще катятся в обратном направлении. «Боже мой! — подумал я. — Ведь они же отстают! Я же могу победить!» Потом подумал еще раз и решил: «Нет, что-то здесь не так! Ведь ребята эти — самые лучшие гонщики в мире!» Наверное, я что-то делаю не так, может быть, чересчур разогнался, где не надо, или еще какую ошибку допустил. Ведь опыта-то им не занимать, а надо же, поотстали. Так что же мне делать? Сбавить скорость и позволить им догнать себя или по-прежнему жать на полную мощь, пока хватит сил, и молить Бога, чтобы он помог мне выдержать такой темп? Я решил не снижать скорости и уповать на Бога.

Мы продолжали накручивать колеса при жаре 30 °C. На какой-то миг мне показалось, что силы меня оставляют. Назад я не оглядывался. Я и так видел их, и не где-то там позади, а прямо за спиной, чувствовал, как они мне дышат в затылок. И пронесся мимо финишной линии так, словно за мной мчатся гончие псы и вот-вот вцепятся мне в пятки. Они пришли к финишу лишь через четырнадцать минут. Не знаю, кто из нас удивлялся сильнее.

Мое время равнялось двум часам, восьми минутам и тридцати четырем секундам, что равнялось тогдашнему мировому рекорду, установленному австралийцем Дереком Клейтоном в 1969 году. Может быть, поэтому судьи и прибавили тридцать секунд к показанному мной результату.

Сегодня, когда инвалиды-колясочники регулярно участвуют в марафонских гонках наряду с физически полноценными людьми, а оборудование и техника стали намного совершеннее, победа всегда достается лучшим гонщикам из числа инвалидов. В прежние времена, когда инвалидам при допуске к соревнованиям оказывалось чуть ли не одолжение и когда их покровительственно поглаживали по головке, такой исход считался попросту за рамками возможного. Когда такое случалось, все бывали совершенно озадачены.

Да разве я тогда об этом думал? Я просто вышел на старт вторых в моей жизни марафонских гонок и стал чемпионом мира. По очку в эту победу вложили Тим и я сам, еще одно очко — за счет вложенного труда и самое весомое — за счет моей идеи с роликами. И на все последующие четыре года мир принадлежал мне.

Победа в тех гонках стала первой из девятнадцати, следовавших одна за другой. Если мне простится такой каламбур, колеса моей фортуны действительно завертелись с головокружительной быстротой. Я выступил на гонках в Голландии в 1980 году на Олимпиаде инвалидов, затем на большую часть 1981 года взял тайм-аут, чтобы посвятить его занятиям и различным делам, связанным с организацией и проведением Года инвалидов, и в полной мере вернулся в спорт в 1982 году… Поскольку теперь я входил в число лучших спортсменов среди инвалидов-колясочников, мне оказывалась финансовая поддержка от организации «Спорт Канада» плюс различные стипендии от некоторых спортивных организаций и вспомоществования из других источников, которые не так уж трудно найти, стоит только немного повертеть головой и повнимательнее оглядеться по сторонам. В моей жизни произошло еще одно событие: я познакомился с человеком по имени Сесил Уолкер. Жертва полиомиелита, он решил стать гимнастом и сумел заработать миллионное состояние. Сесил стал моим близким другом и советчиком и целых пять лет был моим личным спонсором.

Тем временем я участвовал во всемирном турне, несколько отличном от того, которое мне предстояло позднее, и получал наслаждение буквально от каждой минуты.

Я побеждал в марафонских гонках в самых разных точках планеты. Сначала одержал победу в Бостоне, потом два года подряд в Оите (Япония), затем в Стоук-Мандевилле, в Гонолулу, в Эль-Пасо, в Австралии — в Сиднее. Еще два титула чемпиона мира я выиграл в соревнованиях на Оранжевый кубок в 1982 и 1983 годах.

В том же 1983 году я разделил Приз Лу Марша, присуждаемый выдающемуся канадскому спортсмену, с Уэйном Грецки, правда, здесь следует сделать небольшую оговорку.

Точнее было бы сказать — почти разделил.

В действительности же я получил так называемую вспомогательную награду, которую комитет по присуждению Приза Марша вручает в тех случаях, когда атлет «не полностью соответствует данной категории».

— Кто входит в эту категорию? — поинтересовался я.

Это может быть спортсмен или спортсменка, профессионал или любитель.

— Понятно. И к какой же группе я отношусь?

Как выяснилось, был сделан символический жест. Спортсменам-инвалидам решили бросить кость. Выделить для них особую категорию. Сначала я вообще хотел отказаться от награды. Затем решил отправиться на церемонию вручения, созвать пресс-конференцию и устроить им всем первостатейную взбучку. Парнишка из Уильямс-Лейка вновь вернулся и готов был драться, нанося удары направо и налево. Но я уже успел кое-чему научиться: кулаки были не самым эффективным способом достижения необходимого результата.

