Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Канада — страна двуязычная, и я как мог старался подготовиться к нашему пробегу по территории Квебека, старался как мог освежить свои познания во французском, полученные в одиннадцатом и двенадцатом классах, и с помощью Аманды добиться хотя бы того, чтобы быть понятым. Нашим представителем в этой провинции был Андре Вигер — герой Квебека и чемпион в марафонских гонках на инвалидных колясках: он встретил меня на границе и сопровождал в пути. Однако разница в языках весьма серьезно сказалась на нашем пребывании в Квебеке. Вся информация о нашем турне, которую мы туда отправили, была написана по-французски, но мы мало что могли сделать в смысле предварительной организации маршрута. В этом смысле нам пришлось действовать практически с нулевой отметки. В конечном итоге мы своего добились, но произошло это практически «под занавес».

Думаю, почти каждому канадцу известно, что премьер-министр Брайан Малруни преподнес мне чек на 1 миллион долларов перед зданием парламента в Оттаве. Большинство газет поместило фотографию: я с ведерком для пожертвований с эмблемой общества «Кинзмен» в руках и премьер-министр, опускающий в него чек. Надпись под фотографией гласила: «Взял да и уронил миллион долларов в ведерко».

Все это так, но газетчики не знали и половины правды.

Я распрощался с Андре в городе Халл, в провинции Квебек, и в пятницу 23 октября пересек на своей каталке мост и оказался в Оттаве; так начался первый из трех самых замечательных и наполненных событиями дней за все время турне.

Суббота началась с поездки в общественный центр, где я выступал в спортивном зале, переполненном девчонками и мальчишками-скаутами младшего возраста, затем я отправился на каток, где ребята играли в хоккей на санках — отличный зимний спорт для подростков-инвалидов. Санки, которыми пользуются ребята, внешне напоминают традиционные финские сани, только с укороченными полозьями, а в руках у них клюшки с шипами на одном конце — ими отталкиваются ото льда для ускорения. Стоит им добраться до шайбы, как они перехватывают клюшки и бьют по ней другим концом. Те ребята, которые не могут самостоятельно передвигаться подобным образом, пользуются санками с дополнительным сиденьем — в таком случае они только гоняют шайбу, а толканием об лед занимается сидящий рядом друг или родственник. Играют они с подлинным азартом, и требуется немалое умение, чтобы управлять санками, ведь тормозов-то у них нет. Чтобы остановиться, приходится падать — именно это забыли объяснить некоторым журналистам, которые устроили между собой гонки на подобных санках и то и дело влетали в бортики хоккейной площадки.

Затем наступило время возвращаться в отель, чтобы двинуться оттуда торжественным выездом к зданию парламента, где нас ожидали тысячные толпы народа, репортеры, телевизионные камеры и даже, представьте себе, духовой оркестр. Вот тут-то и началась самая потеха.

Премьер-министр позвонил мне, когда мы еще были в Ньюфаундленде, и сообщил, что правительство готово пожертвовать нам миллион долларов, причем в любое удобное для нас время и в любом месте по нашему выбору. Он сам был готов вылететь хоть на следующий день и преподнести мне чек прямо на маршруте, если я считал такой вариант наиболее приемлемым. Я судорожно глотнул воздух, после чего поблагодарил премьер-министра за его заботу о нас и за деньги. Посовещавшись, мы решили, что идеальным местом для такого события может быть Оттава.

Церемония состоялась на улице у здания парламента. С первой же секунды я понял, что попал в беду: мое кресло оказалось на склоне. Мне приходилось придерживать колесо одной рукой, иначе я бы покатился под откос. Затем я заметил, что все кругом пестрит флагами и ведерками с эмблемой организации «Кинзмен». Что ж, они осуществляли сбор пожертвований, но мне показалось, что для подобной церемонии все это слегка отдавало коммерческой рекламой. Поэтому своей свободной рукой я обхватил ведерко, которое стояло у меня на коленях, чтобы хотя бы на нем прикрыть надпись «Кинзмен».

Пока произносились речи, у меня все обстояло нормально. Затем премьер-министр попытался вручить мне чек.

Вот тут мне моих двух рук явно не хватило. Поэтому он поднял чек над головой, показал его толпе, а потом опустил его в ведерко. Это был отличный театральный жест, отличный пример политики и прекрасный кадр для фотографов. Что касается нас, мы просто не могли мечтать о большем. Затем мы обменялись рукопожатием, толпа разошлась, и мы отправились назад к гостинице.

