Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Мне был брошен вызов. Я же от него просто отмахнулся. Каждый имеет право на неудачу. Моя же, не в пример другим, подзатянулась. Правда, я выиграл пару гонок на короткие дистанции и титул чемпиона Австралии, дабы мое самомнение сияло с прежней яркостью. Потом тем же летом отправился в Уильямс-Лейк, где вместе с Брэдом и отцом мы двинули на охоту. Я, как обычно, захватил с собой свой тренажер, но так к нему ни разу и не подошел. Чего ради? Ведь я же был на каникулах.

Я проиграл последнюю стометровку Мелу Фитцджеральду на соревнованиях в Монреале. Проигрыш в Бостоне я списал на счет снаряжения. На сей раз я обвинял свои тактические просчеты. На гонки в Оите я вернулся с новым креслом и с неким подобием прежней решимости и проиграл всего две секунды одному немцу по имени Грегор Голембек.

Наконец я начал задаваться вопросами. Вскоре предстоял очередной розыгрыш Оранжевого кубка. Все три раза, что я участвовал в этих соревнованиях, я побеждал, и даже установил мировой рекорд. Я был просто обязан выступить там и на этот раз. И вот я приступил к работе над еще одним новым креслом. Моя нынешняя форма по-прежнему оставляла мне шансы на победу. И я отправился на эти гонки, победителем которых стал Джордж Муррей — он сумел психологически обыграть и меня, и Андре Вигера, и калифорнийского гонщика Марти Болла.

А теперь я хочу разъяснить вам некоторые нюансы гонок на инвалидных креслах. По своему азарту и стратегии они сродни шоссейным гонкам велосипедистов. Сначала все идут тесной группой, помогают товарищи по команде, пристраиваются в хвост, позволяя вырвавшимся вперед гонщикам преодолевать сопротивление воздуха и как бы вести вас за собой, а затем кто-то выскакивает вперед, чтобы в свою очередь возглавить лидерство. В течение всей гонки постоянно приходится оценивать сильные и слабые стороны соперников и соответственно менять собственную тактику ведения гонок. Неотъемлемой частью гонок является ощущение момента, когда надо пристраиваться за лидером, а когда — вырваться вперед.

Итак, перед началом гонок Джордж Муррей — а он, помимо всего прочего, был президентом Международного клуба инвалидов-гонщиков — обращается к нам и говорит, что он не собирается бороться за победу, а намерен всего лишь пройти дистанцию в группе лидеров и показать достаточно хороший результат, чтобы не разочаровать своего спонсора. И вообще, как он сказал, он собирался отстать от группы лидеров примерно после первых 20 миль дистанции.

Ну, а мы, значит, Андре, Марти и я, позволяем ему идти за нами следом — пусть, мол, сидит себе четвертым у нас на хвосте, катит себе без особого напряга и экономит силы. Тем временем я внимательно следил за обоими моими соперниками и считал, что в тактическом плане держу ориентацию под контролем. Прошли 24 мили, а Джордж по-прежнему не отстает. Я немного надбавил ходу, так просто, посмотреть, что он будет делать. Ну, а он, само собой, тоже подналег на колеса и пристроился вслед за мной.

— Джордж, — кричу я ему, — как это понимать?

— Не беспокойся, — отвечает он, нарочито кряхтя и пыхтя. — Сейчас отстану.

Но он не отстал. Наоборот, начал помаленьку выходить вперед. Он совсем не устал. А ведь мы могли оторваться от него на любом этапе гонки. Вместо этого мы позволили ему спокойно идти следом и все внимание сосредоточили друг на друге. А на последних 300 метрах он резко прибавил скорость и обошел меня перед финишем.

Я подкатил к нему, весь кипя от ярости, причем на себя злился даже больше, чем на Джорджа. А получилось так из-за того, что во мне выработалась дурная привычка: я привык побеждать в гонках. Теперь же, после целой серии поражений, я вовсе не собирался проигрывать. В прежние времена, когда я побеждал, я бы ни за что ему не поверил, никогда бы не позволил ему так провести меня. Так что во всем был виноват я сам.