Вместо этого я написал довольно резкое письмо в комитет по выбору кандидатов на Приз Лу Марша, где изложил свою позицию. А затем, во время получения награды, я назвал это шагом в правильном направлении и сказал, что все инвалиды с нетерпением ждут наступления того дня, когда отпадет необходимость в каких-то особых наградах и когда наши спортивные достижения будут на равных оцениваться с нашими физически полноценными собратьями. Меня очень тронуло, когда Уэйн, принимая награду, сделал заявление, в котором поддержал и одобрил мою позицию. Похоже, наши совместные усилия возымели кое-какое воздействие: насколько мне известно, ни один из присутствующих на церемонии журналистов — а их там было множество — ни разу не отозвался о моем призе как о «вспомогательном». Еще один шаг в трудном восхождении к равенству.

Что касается спорта, казалось, не было преград, которые я не мог бы преодолеть.

Во время очередного путешествия в Стоук-Мандевилл я оставил свой паспорт в «бардачке» у себя в автомобиле. Стэн посоветовал мне спрятаться в туалете на самолете, пока поднявшийся на борт офицер таможни проверял документы у всей группы. Стэн сказал, что нас на одного меньше, чем на самом деле, а когда мы стали выходить из самолета, он затолкал меня в самую гущу ребят. Ко времени нашего отъезда из Англии мне успели привезти паспорт. К счастью, таможенники, ставившие мне выездную визу, так и не заметили, что, если судить по этому документу, я никогда в Англию не въезжал.

Когда в 1982 году я выиграл Бостонский марафон, мое участие в нем первоначально даже не предполагалось. Для американцев Бостон — это испытательный трек их сборной команды по марафонским гонкам, и все двадцать четыре заявки от участников были поданы. Но на Кубок мира в Майами некоторые из лучших американских гонщиков не явились, а мне так хотелось попробовать себя в состязании с ними.

В перерыве между марафонскими заездами, в субботу вечером, я был в Оттаве на банкете, где в присутствии королевы Елизаветы Второй нас, нескольких молодых канадцев, чествовали за выдающиеся достижения. В воскресенье вместе с моим другом гонщиком Ленни Марриоттом мы вылетели в Бостон, где провели обследование трассы, включая дорожное покрытие, возможное направление и силу ветра, и изучили прочие факторы, которые мы учитываем при разработке стратегии гонок. В понедельник, когда были назначены соревнования, мы попросту вышли на стартовую линию и сказали, что будем участвовать в гонках.

Руководители соревнований проявили добрую волю. Вообще-то они имели все основания предложить нам отправиться куда подальше. Однако вместо этого они позволили Ленни, мне и еще одному американскому гонщику принять участие в соревнованиях неофициально — у нас не было номеров, вообще не было ничего, что могло бы подтвердить факт нашего существования. Итак, мы помчались вперед.

На двадцать четвертой миле я так далеко ушел вперед, что когда у меня на пути внезапно оказалась полицейская лошадь и я, пытаясь избежать с ней столкновения, вылетел и проехался физиономией по железнодорожному пути, то все же сумел доползти до кресла, поставить его на колеса и оглянуться — а сзади по-прежнему было не видать никого. Нужно было принимать решение: либо проявить любезность по отношению к хозяевам и сбавить скорость — в конце концов это было первенство США и наше участие в нем даже не предполагалось, — либо продолжать гонку, да так, чтоб дым шел из-под колес.

Я выбрал второй вариант и победил со временем один час сорок восемь минут и двадцать две секунды, более чем на шесть минут улучшил рекорд этой трассы. Ленни пришел десятым со временем два часа три минуты и две секунды.

До сих пор у меня в ушах стоит голос парня, загремевший из громкоговорителей, когда я вышел на финишную стометровку.

— И вот показался первый гонщик… Он вот-вот пересечет финишную прямую… Но что это? У гонщика нет номера участника соревнований… Действительно, номера мы не видим… Дамы и господа, результат, показанный этим спортсменом, не может быть официально засчитан…

Я пересек линию финиша и спокойно покатил в сторону заката, словно Одинокий Ковбой, а за мной мчались репортеры, выкрикивая на бегу: «Остановитесь! Кто вы? Откуда вы приехали?»

«Из Канады! — крикнул я им в ответ. — Хотите поговорить с победителем? Тогда придется подождать! Он будет здесь через несколько минут!»