Однако мы не знали, что, когда трогались в путь, один из помощников премьер-министра совершенно резонно решил, что ведерко для сбора пожертвований отнюдь не самое подходящее место для чека в миллион долларов. Поэтом он взял да и вынул его оттуда. Единственное, что он позабыл сделать, так это предупредить хоть кого-нибудь об этом.

Спустя несколько минут Мюриэл Хани и Джим Тейлор с рассеянным видом возвращаются в отель, как вдруг их догоняет запыхавшийся помощник премьер-министра, сует им чек и говорит: «Мюриэл, что мне с ним делать?»

На какой-то миг они остолбенели: подумать только, миллион долларов! Первое, что им приходит в голову: а не поехать ли в Акапулько[4] 4
  Курорт для миллионеров в Мексике. — Прим. перев.


[Закрыть]? Затем Мюриэл берет чек, и они входят в вестибюль отеля, а здесь все эти «кинзмены» панически роются в своих ведерках и приговаривают:

«Но ведь он должен быть где-то здесь! Нельзя же вот так взять и потерять чек на миллион долларов!»

Мюриэл подходит к ним и, помахивая чеком, спрашивает:

«Случайно не это ищете, а, ребята?»

Этот чек значил для нас куда больше, чем просто деньги. Он являлся доказательством того, что премьер-министр и правительство однозначно выразили поддержку проекту «Человек в движении» и всему тому, ради чего он был предпринят. В тот же вечер мы получили дополнительное подтверждение этого, когда присутствовали в качестве почетных гостей на вечеринке, устроенной ради сбора средств министром транспорта Доном Кросби.

Во время перерыва мне удалось переговорить с глазу на глаз с господином Малруни в его кабинете. Он снял пиджак, расслабился, и у нас состоялся непринужденный, обычный человеческий разговор.

Затем я достал маленький листок бумаги с рядом заготовленных вопросов. «Надеюсь, сэр, вы не воспримете это как чрезмерную бесцеремонность с моей стороны, — сказал я ему, — но существует ряд вопросов, касающихся положения инвалидов в этой стране, и я хотел бы обсудить их с вами».

На какой-то миг у него удивленно подпрыгнули брови.

«Конечно», — ответил премьер-министр, и мы проговорили с ним на эту тему, до тех пор пока не настало время возвращаться к обеду. Удивительно, но наше турне поистине открывало нам все двери. Моя же задача заключалась в том, чтобы войти в них и донести проблемы и чаяния инвалидов до тех, кто за ними находился. Больше такой возможности могло никогда не представиться.

Во время нашего пребывания в Оттаве я также встретился с федеральным министром по делам спорта Отто Елинеком, государственным секретарем Дэвидом Кромби, премьер-министром провинции Онтарио Дэвидом Петерсоном и другими официальными лицами. Зачастую эти встречи проходили в присутствии представителей организаций по оказанию поддержки инвалидам — и нам удалось заручиться заверениями, что проблемы инвалидов будут решаться более энергично, причем не только во время нашего турне, но и на долговременной основе.

В частности, господин Елинек пообещал сделать все от него зависящее, чтобы спортсмены-инвалиды в Канаде были признаны как полноправные атлеты и заняли достойное место в мире спорта. Он также обещал нам убедить Международный олимпийский комитет воплотить в жизнь нашу мечту о включении соревнований инвалидов-колясочников, по крайней мере по двум видам спорта, в программы олимпиад — по одному в летние и зимние игры, — причем не в качестве демонстрационных или показательных выступлений, а на равной основе со всеми остальными.

Господин Петерсон выразил большой интерес к разработанной нами совместно с Управлением молочной промышленности Канады программе, согласно которой полноценные в физическом отношении дети должны проходить специальный курс по ознакомлению с потенциальными возможностями инвалидов и узнавать о тех преградах, которые нам приходится преодолевать в обществе. Идеальным вариантом могло быть включение такого курса в программы начальных школ по всей стране, чтобы у здоровых ребят и у их сверстников-инвалидов появилось больше возможностей общаться. Если мы хотим добиться прогресса в этом отношении, то соответствующая подготовка должна начинаться именно в этом возрасте, когда только начинает складываться восприятие действительности у тех, кому в дальнейшем предстоит определять облик страны.

Эта часть нашего турне не нашла широкого отражения в средствах массовой информации. («Вы все испортили, Рик, — написала мне одна женщина из провинции Нова-Скотиа; она сама была прикована к креслу-каталке. — Вы ничем другим не занимаетесь, кроме как пытаетесь собрать деньги».)

Но это вовсе не соответствовало действительности. К сожалению, когда речь заходила о нашем турне, средства массовой информации проявляли гораздо больший интерес к внешней стороне дела, нежели к сути.