Однако и на Джорджа моей злости вполне хватало.

— Знаешь, Джордж, это просто подло. Подло, и все тут!

Журналистам я сказал, что Джордж выиграл гонку, но потерял друга. Одно дело — выйти на старт и бороться за победу любой ценой, но пускаться на жульничество — это уж никуда не годиться. В общем-то, Джордж лишний раз подтвердил, что в нашем спорте произошли большие перемены: теперь мы действительно ничем не отличались от обычных спортсменов. И кое-кто из нас ради победы был готов пойти на что угодно.

В течение целого года мои результаты не поднимались выше седьмого и четвертого мест. Я хватался за голову и в ярости тряс себя за холку. «Гордости у тебя, что ли, не осталось? — спрашивал я сам себя. — Ты насмехался над спортом, который сам себе выбрал, относился к нему свысока, отказывался воспринимать его серьезно, а в итоге четырежды получил по заднице на четырех различных гонках. Так чего же ты хочешь: быть гонщиком или ползать, как улитка?»

Ответ мог быть только один. Бостон! Я должен победить на гонках в Бостоне, ибо именно там я потерпел первое поражение. И я решил: буду тренироваться так, как никогда не тренировался раньше, и наконец разорву этот порочный круг.

Возможность для этого так и не представилась. Сначала меня постигла катастрофа, а потом — чудо. Чудо, имя которому Аманда…

Оставалось четыре часа до вылета моего самолета в Бостон. Тренировался я на полную катушку и к тому же у меня было новое классное кресло, которое сконструировал Тони Хор. Одно только настораживало: оно слишком капризно вело себя на крутых спусках, слишком трудно поддавалось управлению.

И я решил выкатить на последний пробный пробег, до того как отправиться в аэропорт. Прокачусь всего разок, а потом буду решать — возьму либо его, либо старое кресло, не столь скоростное, но более надежное. Наверное, я в глубине души понимал, что поступаю довольно глупо, поэтому впервые в жизни надел шлем.

Думаю, я шел вниз по склону со скоростью примерно 30 миль в час, когда кресло внезапно заходило ходуном. Колеса начали «гулять», оси с треском надломились, колеса встали поперек хода, я же, инстинктивно прикрыв голову левой рукой, вылетел из кресла — и как грохнусь! Моя левая рука очутилась под головой и вывернулась в каком-то немыслимом положении. Я попытался вытащить ее, но она меня не слушалась. Плечо было вывихнуто. Нос распух. Губа была проткнута зубом насквозь. Спасибо шлему: пострадали все части тела, на которые не распространялась его защита.

А в голове у меня вертелась одна-единственная мысль: я должен не опоздать на самолет! Приехала «скорая», и меня отвезли в больницу, где угостили коктейлем из валиума и димедрола — влили кубиков сто, не меньше: видно, забыли, что ноги-то у меня, как щепки, а значит, весу во мне меньше, чем кажется, и успокоительного мне тоже требуется меньше. Плечо мне поставили на место. Я не ощутил ни малейшей боли. И когда Стэнг и кое-кто из ребят приехали, чтобы забрать меня домой, я все еще плыл на волнах высочайшего кайфа.

— Ну ладно, ребята, поехали, — сказал я с улыбкой наркомана. — Мы еще можем успеть на самолет.

— Рик, — как бы успокаивая меня, говорит Стэн. — Ну куда тебе соревноваться? Ведь ты даже штаны натянуть не можешь.

— О’кей, тогда оставьте меня на какое-то время в покое. А я немного прикорну на кроватке.

— Да неужели? Интересно знать, а как ты собираешься выбираться отсюда?