И опять я «нарубил дров». Нужно было торопиться. Я-то думал, что гонка начнется рано утром, и поэтому заказал нам билеты на обратную дорогу на три часа дня. Денежной компенсации они не подлежали. Соревнования же начались в 11 утра. Так что времени оставалось лишь на то, чтобы срочно мчаться в гостиницу, паковаться и кинуть чемоданы в такси. А Ленни добрался до гостиницы, как раз когда мы отъезжали в аэропорт.

За что бы я ни брался, казалось, у меня все получается. Во время тренировок к Пан-Американским играм 1982 года в Галифаксе я прямо-таки вышел из себя от злости из-за моего новенького кресла, вернее, из-за того, что не мог как следует делать на нем повороты. И вот однажды ночью я отправился в гараж, выпил пива, постоял, уставившись на кресло минуту-другую, издал боевой клич и… отпилил от него переднюю часть. Кресло это было сделано исключительно по моим чертежам, и продолговатый выступ впереди был сделан совершенно сознательно. Но ожидаемых результатов это не принесло, вот почему я впал в бешенство и решил его укоротить при помощи пилы. И вдруг оно стало вести себя на поворотах так, что и во сне не привидится. Может быть, испугалось, что я отпилю ему и задницу, кто знает! Я победил в заездах на 100, 200, 400, 800 и 10 тысяч метров, одержал победу в эстафетных гонках и вернулся домой с девятью золотыми медалями.

Ну, а в начале я пришел только четвертым в квалификационном заезде на сто метров, но мексиканец, закончивший дистанцию третьим, был дисквалифицирован за то, что сошел со своей дорожки. Меня перевели на третье место — последнее, после которого допускали к соревнованиям, — а уж потом я выигрывал золотые медали.

Не столь удачным оказался для меня марафон в Гонолулу в 1982 году. Я решил испробовать новые шины с высоким давлением. За шесть миль у меня было три прокола, и мне пришлось сойти с дистанции. Последнее колесо лопнуло, как раз когда я возвращался назад и пересекал стартовую линию.

Но была во всем этом и приятная сторона. Впятером мы задержались в Мауи на восемь недель ради тренировок. (Не смейтесь, пожалуйста. Мы были настроены самым серьезным образом.)

Мы — это Ленни, Питер Брукс, Маршалл Смит из Ассоциации спортсменов-колясочников Британской Колумбии, он был как бы тренером-наблюдателем, и я, а также Тим, оставшийся с нами на пару недель. Итак, пять человек, у четверых из которых, помимо обычных кресел-каталок, были еще три спортивных кресла, запасные колеса, шины, инструменты, перчатки, грузила, метроном, приборы для измерения ритма работы сердца и еще электрический миксер для фруктовых коктейлей. Тренажер был установлен на балконе, с которого открывался вид на бассейн и пляж, так что мы могли хотя бы любоваться хорошенькими девушками, пока потели во время тренировок, а жили мы в двухкомнатном номере на втором этаже.

Через пять недель нам пришлось поменять жилище. Новый номер был еще меньше, тоже на втором этаже, но без лифта, поэтому Маршалл решил переместиться на первый этаж, где жил какой-то парень весьма подозрительной наружности. Он смахивал на торговца наркотиками.

Готовили мы по-прежнему у себя, а Маршаллу еду спускали через окно. Поводов, чтобы отвлечься, было там предостаточно, пляжи были великолепны, да и погода стояла им под стать, но мы на самом деле приехали сюда ради работы, чем и занимались. Я должен был вновь отправиться на Оранжевый кубок, чтобы защищать свой чемпионский титул, и был преисполнен решимости выйти на старт в самой лучшей форме, в которой я когда-либо находился. Но после того, как я преодолел дистанцию и победил с результатом меньше двух часов, что, по всеобщему мнению, было просто невозможно, мое стремление постоянно поддерживать наивысшую спортивную форму несколько поостыло. В конце концов я и так выиграл все, что только возможно. Не так ли?

Вот я и стал важной птицей, важнее некуда! Такой важной, что даже позабыл, благодаря чему мне удалось всего этого достичь. Я чуть было не стал смотреть свысока на свой вид спорта. Ведь я не проиграл ни одной марафонской гонки, начиная с самой первой в 1979 году. Эх, до чего ж я был хорош! Да, я по-прежнему работал над собой. Но если раньше я полностью выкладывался на тренировках, то теперь просто посещал их.

В 1983 году я отправился в Бостон, плохо подготовившись к соревнованиям, да и мое оборудование оставляло желать лучшего, и там на одном из крутых спусков меня, что называется, разделал под орех Джим Кнауб — парень родом из Лонг-Бича, что в Калифорнии. Я был безнадежно унижен. Я не просто проиграл, я проиграл ему целых две минуты, что для боксера равноценно поражению от первого удара соперника.