Достучаться до людских сердец, вызвать у них внимание и озабоченность никогда не бывает легким делом. И потом существует столько разных терминов, столько всяких определений. Порою мне самому было трудно всех их запомнить. Кто я? «Физически неполноценный» человек? Или, может быть, какой-то «особенный»? «Увечный»? «Покалеченный»? А может быть, я «инвалид»? Или «калека»? Или просто «убогий»?

Люди путаются во всех этих названиях. Куда легче давать деньги. Вы делаете свой взнос, потом следите за газетами и смотрите телевизор, видите, как программа по сбору средств набирает силу, и испытываете удовлетворение от того, что вы сделали.

Но денежные пожертвования сами по себе не способны мобилизовать общественное мнение. Я знал людей, которые в течение многих лет трудились ради благородных целей и вносили денежные пожертвования, и при этом их подлинное соучастие ничуть не усилилось. Однако умение сопереживать и лучше понимать других неизбежно способствует осознанию необходимости сбора денежных средств, а также того, что с помощью этих средств может быть сделано.

О’кей! — скажете вы, дай нам четкое определение понятия «озабоченность».

Для нас, участников турне «Человек в движении», чувство озабоченности являлось тем катализатором, который подвигал людей на добрые дела, помогал устранять барьеры — как реально существующие, так и те, что возникали из устоявшихся представлений.

Мы старались нести миссию пробудителей общественного сознания, пытались помочь людям понять, что у каждого инвалида независимо от его недуга — будь то потеря конечности, зрения, частичного или полного паралича — есть свои надежды и мечты. И в этом смысле моя мечта объехать вокруг земного шара на кресле-каталке была ничуть не значительнее мечты какого-нибудь другого инвалида, пытающегося одолеть долгий путь от больничной койки до кресла-каталки с электроприводом и таким образом обрести бо́льшую независимость в жизни.

Я вовсе не пытался представить себя в виде некой модели поведения в физическом отношении для всех прочих инвалидов. Подобное намерение с моей стороны было бы неправильным. Своим примером мы хотели показать, что все инвалиды должны каждый день бороться ради достижения права на нормальную жизнь и что в таком случае, как доказал наш пробег, могут произойти удивительные вещи, стоит только преодолеть преграды.

Проявление озабоченности вовсе не распространяется только на людей с травмами спинного мозга. Если в каком-нибудь городе нет ни одного инвалида в кресле-каталке, но зато в нем имеется десяток слепых, нет никакой необходимости пристраивать скаты к тротуарам. В этом случае надо сделать что-нибудь ради облегчения тягот слепоты.

И вот тут-то, как мне кажется, надо кое-что разъяснить.

Моя инвалидность заключается в том, что я не могу пользоваться ногами. Моя неполноценность заключается в вашем негативном восприятии моей инвалидности, а значит, и меня самого.

А турне тем временем продолжалось. В деревнях, больших и малых городах вокруг нас собирались такие толпы, какие мы не могли себе даже вообразить. В Бельвиле, в провинции Онтарио, мы миновали 20 тысяч миль — это был последний значительный рубеж до финиша. Отныне и далее основным мерилом пути стали границы провинций — а их оставалось всего четыре! В городке Напани тысячи людей мокли в ожидании под дождем, и это только чтобы поприветствовать нас. Мы словно превратились в снежный ком, мчащийся вниз по склону и с каждым новым оборотом собирающий все больше зрителей и представителей прессы.

Должно быть, не менее ста тысяч людей вышли встретить нас на улицы Торонто, и еще тысяч десять собрались на прием под открытым небом на площади Натана Филлипса. Глядя на обращенные ко мне лица, я не мог не вспомнить о Терри и, конечно же, подумал: а что бы испытывал он, если бы оказался сейчас на моем месте? До того как наше пребывание в Торонто подошло к концу, мы приняли участие в транслировавшейся на всю страну телевизионной передаче о присуждении наград «Джуно» вместе со звездой рок-н-ролла Брайаном Адамсом (он вручил награду группе «Ханимун суит» как лучшей группе года) и присутствовали на двух крупных мероприятиях по сбору пожертвований: на обеде для приглашенных в штаб-квартире компании «Макдональд’с», где стоимость пригласительного билета составляла 5 тысяч долларов на пару и где хозяевами были премьер-министр провинции Онтарио Дэвид Петерсон, достопочтенный Джон Эйрд и Джон Кохон, а также на другом званом приеме, устроенном в честь турне «Человек в движении», где стоимость одной порции составляла 200 долларов, гости должны были быть в черных галстуках и таковых набралось тысяча пятьсот человек. На этот прием пришли Дэвид Фостер и Джон Парр — здесь-то я наконец с ним и встретился, — а с собой они прихватили запись оркестровки к «Огням святого Эльма», под которую они и исполнили эту песню во всю мощь своего таланта.