Вот тут-то до меня все дошло. Бостон накрылся, а вместе с ним, возможно, и вся моя карьера, не говоря уже о небольшой увеселительной прогулке вокруг света, мысль о которой потихоньку вызревала у меня в голове. Единственным местом, куда мне оставалось отправиться, было реабилитационное отделение госпиталя Дж. Ф. Стронга. Казалось, передо мной вновь начинают прокручивать уже однажды виденный фильм.

Я понимал, что со мной случилась неприятность, тем не менее решил использовать создавшееся положение наилучшим образом.

— Я останусь у вас лишь при одном условии, — сказал я доктору Сэнди Пинкертону, — а именно: вы должны дать мне самую хорошенькую и самую квалифицированную девушку-физиотерапевта.

— Нет проблем, Рики, — отвечает он.

«Да уж, конечно, — подумал я про себя. — Небось дадут какую-нибудь девяностолетнюю старуху».

Первой, кого я увидел, когда меня ввозили в дверь отделения, была довольно пожилая и грузная врачиха-физиотерапевт. «Вот она, моя милашка, — сказал я себе. — Наверняка меня прикрепят к ней». Потом я огляделся вокруг и увидел такое, что аж остолбенел.

«Ну и ну! Ты только посмотри на нее! Да ведь это же писаная красавица!»

— Поехали, Рики, — сказал Сэнди. — Я хочу познакомить тебя с твоим врачом.

И он подтолкнул мою каталку, чтобы подвезти меня к этому прелестному созданию. Ну и ну! Таких девушек просто не бывает наяву. Уж во всяком случае, для меня, при моем-то «везении». Но тем не менее все было именно так.

— Рики, — говорит Сэнди. — Я хочу тебя познакомить с Амандой.

В самую точку!

Аманда Блекмор (вскоре ей предстояло вновь вернуть себе девичью фамилию Рейд). Высокая, рыжеволосая, с веснушками, красавица, к тому же умница — и замужем. Во всяком случае, мне это о ней рассказали. И вот однажды я сам спросил ее. Она мне ответила, что, действительно, еще состоит в браке, но уже приступила к оформлению развода и что дело со скрипом, но идет. Я аж язык прикусил. А что делать? Не мог же я заорать, сидя перед ней: «Ура! Вот здорово!»

С самого первого дня Аманда стала для меня подлинным чудом. Доктор Пинкертон отдал меня не просто на попечение красивой девушке, нет, он вручил меня в руки первоклассному врачу-физиотерапевту, который к тому же оказался красавицей.

Это было нелегкое для меня время. Травма плеча затронула не только нерв, но и кость, и врачи поговаривали, что, возможно, для укрепления сустава в него придется вставить стальную спицу. И еще мне сказали, что придется отложить тренировки до сентября. Отборочные соревнования к показательным гонкам на 1500 метров во время Олимпийских игр в Лос-Анджелесе должны были состояться в июне, затем предстояло первенство мира в Стоук-Мандевилле, а уж затем и сама Олимпиада, если бы, конечно, меня включили в команду. Как видите, дел у меня хватало.

— Конечно, — отвечает мне мой врач. — А еще тебе предстоит прожить всю оставшуюся жизнь. И что будет с тобой лет в пятьдесят-шестьдесят, если ты сейчас натворишь что-нибудь необратимое?

Во всем этом было лишь одно спасительное утешение: Аманда умела слушать, и я в любую минуту мог выговориться перед ней.

— Ничто в жизни не дается само собой, — однажды сказала она мне. — За все приходится сражаться. Не знаю и ничего не могу тебе сказать относительно операции и по поводу спицы. Будем продолжать работать, а там время покажет, как все повернется.

Мы продолжали работать над плечом, и о чем только при этом мы не говорили. Она начала приходить по выходным, чтобы проводить со мной дополнительные лечебные сеансы. Как истинный профессионал, она с повышенным вниманием относилась к своему пациенту, но, по-моему, мы оба понимали, что во всем этом было нечто еще.

И вот это было самым мучительным. Семейные проблемы были тому причиной или что еще, но она явно зашла за рамки чисто формальных отношений. Я слишком глубоко ее уважал, чтобы взваливать на нее еще и этот дополнительный груз. Кроме того, к тому времени мне стало понятно, что всемирное турне на кресле-каталке вышло на стадию предварительной разработки, даже если этот план и зрел главным образом у меня в голове. Я знал, что так или иначе я эту затею осуществлю, причем в недалеком будущем.

Времени, чтобы устанавливать близкие взаимоотношения, у меня не было, даже если Аманда и была к этому готова. «Так что забудь об этом, Рик, — сказал я себе. — Забудь, и точка!»

Однажды Аманда зашла ко мне после дежурства. Она была на нижнем этаже на совещании и просто заглянула навестить меня. Внезапно сердце у меня забилось как-то учащенно. Она стояла передо мной, улыбалась, а я вдруг взял и сказал: «Задерни занавески».

Она их задернула, а я привлек ее к себе и поцеловал. А потом сказал, что мечтал об этом с первого дня, три недели назад, когда оказался в больнице. И еще сказал, что хочу как-нибудь встретиться с ней и пригласить поужинать со мной. А потом она ушла.

Уверен, со стороны люди замечали, что между нами что-то происходит. До того стремления к каким-то постоянным связям у меня не было. Распри между моими родителями накрепко отбили у меня охоту к брачной жизни. Я исполнился твердого намерения не жениться, пока не встречу идеальную девушку. И конечно же, это произойдет нескоро, но уж коли такое случится, то раз и навсегда, на всю жизнь. И уж ни за что на свете я не собирался заводить роман, в особенности в ту пору моей жизни.

Время от времени мы отправлялись поужинать вместе, стараясь при этом делать вид, что в этом нет ничего особенного. Но взаимное влечение росло. Ко времени, когда меня выписали из госпиталя, нам удалось заложить прочную основу взаимопонимания и уважения. Мы могли разговаривать друг с другом о чем угодно или просто ни о чем. Я не стеснялся посвящать Аманду в свои страхи, рассказывал ей о предстоящем турне, вообще обо всем, что приходило мне в голову.

А затем меня выписали, и я уехал. Я снова мог двигать рукой. Я был не в форме, но отборочные предолимпийские соревнования должны были состояться в Нью-Йорке, их перенесли на последнюю неделю июня, и отказаться от участия в них я просто не мог.

Мне немного повезло, Андре Вигер оказал мне огромную и великодушную помощь, дав кое-какие советы по части тактики во время главного заезда, и я сумел войти в команду, одолев дистанцию за время на одну целую и одну сотую секунды быстрее установленного. Я был вне себя от счастья. Глаза заволакивали слезы. «Ах, если бы здесь была Аманда», — только и думал я. Ведь только благодаря ее опыту и дару врачевателя, чуткости и умению ободрить я и оказался здесь. И это была ее победа не в меньшей мере, чем моя. В одиночку мне этого было бы ни за что не осилить. Я здорово покалечился, но сумел вернуться, а теперь передо мной открывалась новая возможность: впереди был целый месяц, чтобы подготовиться к мировому первенству в Стоук-Мандевилле, а затем двухнедельный перерыв перед показательными выступлениями на Олимпиаде. Может, мне и в спорте удастся восстановить утраченные позиции, так же как с помощью Аманды удалось поставить на место мое плечо.

Я отправился в Стоук-Мандевилл ни в физическом плане, ни в смысле технического оснащения не готовым к соревнованиям, зато преисполненным счастья от возможности участвовать в них и победил в заезде на 1500 метров, опередив и тактически обыграв Питера Троттера на одну и одну сотую секунды, а он взял реванш и обогнал меня на полсекунды на дистанции 5000 метров. Оставался марафон, в котором участвовали все ребята, которым когда-либо удавалось побеждать меня: здесь были Кнауб, Фитцджеральд, Муррей и Голембек. Я страстно ждал этой гонки, но больше всего я хотел хорошего личного результата, чтобы всем стало понятно, что я вернулся и что это всерьез и надолго.