О лучшем нельзя было и мечтать. Однако намеченный для меня девятидневный отдых в Торонто сократился под напором событий всего до одного дня. Я смертельно устал и задним умом понимал, что самая трудная часть пути все еще впереди: северная часть провинции Онтарио и прерии, и это в самый разгар зимы. Как я ни держался, меня передернуло от одной мысли об этом.

Когда мы составляли план нашего наступления на канадскую зиму, то старались не упустить из виду ни малейшей детали.

Главным за нашу зимнюю компанию мы назначили Брайана Роуза, причем поставили его перед фактом жесткого ограничения во времени, и он с этой задачей справился. У нас была специально разработанная одежда, частично изготовленная из экспериментального материала, который японские производители еще не успели выбросить на рынок. Мои друзья Крис Саммис и Ленни Мариот испытали ее в специальной термокамере с пониженной температурой в арктической лаборатории Университета имени Саймона Фрейзера — при этом у них под одеждой были надеты футболки с надписью «Я был лабораторным кроликом Рика Хансена» на груди.

Ленни также провел дорожные испытания кресла-каталки, специально разработанной для зимних условий совместно с Питом Турно и еще одним другом из Флориды по имени Герри Смит. Компания «Форд» предоставила нам дополнительные автомобили. «Хонда» снабдила нас вездеходом, чтобы кто-нибудь мог постоянно сопровождать меня в пути и прийти мне на помощь, если я вдруг застряну на каком-нибудь непроходимом участке. У нас даже был специальный электронный прибор, подсоединенный к датчикам, укрепленным у меня на ногах, которые должны были посылать сигнал тревоги, если температура в них падала до опасной отметки. В противном случае из-за отсутствия чувствительности мне ничего не стоило их отморозить, даже не заметив этого, и тогда мне грозила ампутация.

У нас имелись все эти чудеса техники, но чего у нас не было, так это средства против гриппа.

Все началось с легкого катара где-то в районе Оуквилла во время долгого извилистого пути по территории Онтарио, когда мы пытались нагнать потерянные мили, счет которым мы с таким усердием вели в Европе и Азии. А на другой день я уже вовсю хрипел и сипел и глотал антибиотики. Когда же мы добрались до Лондона, инфекция распространилась на грудную клетку, и у меня появилась боль в правом плече. Еще в Европе мы получили суровый урок, когда я пытался продолжать путь, не снижая темпа, в подобной ситуации. Мы сделали остановку на три дня в Садбэри — и все эти три дня погода стояла просто великолепная, но, как только мы снова тронулись в путь, сразу же угодили прямо в пасть снежного бурана.

Ветер дул мне в лицо, снег валил с такой силой, что кругом было сплошное белое месиво. Чтобы покрыть очередной этап в 50 миль, мне потребовалось больше двенадцати часов. Во время одного из этапов в Онтарио полицейские, исходя из соображений безопасности, заставили нас изменить маршрут и сойти с основной автострады, отчего наше продвижение еще более затруднилось. Снег налипал на колеса, толчковые ободья обледенели, за них было трудно ухватиться, а руки у меня настолько замерзли, что прямо-таки одеревенели.

Но вообще-то я был рад, что все так получилось. Матушка-Природа постаралась напакостить на славу, а мы все-таки ей не поддались. На другой день она решила припугнуть нас морозом, подпустила нам ветра в спину, и мы завершили намеченные 40 миль вскоре после завтрака. Кто знает, может быть, невзирая на все свои проделки, она всего лишь милая добрая старушка?

В Садбери мы повстречались с группой «Мэры в движении» — шесть мэров — один из города, а остальные из прилегающих муниципалитетов, — все они решили провести один полный рабочий день в креслах-каталках, чтобы получить более полное представление о проблемах инвалидов. Они узнали много нового, в особенности что касается проблемы доступности.

Конечно же, кругом было полно репортеров и операторов, и вот один из мэров решил, что настало время отправиться в туалет. Он с грохотом кое-как преодолел дверь в общественную уборную. Однако внутри ему так и не удалось найти кабинку, в которой можно было развернуться на кресле-каталке. Въехать в нее он еще мог, но ни развернуться внутри, ни закрыть дверь было уже невозможно. Он долго бился там о стенки и грохотал, после чего в конце концов выбрался наружу. Но по нужде он сходить так и не смог.