Это была великолепная гонка. Мел и я унеслись вперед так далеко, что все остальные исчезли из виду, а потом начали вести борьбу между собой — поочередно брали лидерство и при этом сохраняли достаточно большой отрыв, чтобы остальные не пристроились нам вслед; так продолжалось до самого стадиона. Публика вопила. Настала очередь Мела лидировать, а силы у нас обоих были на исходе.

На тренировках я ни разу не проходил дистанцию длиннее 20 миль. И сейчас после восемнадцатой мили в руке появилась ноющая боль. Я не был уверен, что плечо выдержит такую нагрузку. «Держись! — то и дело повторял я про себя. — Держись!» До финиша оставалось совсем немного.

— Еще чуть-чуть, последние 100 метров! — вырвалось у меня.

— Верно, — ответил Мел.

И так оно и было: два близких друга, мчащихся колесо в колесо, голова в голову к финишу, а я еще успеваю обдумывать, как он сумел обойти меня на финише в Монреале. И вот теперь каким-то немыслимым образом я сумел опередить его у самой ленточки.

Так я окончательно вернулся в спорт и теперь понимал, что никогда впредь не позволю себе относиться к нему свысока. Победа в Стоук-Мандевилле была вторым по счету замечательным событием, происшедшим со мной в тот год. Третьим стал Лос-Анджелес, где из темного тоннеля я вырвался на залитый солнцем стадион и на глазах 80 тысяч зрителей вписал свое имя в летопись состязаний спортсменов-инвалидов: это была первая в истории Олимпийских игр показательная гонка инвалидов-колясочников. Наступит такой день, подумал я, когда такие гонки будут проводиться всерьез, когда они станут олимпийским видом спорта в полном смысле этого слова. Надеюсь, что я тоже смогу в них участвовать.

Но главное событие все-таки произошло в Ванкувере. Целое лето я не уделял Аманде достаточно внимания, а через несколько месяцев мне предстояло отправиться в дальнее странствие на целых полтора года. Всю дорогу домой я мучился вопросом: и все-таки как же мне быть с Амандой?

Глава 5
«КУДА ЭТО ТЫ СОБРАЛСЯ? И НА ЧЕМ?»

Вначале все казалось проще простого. Трудное дело, это точно, и без всяких гарантий на успех, но в целом всего лишь серия марафонских заездов в кресле-каталке, как бы связанных в одну цепочку, а ведь он был лучшим в мире марафонцем, не так ли?

Его друзья на этот счет придерживались иного мнения.

«Когда он впервые поделился со мной, — вспоминает Дон Алдер, — первым, что пришло мне на ум, были слова «смирительная рубашка». Мне действительно показалось, что он свихнулся. Но, поразмыслив, я согласился сопровождать его. Почему? Сам не знаю. Просто я знал Рика. Если кто и мог такое осилить, так только он».

Аманда Рейд помнит буквально ту минуту, когда он впервые заговорил с ней об этом.

«Он лежал на койке в госпитале Дж. Ф. Стронга, растянувшись на спине и раскинув руки в стороны. Мы занимались его плечом, пытаясь привести его в порядок к Олимпийским играм.

«У меня появилась одна идея, — сказал Рик. — Я собираюсь отправиться на своем кресле вокруг света». Я лишь молча посмотрела на него.

«Очень мило», — затем ответила я.

А что еще я могла сказать? Этот сумасшедший даже толком не знал, успеет ли он поправиться к Олимпийским играм, а уже строил планы о кругосветном путешествии».

Даже если Хансен и замечал, что его идея не вызывает бурю восторгов, это его не обескураживало. Голова его была занята другим.

Он работал над реализацией своей идеи начиная с января 1984 года, и вот теперь, в марте 1985 года, все его организационные усилия были на грани краха, денег едва хватало, чтобы команда могла добраться до Лос-Анджелеса, не говоря уже о кругосветном путешествии. Каждый поворот колес его каталки лишь отдалял Рика от тех организационных начинаний, в успех которых он почти или даже совсем не верил. В известном смысле он как бы передоверил свою жизнь другим людям, причем людям, в которых он не был до конца уверен. Он не знал, сумеют ли они создать нечто цельное и жизнеспособное или же ему придется, едва начав, прервать турне и поворачивать назад из-за нехватки средств откуда-нибудь из-под Лос-Анджелеса, Сан-Франциско или из песков Аризоны.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что вся эта затея просто-таки обречена на провал. С самого начала турне «Человек в движении» отличала организационная разобщенность и страшная разрозненность усилий, поскольку турне как таковое началось раньше, чем произошло окончательное формирование организационных групп поддержки — одной в родном городе Рика и одной передвижной — в пути, а те, кто в них участвовал, не имели ни малейшего представления о действиях другой стороны.

И дело вовсе не в том, что Хансен как бы «проглядел» организационную сторону турне. Он понимал, что необходимы спонсоры, что вся его команда должна состоять из двух групп: одна дома и другая — сопровождающая его в пути. Не говоря уже о целой армии групп поддержки, о количестве которых можно было только гадать, — они потребуются в каждом городе и населенном пункте каждой из тридцати четырех стран, через которые он собирался проехать. Возможно ли вообще столь длинное путешествие? Ведь все его ресурсы ограничивались креслом-каталкой, способностью бросить вызов самому себе и собственными руками крутить колеса все 24 тысячи 901 и 55 сотых мили. И зачем было так усложнять жизнь?

Что касается материального обеспечения — это был сущий кошмар. Что нужно брать в дорогу пяти людям, которые собираются путешествовать в течение девятнадцати месяцев, при условии, что все должно поместиться в одном доме на колесах? Какие средства обеспечения безопасности, медицинское снаряжение, какие приспособления для тренировок или одежду? Какие продукты питания? Как распределять нагрузки в те дни, когда Рик будет преодолевать путь на своей каталке? Как организовать группы поддержки и места стоянок вдоль маршрута? Как договориться с городскими властями и полицейскими управлениями штатов Западного побережья, а также внутренних районов США? (О, боже! А что будет в Европе и Азии?) Как выяснить, где можно, а где нельзя проехать на каталке? Как организовать полицейские эскорты, чтобы Хансена вместе с его креслом автомобили попросту не снесли с дороги? Как быть с запасными колесами и втулками, чтобы все не истерлось и не износилось через два-три месяца?

Да, и еще — ломая голову над всеми этими вопросами, нужно было искать компании-спонсоры, способные предоставить сумму в 750 тысяч долларов наличными или в виде услуг, чтобы не пришлось черпать деньги из Фонда Наследия.

Казалось, что дело готово обернуться крахом. Наперекор сомнениям Хансен старался успевать всюду одновременно, тренировался и одновременно чувствовал себя эдаким Мальчиком-с-Пальчик, сбившимся с пути. Битва грозила быть проигранной. 21 марта — день начала турне — стремительно надвигалось, и не было никакой возможности подготовиться к этой дате. Не хватало ни денег, ни времени, и вообще многое было не сделано, но ему уже пришлось однажды отложить старт, и он был готов поклясться, что вновь этого не допустит.

Оглядываясь на недели и месяцы подготовки, он со вздохом вспоминал свой рассказ спортивному журналисту в Ванкувере в декабре 1984 года, когда он признался, что проблемы организации сжимают его со всех сторон, словно стальным обручем.

«Для нас пути назад нет! Если Тиму, Дону и мне придется отправиться в дорогу на «жуке-фольксвагене», прихватив с собой три спальных мешка и забросив кресло в багажник, значит, так тому и быть. А кресло свое я все равно вокруг Земли прокатаю, и точка!»

Теперь он представлял себе все гораздо яснее. Куда как яснее!