Мы провели наше второе рождество в пути в бревенчатой хижине мотеля в Уа-Уа, в провинции Онтарио, — там у нас было все: кухня, камин и роскошный вид из окна на зачарованный зимний пейзаж, которым я мог любоваться, пока мучился от воспаления мочевого пузыря.

«Представляю себе заголовок в газетах, — со смехом заметил Джим Тэйлор, когда он позвонил мне из Ванкувера. — „Рик Хансен не может делать пи-пи в Уа-Уа”».

Утром 23 декабря неполадки с животом и головная боль разыгрались с такой силой, что пришлось вызвать доктора и устроить мне обследование прямо в пути. Он немедленно отправил меня в госпиталь в Уа-Уа. Все прежние страхи и опасения относительно моих травм и того, чем все они могут обернуться для нашего турне, тут же ожили в подсознании и завертелись у меня в голове. И я все чаще задумывался о судьбе Терри Фокса, по мере того как мы приближались к месту, где ему пришлось прервать свой Марафон Надежды. И конечно же, от подобных ассоциаций мне стало как-то не по себе. Может быть, я слишком переусердствовал? Может быть, стоило сделать остановку на девять дней и хорошенько отдохнуть в Торонто? Что со мной, в самом деле, происходит и не может ли это повториться еще раз? Неужели мне придется прервать из-за этого турне?

Журналисты кружили вокруг меня, словно акулы, и мы предприняли дополнительные меры предосторожности, чтобы не допустить никаких неосмотрительных высказываний, а также фотографий или интервью, до тех пор пока не выяснится, что же в самом деле со мной происходит.

Воспаление мочевого пузыря — такой диагноз вынесли врачи больницы. Лечение: антибиотики и покой. Вот вам и счастливое рождество!

У нас была настоящая рождественская елка, мы получили множество разнообразных подарков от знакомых и незнакомых людей, тонны писем, а еще нас ждал сказочный обед, приготовленный Нэнси и Амандой, который был устроен в самой большой хижине мотеля, — дополнительные стулья пришлось принести из других хижин. Потом все схватились за телефоны и начали звонить домой. Все было устроено просто великолепно, но я не мог наслаждаться праздником из-за этого проклятого воспаления. Новый год у нас прошел тоже спокойно — ребята из моей команды отправились на танцы в ближайший кэрлинг-клуб в Тэррас-Бей, а мы с Амандой остались в отеле — решили посмотреть новогоднюю программу по телевизору, наедине предаться воспоминаниям обо всем, что уготовила нам судьба.

О да, чего-чего, а бед на нашу долю выпало немало. Временами мы просто не знали, как долго все это может продолжаться — и вообще, сможем ли мы одолеть этот этап. Местность здесь была холмистая, и мне приходилось крутить колеса при двадцатиградусном морозе. Но теперь, сидя здесь, мы знали, что Фонд Наследия достиг уровня в 5 миллионов долларов, что наш призыв к людям начинал пробиваться к их сердцам, — и еще мы знали, что следующее рождество и Новый год мы будем встречать в собственном доме, в привычной обстановке, где у нас начнется новая, совместная жизнь.

Попробуйте-ка после всего этого представить себе лучшую новогоднюю ночь.

В Онтарио нас ждало еще одно важное событие — для меня оно имело особый смысл, и я надеялся обойтись без лишней шумихи, чтобы вокруг не было журналистов: нам предстояло сделать остановку у памятника неподалеку от Тандер-Бея, в том самом месте, где Терри был вынужден прервать свой Марафон Надежды.

И я в очередной раз с присущей мне наивностью попросил, чтобы эта остановка оставалась в тайне, что я просто хочу провести несколько минут наедине со своим другом. И что же из этого вышло? Кто-то из моих сотрудников обмолвился представителям прессы о моем намерении, причем добавил, что я хочу там побыть один. Они раструбили об этом на весь свет, и в итоге там собрались сотни людей — они напирали на веревочные ограждения, а кругом стрекотали кинокамеры.

Мне с трудом удалось сохранить самообладание. Я хотел полностью проникнуться ощущением присутствия в этом месте. А вместо этого мне пришлось, помимо всего прочего, думать о том, как не потерять контроль над охватившими меня чувствами на виду у всей этой толпы и телевизионных камер. Я задержался там лишь настолько, чтобы успеть взглянуть на статую, прочитать надпись и мысленно обратиться к своему другу. И где бы он ни был в это время на небесах, он меня услышит.