Идея о кругосветном путешествии на каталке вовсе не осенила меня внезапно в одно прекрасное утро. Проект турне «Человек в движении» зародился у меня в голове давно, еще в те дни, когда я покинул госпиталь Дж. Ф. Стронга и отправился домой в Уильямс-Лейк. Тогда, конечно, я и думать не думал о сборе средств и прочих заботах и представлял себе это лишь как чистое испытание моих физических возможностей.

Вначале это было подобно ребячьей мечте, когда ты, бывало, лежишь на траве, смотришь на Луну и воображаешь, как когда-нибудь полетишь туда. Потом, когда мое внимание сосредоточилось на марафоне и я в какой-то мере вкусил радость успеха, я понял, что и физически и эмоционально могу осилить кругосветное путешествие на коляске. Если, конечно, захочу. Ну, а дальше что?

Ясное дело, мы могли двинуться в путь в домике на колесах и с одной палаткой и путешествовать с удобной для нас скоростью. Но стоило ли выбрасывать три года из моей жизни? Я делал свою дипломную работу по физическому воспитанию и принимал участие в международных соревнованиях по различным видам спорта для инвалидов-колясочников. И я вовсе не собирался бросать все это ради того, чтобы, вернувшись домой, сказать: «Ну вот, я и прокатился вокруг мира! Тоже мне, большое дело!»

А затем, в 1980 году, объявился со своим Марафоном Надежды Терри Фокс. Он собирался отправиться в путешествие через всю Канаду, чтобы привлечь внимание к страданиям раковых больных и способствовать созданию фондов на проведение исследований по борьбе с раком. Лично для себя он ничего не добивался. Он страдал раком, болезнь отняла у него ногу, и теперь он намеревался нанести ей ответный удар. Так оно на самом деле и было: сведение личных счетов между одним молодым человеком и страшной напастью, обрушившейся на него. Он намеревался драться один на один. Он хотел показать людям, что победа возможна, и одновременно собрать средства и воодушевить остальных, чтобы они чувствовали себя более боеспособными в борьбе с раком, — в борьбе, которая в один прекрасный день должна завершиться полным истреблением этой болезни.

Мне приходилось слышать и читать, что рак одержал над ним верх. Это неправда. Недуг одолел лишь его тело. На этот раз болезнь вновь накинулась на него и нанесла предательский удар, заставив прекратить марафон спустя пять месяцев, а в конечном итоге и забрав его жизнь. Но рак не победил. И своей жизнью и даже смертью Терри сумел добиться того, что задумал: он объединил канадцев в общей борьбе, невиданной по своей сплоченности. Деньги потекли рекой и продолжают поступать по сей день, потому что каждый год во время памятных шествий и на прочих мероприятиях по сбору средств люди отдают дань памяти борцу, сражавшемуся до последнего.

Мне не раз доводилось во время тренировок выезжать на дорожку вместе с Терри. Он был моим другом и товарищем по команде. И я имел некоторое представление о том, что ему приходилось переживать, когда он сидел в кресле-каталке. И, видя реакцию людей как до, так и после его смерти и понимая, как много добра принесла нам всем его мечта, я понял, что и в моей мечте есть нечто такое, чего я сразу не распознал.

К тому времени я успел поговорить со многими инвалидами, которых встречал во время своих путешествий, и понял, что всем нам противостоят одни и те же барьеры, как физические, так и психологические. И вот теперь я убедился, какое колоссальное воздействие оказал Терри тем, что привлек внимание всего мира к нашим проблемам. Я всегда активно участвовал в кампаниях по сбору средств. Мне доставляла радость возможность помогать другим. Сознание того, что я способен оказывать помощь, благотворно действовало на мое настроение. Именно поэтому, в частности, я и занялся преподавательской деятельностью, поскольку любил работать с ребятами и еще потому, что это давало ощущение, что ты чем-то делишься с ближним. А что, если я продолжу дело, начатое Терри, сделаю его главной целью всего путешествия вокруг мира на каталке, сам стану как бы носителем или живым воплощением его идей и таким образом сумею помочь инвалидам во всем мире?

Потенциальный эффект такой идеи был просто ошеломляющим. И еще я подумал (дальше этого у меня воображения не хватило): может быть, я сумею собрать средства для тех, кто стал инвалидом вследствие травмы позвоночника, на исследования, лечение, а также на специальные реабилитационные программы и организацию спорта на колясках. Вот тогда-то я впервые задумался о предстоящем турне не как о чем-то, что я могу, а как о том, что я должен сделать. Я сам поставил перед собой эту цель, сам воздвиг гору, вершину которой должен был покорить. Только теперь у меня были более веские причины для подобного восхождения.

И все же во всей этой головоломке отсутствовало одно звено. Нам нужно было мощное средство, чтобы открылись все двери и границы, нужна была поддержка и помощь организационной группы, причем такого статуса, чтобы само ее участие гарантировало нам соответствующее отношение со стороны правительств других стран при получении виз и утверждении маршрутов. Нам нужна была поддержка со стороны организаций инвалидов. Нужно было решить сотни других задач, если вся эта затея должна была стать чем-то более важным, чем прогулка вокруг света в инвалидном кресле. И если бы не воля случая, благодаря которой в декабре 1983 года состоялось знакомство с Биллом Макинтошем, сотрудником компании «Найк» по производству спортивного снаряжения, мы могли бы так никогда и не найти необходимого нам средства.

Я познакомился с Биллом во время марафонских гонок. Он и сам был гонщиком, а благодаря своим связям с компанией «Найк» он играл важную роль во всех крупнейших соревнованиях независимо от того, участвовал он в них сам или нет. Мы очень близко подружились. Когда я начал побеждать на крупных соревнованиях, он прикрепил ко мне личного советника по финансовым вопросам и вообще внимательно следил за моей карьерой. И вот с ним связалась одна туристская фирма с острова Ванкувер, пытавшаяся заручиться финансовой поддержкой для спортсмена-колясочника по имени Эл Хоуи — он собирался совершить пробег на кресле-каталке вокруг света с целью рекламы — чтобы привлечь население этого острова к участию в предстоящей всемирной ярмарке «Экспо-86». Билл высказал предположение, что моя кандидатура может оказаться более интересной для прессы, однако фирма настаивала на Хоуи — явно из-за его связей с провинцией Виктория, — и на том их спор закончился.

«А кстати, — как бы ненароком заметил Билл, — ты никогда не задумывался о том, чтобы объехать на каталке вокруг света? По-моему, это тебе по силам, а поскольку приближается «Экспо» — а это как-никак всемирная ярмарка, посвященная теме транспорта и средств связи, — можно попытаться уговорить ее организаторов сделать тебя их представителем во время мирового турне. Это достаточно сильная организация, и у нее есть необходимые связи с другими странами, которые тебе могут понадобиться, и, кроме того, они могут помочь и деньгами». Ну, прямо «не в бровь, а в глаз»! Вот так мы и нашли последнее звено. Тим подключился к работе почти сразу же после моего разговора с Макинтошем. Мы подолгу с ним беседовали о том, как все это осуществить, раз уж я действительно решился на такое. Как организовать тренировки, физиотерапевтический курс во время пути, какое нам понадобится снаряжение и сколько людей? Сумеем ли мы найти достаточно чокнутых, способных решиться отправиться с нами в путь? Мы поочередно формулировали каждую такую проблему, находили ей решение — по крайней мере нам так казалось, — переходили к следующей. Мы решили, что отправимся в путь в доме на колесах, в котором мы также будем и ночевать. Решили остановиться на трех ребятах: Дону Алдеру поручалось следить за снаряжением, Тиму — за материально-техническим обеспечением, моему брату Брэду — готовить пищу, и всем троим по очереди — вести машину, а также выполнять все другие работы, которые потребуются в пути. Кроме того, нужны были сотрудники для оффиса в нашем родном городе, обеспечивающие постоянную связь и поддержку. Мне же оставалось только катить свою каталку.